Призрак Одетты. Глава 1. Лола

Яков — тридцатилетний предприниматель и поэт в душе, давно уставший от поверхностных отношений. Лола — девушка, которая всеми силами пытается завоевать его внимание. Но настоящая близость приходит не через кокетство, а через строки — однажды под его стихотворением в соцсетях появляется ответ Лолы, тонкий, пронзительный, живой. Начинается переписка в стихах.

Яков увлечён... Но на свиданиях с Лолой — скука и тишина. Она не говорит о поэзии. И тогда он начинает подозревать: та, чьими стихами он так восхищён, — не Лола.

Это история о любви к голосу, которого не видно. О девушке, в которой живут двое. О поиске подлинного чувства — даже если оно спрятано за маской.

Якову предстоит раскрыть загадку своей возлюбленной — тайну, сокрытую глубоко в её прошлом. Чтобы достичь истины, ему придется окунуться в тёмные воды воспоминаний, наполненных загадками, болью и печальными событиями.

ГЛАВА 1. ЛОЛА

— Мама, познакомься, это мой друг Яков. Я тебе уже немного рассказывала о нём. Яков, это моя мама, Анна.
Анна первой протянула худую руку, которая тут же утонула в широкой ладони молодого человека.
— Добро пожаловать, — мягко поприветствовала она, кутая плечи в длинный расписной шёлковый платок. — Лола действительно много о вас рассказывала.
Яков натянуто улыбнулся, даже не пытаясь сделать вид, что ему приятно услышанное. Подобные ситуации не были для него в новинку. Он никогда не понимал, почему женщины с таким упорством стремятся познакомить своего мужчину с родителями, и особенно с матерью. Последний раз он оказывался в подобной абсурдной роли три года назад, благодаря его подруге - уроженки Шотландии. Тот вечер оставил в памяти Якова едва ли не самые тягостные впечатления за все его двадцать пять лет: странные традиции, непривычный, неразборчивый диалект и назойливые звуки волынки, пронизывающие всё пространство дома. На следующее утро он просто сел в самолёт и без всяких угрызений совести вернулся в родной Амстердам, даже не пытаясь ничего объяснить. Свою жизнь он никогда не усложнял объяснениями женщинам, какими бы замечательными они ни были. Для него всё должно было оставаться простым и ясным. Даже самые нежные и ласковые слова, как он считал, не меняли исхода разрыва — и Яков не видел смысла тратить на них силы. После шотландского опыта он решил не подпускать к себе на пушечный выстрел ни охотниц за брачными узами, ни тем более их матерей. Современный мир, убеждал он себя, давно сделал шаг в сторону свободы, оставив позади старые условности. Но Лола была особенным случаем: на этот раз он сам напросился в гости, чтобы стать ближе к девушке, которая действительно сумела привлечь его внимание и зацепить глубже привычного интереса.
— Ужин почти готов, — сказала Анна, сопровождая их в гостиную лёгким, плавным движением руки.
Яков быстрым, едва заметным взглядом оценил фигуру женщины. Несмотря на то, что Лоле уже исполнился двадцать один год, Анна выглядела моложе собственной дочери. Высокая, стройная брюнетка с мягким карим отливом в глазах, она сохраняла молодость, женственность и тонкую, почти невесомую грацию во всём — от походки до едва уловимого движения рук. Лола же была совсем другой: светло-русые волосы и глаза — то ли серые, то ли болотные — дело было не столько в цвете, сколько в энергии, которая в них бурлила и переливалась. Она была словно вулкан, готовый в любой момент прорваться наружу, и в ней лишь отдалённо угадывались та спокойная женственность и мягкая нежность, которые сразу бросались в глаза в Анне.
Они прошли через просторный особняк, стоящий на холме над бескрайним побережьем, где ветер, казалось, говорил своим собственным языком. В светлой гостиной их уже ждал круглый стол, аккуратно сервированный на четверых. В кресле у тихо потрескивающего камина сидел мальчик лет шести, не отрывая взгляда от телевизора, словно весь остальной мир для него не существовал. Лола, ловко скрывая волнение, пригласила Якова за стол, нежно погладила братика по голове и, стараясь придать голосу непринуждённость, спросила маму, будет ли на десерт её коронный яблочный пирог. Дом выглядел наполненным гармонией, теплом и тем особым уютом, который невозможно создать нарочно — он либо есть, либо его нет.
— Павэль, иди ужинать, — позвала Анна, обернувшись к мальчику.
