Иситнофрет книга первая Принцесса Египта Глава 17

ГЛАВА 17

И вот всё прошло.
Длинная, тягучая церемония подписания свадебного контракта, казалось, не имела конца. Джати гнусаво бубнил, нагоняя на присутствующих нестерпимую скуку. От жары и густого, удушающего цветочного аромата люди пребывали почти в обморочном состоянии, но джати, словно не замечая этого, продолжал медленно, с нарочитой важностью разворачивать церемониальный папирус. Его уже начинали ненавидеть.
Затем последовала бесконечная вереница поздравлений и даров. Каждый стремился распушить свой павлиний хвост, произвести впечатление, припасть к ногам фараона и витиевато прославить молодых.
Подарками был устлан весь пол вокруг новобрачных.
Наконец это «наказание Ра» завершилось, и начался пир.
Яства, музыка и танцовщицы оживили колышущуюся, полуобморочную толпу гостей. До зажжения лампад чопорная знать, не привыкшая к излишествам возлияний и яств, ещё держала себя в руках. Но когда масляные светильники вспыхнули и их дрожащий свет заплясал на фресках, оживляя стены, праздник вошёл в свой апогей.
Вино полилось рекой.
Кухню едва не подпалили, в спешке готовя всё новые блюда — они исчезали мгновенно.
Музыканты и танцовщицы неистовствовали, наполняя зал огненными ритмами, столь не похожими на привычную торжественную размеренность.
И только два человека оставались неподвижными, словно изваяния.
Первым был Великий и Вечный. Казалось, он, как и подобает фараону, сохраняет величественное достоинство и не участвует в общем веселье. Но никто не знал, что в этот самый момент его терзала невыносимая боль в дёснах. Он не мог ни есть, ни говорить, ни даже шевельнуться без муки.
Вторым изваянием была Иситнофрет.
Она оставалась такой же каменной, как и в последние дни, — прекрасной статуей на собственной свадьбе. Все воспринимали это как подобающую невесте скромность. Но нам известно, чем это было на самом деле.
Пир шумел, переливался смехом и музыкой, а юная женщина, наполненная горечью одиночества и отчаяния, сидела неподвижно, с ощущением каменной стелы внутри.
Она умерла.
Кто теперь будет жить вместо неё? Кто эта принцесса, которая продолжит её жизнь? Близких ей людей здесь не было. Брат и отец — в земле мёртвых. Няне-рабыне не было места на пиру высших особ. Подруга — и та скрывалась где-то за колоннами, не имея возможности приблизиться.
Неожиданно перед взором Иситнофрет предстал Хаэмуас — старший брат Мернептаха, верховный жрец Птаха, самый молодой из всех, когда-либо носивших этот титул. Ему было около тридцати. Он пользовался всеобщим уважением и любовью и считался одним из возможных претендентов на престол.
Иситнофрет всегда относилась к нему с почтением. В детстве, когда Моисей брал её с собой на охоту или на прогулки по реке, их нередко сопровождали братья Мернептаха — Хаэмуас и Рамсес. Три брата были тесно связаны между собой. Ранняя смерть их матери, Великой Иситнофрет, сплотила их ещё сильнее, а военные походы рядом с отцом научили беречь друг друга.
Мернептах оставил военную службу недавно и по собственной просьбе стал писцом. Рамсес по-прежнему командовал частью войск и часто заменял отца в походах. А Хаэмуас… Он был иным.
Ещё ребёнком, в пятилетнем возрасте, он впервые увидел войну — в походе на Нубию. И этого оказалось достаточно. Ужас увиденного навсегда отвратил его от ратного пути. Его Ка не принимало кровь как средство укрепления государства. Оно отторгало способ укрепления государства за счёт страшной гибели людей с обеих сторон. Хаэмуас так и не принял теорию доблестной смерти в сражении. Здравый смысл подсказывал ему, что человек может добиться большего для блага государства, будучи живым, будь то раб или сын фараона. Он видел смерть — и знал её цену.