Мальчик послушно выключил телевизор, сел за стол и молча принялся за еду, не поднимая глаз. Яков не любил детей и не видел ни малейшего смысла поддерживать светскую беседу с малышом. Ужин начали с короткой благодарственной молитвы — скорее по привычке и в силу традиции Дня благодарения, чем по искренней набожности. Стол буквально ломился от яств, и первые минуты за ним царила полная тишина: лишь негромкое постукивание приборов да далёкий, убаюкивающий шелест волн за окном заполняли пространство гостиной.
— Надеюсь, всё вкусно? — осторожно, с надеждой спросила Анна.
— Я довольно привередлив в еде, — ответил Яков, чуть приподняв бровь, — но вы действительно прекрасно готовите. Такой нежной индейки я, признаться, ещё ни разу не пробовал.
— У нас такая индейка — обычное дело, — с лёгкой гордостью улыбнулась Лола.
Павэль бросил на сестру короткий взгляд исподлобья и отложил вилку, словно выказывая недоверие к происходящему.
— Ты уже поел? — спросила Анна, внимательно посмотрев на сына.
Павэль кивнул, молча поднялся и, не сказав ни слова, направился в свою спальню, тихо прикрыв за собой дверь.
— Он у нас замкнутый ребёнок, — с едва скрываемой грустью сказала Анна, провожая его взглядом. — Наверное, так сказывается отсутствие отца.
Яков молча крутил вилку в пальцах, понимая, что любые слова сочувствия в такой ситуации прозвучат неестественно и фальшиво, а потому предпочёл сохранить нейтралитет.
— Давайте не будем о грустном, — мягко, но настойчиво вмешалась Лола. — Сегодня всё-таки праздник.
Анна сразу оживилась, словно только этого и ждала:
— Да, действительно! Лучше расскажите, Яков, как вы познакомились с моей дочерью?
— Можешь говорить со мной на «ты», — поспешно сказал Яков, слегка улыбнувшись, и продолжил: — Мы встретились полгода назад в русской общине Амстердама. Она была там с моим братом Германом. Я сразу её узнал.
— Меня уже многие узнают, — с притворным смущением заметила Лола, чуть опустив глаза.
— Как ты, наверное, уже знаешь, твоя дочь ведёт спортивный блог, — пояснил Яков. — У неё довольно много подписчиков. Мы с братом следим за популярными блогерами, чтобы иногда предлагать некоторым из них сотрудничество.
— И ты сразу предложил Лоле работу в вашем центре? — с живым интересом спросила Анна.
— Нет, не совсем так.
— Мама, ты такая смешная, — вмешалась Лола, чуть рассмеявшись. — Думаешь, со мной знакомятся только ради работы?
— Нет, милая, я вовсе так не думаю, — поспешно, почти виновато ответила Анна.
— Сначала мы просто познакомились, — спокойно продолжил Яков, — а уже потом мой брат предложил ей работу в клубе.
— Правда? И что же она там делает? — с искренним интересом спросила Анна. — Расскажи, а то дочь меня совсем не посвящает.
Лола кокетливо закатила глаза, но в этом жесте мелькнуло лёгкое недовольство:
— Я веду часовые занятия по пилатесу, аэробике и йоге. По пятницам стою на ресепшене: отвечаю на звонки, оформляю заявки. В общем, исполняю роль администратора. Я стараюсь и, вроде бы, справляюсь.
— И как только ты всё успеваешь? — покачала головой Анна. — Университет ведь тоже требует внимания.
— Талантливый человек талантлив во всём, — с лёгкой самоуверенностью, откидывая за плечи длинные локоны, сказала Лола.
— С этим трудно поспорить, — поддержал Яков, хотя в его голосе не было настоящего восхищения. — Ты ещё и великолепно слагаешь стихи.
— Правда? — удивлённо воскликнула Анна. — И как давно? Я, похоже, снова узнаю всё последней!
В глазах Лолы на мгновение вспыхнула искра раздражения, едва заметная, но острая:
— Думаю, на сегодня хватит меня нахваливать, — резко оборвала она. — Слишком много сладкого вредно на ночь.
Анна уловила перемену в тоне дочери и поспешила сменить тему, предложив десерт. В памяти Якова всплыли слова брата Германа, который однажды, с усмешкой, предупредил его, что новая подруга со временем будет вести всех по струночке и незаметно загонит его под каблук. Судя по тому, как чутко Анна реагировала на малейшие перемены настроения Лолы, Герман оказался почти прав.
После ужина Анна сказала, что ей лучше пораньше лечь, поскольку день выдался по-настоящему изнурительным и потребовал от неё слишком много сил.
— Если хочешь, можем прогуляться по берегу, — предложила Якову Лола. — Я обожаю море. Это одна из немногих причин, почему я хочу возвращаться сюда на выходные и праздники.
— Ты любишь это море? — переспросил Яков, стараясь скрыть своё удивление.
— Да, — пожала плечами Лола. — Меня успокаивает звук волн. Особенно я люблю время прилива. Пойдём, прогуляемся часок и вернёмся.
Через четверть часа они уже спускались к берегу. Песок под стопами был сырой и слегка вязкий, издавая едва слышный, приглушённый хруст. Недавно прошёл сильный косой дождь, и волны, всё ещё беспокойные, начали медленно отступать, обнажая зеркальные ватты, отражающие тусклый свет неба. Вдали виднелись тени чаек, а сквозь сумрачные заросли проступали ветвистые рога оленей. Мимо промчалась собака, волоча в зубах потемневшую от сырости ветку. Яков уже и забыл, как это — просто гулять в тишине среди дикой, почти нетронутой природы, где нет ни шума города, ни чужих голосов.
— Теперь, когда мы одни и нам ничто не мешает, расскажи о себе чуть больше, — сказал Яков, перебивая гул моря.
— А что именно ты хочешь узнать? — Лола слегка улыбнулась. — Признаться, я не люблю говорить о себе.
— То, что ты учишься на биологическом факультете, увлекаешься фитнесом, ведёшь блог, сочиняешь стихи на ходу и любишь шумные компании, — это я уже знаю. — А откуда ты приехала? Как давно живёшь здесь?
Лола запрокинула голову и рассмеялась, и её смех растворился в шуме прибоя, будто стал его частью.
— Почему всем так интересно знать о моём прошлом? — сказала она. — Я считаю, что нет ничего интересного ни в прошлом, ни в будущем. Мы живём настоящим.
— Ты уже много раз это говорила. И всё же, раз ты пригласила меня в гости, и я не отказался, значит, между нами есть отношения, которые могут иметь будущее.
Лола остановилась, и её изучающий взгляд задержался на его синих глазах.
— Ты правда так думаешь? — тихо спросила она.
— Разве всё выглядит иначе?
— Нет, — кивнула Лола, — но… мне так много о тебе рассказывали. Ты ведь не из тех, кто строит серьёзные отношения. Насколько мне известно, твои самые длительные романы длились всего три месяца.
— Ты хорошо обо мне осведомлена, — усмехнулся Яков.
— Для этого не нужно было долго и изнурительно за тобой шпионить, — ответила Лола. — Молва о тебе и твоём брате идёт впереди вас. Вы — самые завидные русские холостяки в нашем городе. За вами охотятся многие.
— И ты тоже?
Лола приблизилась и играючи обвила его шею руками.
— В какой-то степени. Но это… просто ради забавы, — призналась она. — Ты ведь с самого начала дал понять, что между нами может быть только лёгкий флирт и ничего больше. Почему вдруг ты изменил свои намерения? — Она на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к себе. — Я пригласила тебя на каникулы не для допроса о моём прошлом, а чтобы самой понять твоё странное отношение ко мне.
Яков по-прежнему держал руки в карманах, позволяя Лоле нежно теребить его волосы на затылке, чувствуя тепло и близость её прикосновений, но не отвечая на них.
— Если ты обо мне что-то слышала, это ещё не значит, что всё это правда. Я не такой бабник, как обо мне говорят. И я вполне могу серьёзно увлечься какой-нибудь необычной девушкой.
— Брось, — Лола усмехнулась. — Мы ведь оба знаем, что ты большой привереда, и не только в еде. С чего бы тебе увлекаться мной всерьёз? Неужели ты правда считаешь меня особенной?
— Можешь не верить, — спокойно сказал Яков, — но я действительно так считаю.
Лола несколько секунд пристально вглядывалась в его лицо, будто пыталась прожечь в нём отверстие и увидеть скрытые, настоящие мотивы. Лицо Якова, лишённое лукавства и показной мягкости, оставалось неподвижным и спокойным, не выдавая ни тени сомнения. Наконец она отвернулась и медленно пошла вдоль берега, оставляя за собой цепочку неглубоких следов.
— Давай задержимся здесь на все выходные, — бросила она через плечо. — Проведём чуть больше времени вместе, а там, глядишь, я, может быть, расскажу о себе чуть больше.