Ему хватило того, что он увидел собственными глазами, как погиб его старший сводный брат Амонхерхопшеф, первенец и наследник отца. Амонхер был кумиром маленького Хаэ, как звала его мать. Эта смерть потрясла его и похоронила идею быть великим полководцем.
Что-то стало происходить в его светлой голове, и в неполных одиннадцать лет он сообщил отцу, чтобы тот больше не ожидал от своего сына Хаэмуаса ратных подвигов и что он оставляет «кровавую карьеру». Хаэмуас принял сан жреца-послушника бога Птаха.
Отцу понравился выбор сына.
В небывалые сроки, за какие-то девять лет, царевич стал верховным жрецом Птаха. Таким назначением Рамзес Второй пытался усилить мемфисское жречество Птаха, чтобы уравновесить непомерную мощь фиванской жреческой иерархии Амона, которая слишком гордо держала свою голову и претендовала на фактическое управление страной, попирая права фараона.
Сын вёл очень осторожную и мудрую политику, хотя к тому времени его лет было всего двадцать. Хаэмуас быстро завоевал уважение жречества и своим авторитетом постепенно уравновесил эти, казалось бы, неравные силы.
Иситнофрет не ожидала, что в этом шуме кто-то обратит на неё внимание. Она словно очнулась, когда жрец подошёл и произнёс:
— Я рад приветствовать новую сестру и носительницу имени моей матери, которой мне так недостаёт. — Он поклонился — с достоинством и почтением. Его голос был мягок.
И в сердце Иситнофрет впервые за долгое время вошёл покой. Она не смогла ответить сразу. Лишь глаза расширились в изумлении.
— Великая Исида порадовала нас этим даром, соединив Вас с моим братом. Нам Вас не хватало.
Она попыталась встать, но он мягко остановил её:
— Ваше Высочество, Вам не надо вставать, я уже счастлив, что Ваши взоры направлены на меня. Я буду денно и нощно молить Птаха за Ваше благополучие.
И тогда «статуя» заговорила:
— Ваше высочество, не преувеличивайте моих достоинств, они не выше Ваших. Просто когда боги пишут папирус жизни, то они знают нас задолго до нашего появления и не допускают никаких случайностей. Вы и я не случайны здесь. И сегодня мы разворачиваем и читаем этот папирус. — Иситнофрет мягко улыбнулась, вспомнив, что Бентришур постоянно так говорит. Но из уст этого человека эти слова прозвучали совсем по-другому, без таинственности, но со вселяющей уверенность правдой.
— Ну вот Вы, наконец, улыбнулись. Рад.
— Слова, что Вы сказали о папирусе, постоянно повторяет моя подруга, жрица Исиды.
— Она мудра, Ваша подруга.
— Да. Это та, которая вернула к жизни мою царицу.
— Слышал. Исида — величайшая из богинь! Дочери её несут с честью имя своей покровительницы. Держитесь таких друзей. Боги дают нам их не зря. — Он подошёл ближе к трону Иситнофрет. — На нашем пути по этому миру друзья — глаза и уши богов. Их руками боги дают нам своё благословение. И я хочу предложить Вам свою дружбу. — Хаэмуас протянул руку. — Я верю, что этим самым выполню свой долг перед богами.
— О великий жрец, разве достойна я такого подарка от богов?
— Вы любимица Исиды, даже Ваше имя этому подтверждение.
— Исида меня… — Она хотела сказать «предала», но не решилась трогать этот вопрос в этой обстановке и среди этих людей. Она только потупила взор и отвернулась, чуть не плача.
— О дитя, я вижу, Ваше Ка в смятении. Что за кручина заставляет отворачивать Ваше лицо от меня? — Она пыталась что-то промычать, но остановилась, чтобы не разрыдаться сейчас при всех. Чуткий Хаэмуас, видя состояние девушки, промолвил: — Я прошу у Вас прощения за столь неосторожное вторжение. Впредь я буду более аккуратен. — Иситнофрет качнула головой, слова застряли в горле, как кляп во рту. — Я буду ждать Вас всегда у себя в храме в Мемфисе.