— Я и сам хотел тебе это предложить, — ответил Яков, сдержанно улыбнувшись.
Лола вновь бросила на него многозначительный взгляд, и её лицо озарила обворожительная, почти безупречная улыбка. Она прекрасно знала, какое действие производит эта улыбка, и позволяла себе использовать её чаще, чем следовало бы.
— А что ещё ты хотел бы мне предложить? — поинтересовалась она, легко приподнимая бровь.
Яков снова заметил в ней ту игривую кошку, какой она чаще всего ему представлялась. Эти ужимки, взгляды, вздохи — он давно их изучил. Почти все его бывшие девушки пользовались одними и теми же приёмами, и Лола в этом смысле мало чем отличалась от привычных ему красивых жеманниц. Холодным, ровным тоном он отклонил её тонкие намёки, не позволяя ни себе, ни ей переходить границы.
— На этом пока остановимся, — сказал он.
Лола снова расхохоталась, но на этот раз — чтобы скрыть лёгкую, едва заметную досаду.
— Хорошо. Значит, скажу маме, что мы останемся тут ещё на два дня.
Море снова стало прибывать, выбрасывая на берег коричневые хлопья пены. Невысокие серые волны с глухим гулом лениво накатывали на берег, покрывая холмистые дюны и мелкие желобки. Вдали вновь нависли тяжёлые дождевые тучи. Подул сильный ветер, и чёрный навес облаков качнулся, растворяя редкие проблески голубого неба. И только тонкая краюха двойной радуги, вклинившейся в одутловатые тучи, едва разбавляла унылый и давящий вид небосвода.
Когда они вернулись, на кухне царил идеальный порядок. Вся посуда была вымыта, а на пустом столе стояли пузатый горшок с махровыми фиалками и синяя чашка на деревянной подставке. Пока Лола наливала себе апельсиновый сок, Яков подошёл к столу. Он поднёс к носу наполовину наполненную коричневым отваром синюю чашку и сделал небольшой глоток. Это был ромашковый чай.
— Кажется, твоя мама уже позаботилась о тебе, — сказал Яков, протягивая девушке чашку.
— Что это? — Лола брезгливо скривилась. — Что за запах?
— Это ромашковый чай. Помнится, ты его любишь.
Лола резко выхватила чашку из его рук и поспешно вылила всё в раковину.
— Я пью чай только в определённые дни. А для ромашкового у меня вообще выделен особый день в году. Так что мама снова что-то перепутала.
Яков уронил взгляд в сторону гостиной и приложил палец к губам.
— Не шуми, — тихо сказал он. — Видишь, там человек устал и спит.
В гостиной, у камина, завернувшись в плюшевый плед, мирно дремала Анна. Но Лола даже не подумала понизить голос. Без умолку разговаривая, она проводила Якова в гостевую комнату на втором этаже.
— Это твоя спальня с видом на сад, — сказала Лола, распахивая окна и открывая дверь на балкон. — А моя комната внизу. Мои окна выходят на море. Вид рассвета из моего окна — это нечто волшебное, нереальное.
Она снова хитро приподняла бровь и, понизив голос до шёпота, произнесла:
— Дверь свою я запирать не буду, а то вдруг ты захочешь посмотреть на рассвет над морем из моего окна.
Яков осмотрел комнату и учтиво поблагодарил девушку за приглашение, пообещав подумать над этим. Лола ещё некоторое время постояла у двери, будто рассматривая что-то в убранстве спальни, а затем неспешно удалилась. Как только её шаги стихли, Яков, словно напуганный мальчишка, запер дверь на ключ и облегчённо вздохнул. В следующую минуту он набрал номер Германа, будучи уверенным, что этот обалдуй ещё и не думает ложиться спать.
— Привет, братец! — раздался задорный голос Германа вперемешку с гулом голосов и оглушающей музыкой.
— Выйди куда-нибудь, где тихо. Я ненадолго.
— Ага, сейчас, подожди…
Герман что-то выкрикнул на беглом голландском, попросив подождать, сославшись на срочный звонок от пациента. Гул голосов постепенно начал стихать.
— Я в туалете, — сказал Герман. — Говори, что у тебя там?
— Я у неё дома.
— И что? Что-то странное заметил?
— Нет. Ничего особенного. Дом большой, стоит на холме. Ближайшие соседи — в миле от них, а то и дальше. В доме только её мама-вдова да младший братик лет шести. Прислуги я не заметил. Тихо, спокойно, уютно. Всё как будто бы в порядке.
— А ты что там ожидал увидеть? Думал, что там будет разгром и следы сумасшествия твоей подруги? — Герман расхохотался.
— Я не знаю, — замялся Яков, — но за весь вечер она вела себя как обычно. Я хотел расспросить о её прошлом, но она, как всегда, уклонилась от ответа.
— Тогда порасспрашивай домашних.
— Кого? Маму, которая ходит на цыпочках перед Лолой? Или шестилетнего мальчишку, который не проронил ни слова?
— Тебе виднее. Давай потом. Я занят…
— Знаю, как ты занят. Хотел ещё сказать: я тут останусь на все выходные.
— Хорошо. Всё, мне пора.
Яков отключил вызов и откинулся на кровать. В голове всё гудело, мысли путались. Он и сам не понимал, зачем ввязался в эту историю. Редко его занимали чужие тайны, но Лола словно растягивала его сознание во все стороны, уводя мысли то в тревожное, почти болезненное волнение, то в холодящий, неясный страх.
Чтобы отвлечься, Яков принял холодный душ. Настроение постепенно улучшилось, внутреннее напряжение спало, рассудок немного прояснился. Сон мягко подступил к нему, и он без памяти провалился в мягкие подушки.
Проснулся он внезапно: холодный ветер ворвался с моря, покачивая картины на стенах. Открытая форточка с глухим стуком билась о раму, портьера вздымалась, как прозрачная бахрома, касаясь его плеч. Яков посмотрел на спящий сад. Ночь здесь была иной, чем в большом городе: тёмно-лиловая, густая, осязаемая, а тишина — глухая, гудящая, будто зовущая к чему-то неведомому. Взгляду открывались просторный газон, аккуратно выстриженные кусты, грядки с подсохшими луковицами тюльпанов, искусственный пруд с белыми камнями, садовые фигуры и валун, скрытый густыми ветвями ивы, которые раскачивались на ветру, словно длинные спутанные волосы. Вдруг пунктирная серебристая молния прорезала небо. Повеяло дождём. Из-под ветвей ивы показался статный пони. Его белая грива развевалась по светло-карамельной спине, а копыта скрывала густая бахрома. Пони сделал несколько лёгких прыжков и остановился, издав тихое ржание. И словно откликаясь на что-то невидимое, обернулся к иве. В ту же секунду оттуда выскочила гибкая фигура Лолы. Дождь хлестал землю, издавая громкий всплеск. Девушка вместе с пони мчалась к загону, ловко преодолевая скользкие тропинки, огибая кусты, и вскоре скрылась под навесом конюшни. Яков, пристально наблюдавший за происходящим, с нарастающим нетерпением ждал, когда Лола побежит обратно к дому. Прошло десять минут, дождь уже стих, но Лола так и не появилась. Не раздумывая, Яков набросил на себя плащ, спустился в гостиную и через террасу выскочил в сад. Хлюпая босыми ногами по холодным лужам, он быстро добрался до конюшни.
— Лола! — крикнул он, перекрывая тишину, повисшую после дождя.
Вокруг стояли пустые стойла, и лишь белогривый пони спокойно топтался в дальнем углу. С его шерсти стекала вода, оставляя на полу мокрые следы. Лолы нигде не было. Сердце Якова медленно, но неотвратимо наполнялось тревогой, переходящей в холодный, липкий ужас. Он обошёл все уголки конюшни и, не найдя ничего, медленно побрёл обратно к дому.
— Что случилось? — услышал он позади себя встревоженный голос Анны.
В спешке Яков даже не заметил, что женщина, дремавшая у камина, проснулась.
— Я вас разбудил? Извините, пожалуйста, — растерянно произнёс Яков.
Он хотел было уйти, но вопросительный взгляд Анны удержал его.
— Я был в саду, — начал он. — Мне показалось, что Лола выгуливает лошадь под дождём.
Взгляд Анны на мгновение затуманился, словно она что-то вспомнила, и более расслабленным, почти усталым тоном произнесла:
— Ах, это… Снова её ночные проделки… Не пугайся, она часто так делает, когда приезжает сюда.
— Но я видел, как она вошла в конюшню, а сейчас её там нет.
— Значит, она уже у себя в комнате. Видимо, вы с ней просто разминулись. Она поднялась наверх, пока ты спускался по лестнице. Сейчас, наверное, сушит волосы.
Яков, не говоря больше ни слова, присел напротив Анны, подставив окоченевшие стопы ближе к камину.
— Может быть, кофе или чай? — мягко предложила Анна.