Жрец Птаха с уважением поклонился и отошёл от Иситнофрет.
За этой сценой внимательно наблюдал фараон. Его трон возвышался в нише, всего в нескольких локтях от тронов сына и его невесты, словно сам он находился чуть в стороне от общего движения, но видел и понимал всё. Мернептаха не было на месте — он веселился с братьями, растворившись в шуме праздника. Быть может, именно поэтому Хаэмуас и позволил себе подойти к Иситнофрет, чтобы поговорить с ней наедине.
Прозорливый старик сразу понял, почему невеста столь нелюдима. В отличие от многих, его интересовала не только внешняя сторона происходящего — его интересовала она сама. Он подозвал слугу и велел подвести невестку к себе.
Превозмогая боль, что терзала его тело, он заговорил:
— Ты вовсе не рада, о дочь Исиды… Этот свадебный контракт жжёт твои руки? Значит, мой сын ослеплён твоей красотой и оглушён стуком собственного сердца, но твоего он не слышит…
Глупо было притворяться, будто всё идёт так, как должно. Иситнофрет не сомневалась в прозорливости Рамзеса.
— Ваше Величество… Амон-Ра даровал Вам видеть сердцем то, что не видят глаза. Вы правы… Я не была посвящена ни в замыслы Исиды, ни в волю Её Величества Великой Царицы Меритамон… и тем более — в намерения Вашего сына. Точнее… — она запнулась, — эти намерения со мной не согласовали… — Глаза девушки снова предали её: слёзы, как коварные свидетели, выдали смятение души.
— Тебе не следует роптать, дочь моя, — мягко произнёс фараон. — Прими этот день как благословение богов и оставь печаль за его порогом. Великий Ра вновь взойдёт завтра, чтобы осветить твоё лицо днём новой жизни. Не противься богам. Слёзы способны прожечь сердце — не дай им разжечь в нём огонь противления. Убеди свои глаза сменить слезу на улыбку.
Он сделал паузу, пристально вглядываясь в неё.
— Ты принцесса теперь. И должна учиться жить не для себя и не по своему благоволению. Муж твой и господин не должен утяжелять своё сердце твоей печалью.
Правитель Верхнего и Нижнего Нила говорил с невесткой без тени холодной назидательности. В его голосе звучали участие и мягкая, почти отеческая забота. Иситнофрет не ожидала такого обращения от Великого. Это было не повеление — это было наставление.
— Я безмерно благодарю Вас, о величайший из фараонов, — девушка низко преклонилась перед ним, не скрывая искреннего трепета. — Я положу Ваши слова в своё сердце и буду держаться их, как путеводной звезды в безбрежном море.
— Дитя… ты учишься быстро, — тихо произнёс Рамзес. — Я начинаю понимать, почему мой ветреный сын остановил свой взор именно на тебе. Великая Исида даровала тебе то, что может уравновесить его и сделать его достойным слугой моей страны. — Он медленно кивнул. — Я даю тебе моё благословение. Будь достойной дочерью дома фараона.
— Я обещаю… — тихо ответила она. — Я буду Вам преданной дочерью.
Фараон в знак одобрения приложил руку к сердцу и отпустил невестку едва заметным жестом. Боль вновь напомнила о себе — настойчивая, неотступная. Она гнала его прочь, в покои, где можно было укрыться от мучения. Но уходил он с успокоенным сердцем. Ему нравилась эта девочка. Он чувствовал: будет наблюдать за ней. Вертопрах Мернептах, быть может, наконец ощутит под ногами твёрдую почву вместо вязкого ила своего сумасбродства. Эта девочка сможет натянуть поводья его шальной колесницы и удержать её на пути. Только бы Ра был милостив к ней… Только бы Исида не оставила её…
Рамзес удалился без прощаний, лишь жестом повелев джати не поднимать шума о его уходе.