Яков посмотрел на часы. Было без четверти три. «Самое время пить кофе», — с иронией подумал он и вслух повторил это. Анна улыбнулась и направилась на кухню. Через несколько минут они снова сидели у камина, обхватив ладонями горячие чашки. Молчание было спокойным, тягучим, не требующим слов. Запах свежего кофе, ровное потрескивание дров, мягкий, приглушённо-жёлтый свет, исходящий от огня, — всё это само по себе располагало к откровенности и тихим разговорам. И Яков решил воспользоваться этим настроением.
— Вы давно живёте здесь? — спросил он.
— Мы переехали в Нидерланды девять лет назад. А ты?
— А я был ещё совсем ребёнком, когда папа с мамой приехали сюда к богатому дедушке. Это было чистым везением. Дальние родственники неожиданно позвонили и вызвали маму срочно в Амстердам на постоянное место жительства. Мама до этого почти ничего не знала о дедушке Бернарде, потому что он отказался признавать её после рождения. А под старость вышло так, что рядом с ним никого не осталось. А мама у нас та ещё авантюристка: собрала нас с братом и папу в охапку — и прилетела сюда. Ухаживала за лежачим стариком целых два года, пока тот не ушёл в вечность.
— А где ты раньше жил?
— В Красноярске. Мне было около десяти лет, когда мы переехали, так что я мало что помню об этом городе. Только со слов брата иногда всплывают какие-то детали. А вы где жили?
— А мы жили в Волгоградской области, в небольшом городке Ленинске. Я была учительницей английского языка. Однажды мне предложили сезонную работу в Москве. Я согласилась. Поехала гидом на две недели — сопровождать иностранцев. Так и познакомилась с будущим мужем. Начались долгие переписки, а через год он сделал мне предложение. Вот и вся история.
— Как необычно… — сказал Яков только ради того, чтобы направить разговор в нужное русло. — В вашей семье всё как-то… необычно складывается.
— Что ты имеешь в виду? — мягко улыбнулась Анна.
— К примеру, ваша дочь. Она тоже очень необычный человек. С тех пор как мы знакомы, я всё пытаюсь её разгадать — и никак не получается.
— А что с ней не так? — насторожилась Анна.
— Не волнуйтесь, я не имею в виду ничего плохого. Просто мне её сложно понять. Она всегда такая живая, полная энергии, везде всё хочет успеть, смотрит на жизнь очень реалистично. И в то же время порой она становится до неузнаваемости другой.
— Какой?
В голосе Анны прозвучало напряжение, и Яков это уловил, поэтому решил смягчить интонацию.
— Такой, как вы сейчас, — сказал он. — Тихой, женственной, наполненной каким-то необъяснимым спокойствием и задумчивостью.
Плечи Анны едва заметно опустились. Она улыбнулась и опустила взгляд, словно возвращаясь к давним воспоминаниям.
— Лола в самом деле очень необычный ребёнок. Она родилась раньше срока, на седьмом месяце беременности. Чудом удалось её спасти, но не это самое удивительное. Следом за ней вышел ещё один амнион. Внутри был маленький, замерший в развитии зародыш. Врачи называют это феноменом исчезнувшего близнеца. То есть вместе с ней в утробе какое-то время развивался ещё один ребёнок. Как потом выяснилось, это тоже была девочка. Они с Лолой были однояйцевыми близнецами. Но по непонятным причинам второй плод на раннем этапе перестал развиваться. Врачи говорят, что так бывает из-за недостатка ресурсов: одной из них нужно было пожертвовать собой ради спасения другой.
Анна на мгновение замолчала, словно собираясь с мыслями.
— Однажды я рассказала об этом Лоле, и она долго не могла прийти в себя. Я очень боялась, что она начнёт винить себя в том, что её единоутробная сестра не появилась на свет из-за неё. Но Лола, напротив, после этого стала ещё больше радоваться жизни. Она сказала мне, что если сестра пожертвовала жизнью ради неё, то она будет жить за двоих. Будет стараться успеть всё, что задумала, и проживать каждый день так, чтобы та другая девочка не пожалела о своём выборе. Вот такая она у меня… странная и удивительная.
— Она никогда не рассказывала мне об этом, — тихо сказал Яков.
— Лола не любит говорить об этом. Хотя, наверное, делать из этого тайну нет смысла. Мы все счастливы. Только я иногда задумываюсь, какой была бы та другая девочка, если бы ей удалось выжить. Наверное, она была бы совсем не похожа на Лолу.
— Вы часто думаете об этом?
Анна словно спохватилась, отгоняя от себя лишние мысли.
— Нет, очень редко. Почти не думаю. Просто я — мать. У всех матерей мысли так или иначе возвращаются к своим детям. Вот и ко мне иногда приходят такие вопросы. Но это всё от скуки. После смерти мужа я ушла с работы и уже больше года сижу дома. Думаю, через год-другой вернусь к своим обязанностям, и тогда мне будет не до этих странных размышлений.
Яков почувствовал, что Анна больше не хочет продолжать эту тему, и потому быстро сменил направление разговора:
— А где вы работали?
— В русском посольстве. Платят не так много, но зато очень интересно. Дни пролетают незаметно. Кстати, который час? — вдруг спохватилась Анна. — Ой, у тебя совсем мало времени на сон.
— А что, тут подъём по расписанию?
— Нет, но раз ты в гостях у моей дочери, то она наверняка уже распланировала весь завтрашний день. Так что, скорее всего, поднимет тебя рано.
— Замечательно. Ну что ж, хозяин — барин. Буду придерживаться её расписания, раз я тут такой почётный гость.
— А ведь ты и правда очень почётный гость. Раньше Лола ни разу не приводила сюда своих друзей.
Яков, как обычно, не стал притворяться, что польщён услышанным. Он встал, поблагодарил Анну за кофе и неспешно поднялся вверх по каменным ступеням, застеленным серой ковровой дорожкой. Как только он запер за собой дверь, то буквально рухнул на кровать. Никакой кофе уже не мог удержать его от сна. Но перед тем как сознание окончательно погасло, Яков с каким-то холодным удовлетворением отметил, что, похоже, нашёл разгадку, и все подозрения Германа насчёт Лолы постепенно находят своё подтверждение. Возможно, из его брата и правда получился бы неплохой психоаналитик.

Утро наступило не с первыми ласковыми лучами солнца, а с настойчивого стука в дверь. Сквозь тревожный, прерывистый сон Яков услышал бодрый голос Лолы, призывающий его проснуться и петь. Он не стал открывать, а лишь хрипло крикнул, что ему нужно пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Поднявшись с постели, он взглянул на настольные часы. Было всего шесть утра. Это означало, что он проспал не больше двух часов. Отяжелевшая голова гудела, словно после долгой и шумной вечеринки. Не чувствуя под собой опоры, Яков прошёл в ванную и первым делом увидел в зеркале собственные глаза, утонувшие в фиолетовых мешках. Измученный, уставший, невыспавшийся, с одутловатым лицом — такое состояние в последнее время становилось для него привычным. Яков с горечью вспоминал те дни, когда мог засыпать легко и спокойно, не думая ни о чём. Раньше он искренне не понимал людей, страдающих бессонницей из-за мыслей или переживаний. Теперь же безмятежное засыпание и глубокий сон казались ему чем-то недостижимым — тем, что может лишь присниться, если бы он вообще видел сны. Обычно он медленно погружался в зыбкую, тревожную дрёму, из которой вырывался при малейшем шорохе. Синие припухлости под глазами стали новым, неотъемлемым атрибутом его внешности. Не раздумывая, он быстро разделся и встал под холодный душ, надеясь хотя бы немного привести себя в чувство.
Внизу его уже ждал завтрак — но совсем не тот, к которому он привык в Нидерландах или Германии. Никаких бутербродов, кофе или шоколадной пасты. На столе медленно остывала молочная рисовая каша, рядом лежали тонкие блины с ажурными краями, стоял малиновый чай и вазочка с мёдом. Яков смутно припомнил, что в детском саду в Красноярске на завтрак тоже давали молочную кашу, правда, она всегда была пресной. Анна стояла у раковины в переднике в горошек и хлопотала, не оборачиваясь.
— Проходи. Лола сказала, что сейчас спустится. Как спалось? — спросила она.
— Вы, наверное, пошутили?
Яков устало опустился за накрытый стол.
— А я ведь тебя предупреждала, — игриво заметила Анна.
— Правда, вы сделали это слишком поздно. Можно мне кофе?
— Да, конечно.
Пока Анна варила кофе, взгляд Якова привлёк цветочный горшок с пестролистными фиалками в центре стола. Ещё вчера на этом месте стояли другие — насыщенно-пурпурные, с тёмно-жёлтой серединкой, типичные голландские фиалки. Теперь же стол украшали волнистые цветы нежно-персикового оттенка с лимонными прожилками. В памяти Якова всплыло короткое четверостишие, которое Лола когда-то набросала за считанные секунды:

«Растущие в тени чужих высот,
Не претендуя на почёт и славу,
Безудержно чудесные по нраву —
От гордости и чванства антидот».

Так она однажды описала фиалки, когда в переписке Яков спросил, какие цветы ей нравятся. Несмотря на свою внешнюю сдержанность и скупость в словах, Яков любил стихи. И, несмотря на увлечение точными науками, он никогда не скрывал, что иногда сочиняет простые четверостишия на самые разные темы. Хотя учился он на физика, а работал менеджером и инструктором в родительском фитнес-центре, именно он когда-то создал форум для юных поэтов. Там Лола и привлекла его внимание по-новому, ответив стихотворением на его циничные размышления о надежде.
Яков вновь и вновь возвращался к тому моменту, когда между его рёбер впервые возникло это странное покалывание. Такое чувство бывает, когда онемевшая конечность начинает постепенно возвращать чувствительность. И теперь эти же покалывания снова пробежали по его телу, стоило ему взглянуть на фиалки, раскрывающиеся навстречу новому дню.
— Красивые цветы, — сказал он куда-то в пустоту.
Анна мельком взглянула на стол и небрежно отмахнулась:
— Ничего особенного. Просто они менее привередливы, чем по-настоящему хорошие цветы.
Эта фраза, брошенная с лёгкой небрежностью, неожиданно задела Якова, вызвав в нём странное раздражение.
— Что вы хотите сказать? — спросил он, стараясь сохранить вежливый тон.
Анна сразу уловила напряжение в его голосе. Она смягчилась и с чуть натянутой улыбкой ответила:
— Просто иногда хочется чего-то нового. От всего ведь можно устать. Эти фиалки уже замылили взгляд.
— А вот и я!
На кухню стремительно вбежала Лола, на ходу закатывая рукава.
— Вы что, ещё ничего не ели? — усаживаясь за стол, весело спросила она. — Сегодня можно без зазрения совести наесться блинов. День нас ждёт очень активный — все калории пойдут в дело.
С её появлением завтрак словно ожил. Чуть позже к ним присоединился Павэль. Он с аппетитом съел кашу и два больших блина с мёдом. Выглядел он выспавшимся и даже немного оживлённым.
— Как спалось? — спросила Анна.
— Хорошо. Я снова слушал сказку про диких лебедей. А потом мы слушали песню про фламенко, — ответил Павэль.
Яков удивился: вчерашний молчун вдруг заговорил так развернуто.
— Очень хорошо, — поспешно сказала Анна. — Тогда ешь быстрее — и можешь идти в сад поиграть.
Якову захотелось продолжить разговор с мальчиком.
— А кто тебе рассказывал сказку? — непринуждённо спросил он.
Павэль сразу опустил глаза и застыл, словно каменный. Всё его тело мгновенно напряглось.
— Он не говорит с незнакомцами, — мягко, как бы извиняясь, сказала Анна и обратилась к сыну: — Если ты поел, можешь идти.
Павэль молча поднялся и направился к террасе.
— Он всё ещё ждёт отца, — с тихой печалью сказала Анна. — Ему ещё не понять, что смерть — это навсегда. Он замкнулся и почти ни с кем не разговаривает. А сказку про лебедей он слушает каждый день на проигрывателе.
— Мама, нельзя начинать день с грустных мыслей. Сколько раз можно повторять? — резко отозвалась Лола.
Она, как серна, вскочила из-за стола и помчалась к выходу, крикнув Якову, что будет ждать его у амбара.
Анна, повеселев, подмигнула гостю и заговорщически прошептала:
— Я же тебе говорила: она уже распланировала каждую минуту сегодняшнего дня. Лучше тебе поторопиться, а то она, чего доброго, рассердится. Ты ведь уже понял, что она не любит ждать.
— Ничего с ней не станет, если подождёт минуту-другую. Я ещё не доел. Мы не на балете, чтобы бегать перед ней на цыпочках, — сухо ответил Яков.
Анна смущённо отвела взгляд. Скажи он ещё хоть слово, она, возможно, нарушила бы своё гостеприимство. Но Яков до конца завтрака больше не проронил ни слова.
Как и предупреждала Анна, день оказался расписан буквально по минутам. Сначала они с Лолой натянули тесные гидрокостюмы и отправились в холодное море. Волны, казавшиеся с берега игривыми и невысокими, вблизи обрушивались с силой, сбивая с ног и не давая удержаться на доске. Яков несколько раз получил доской по лбу, прежде чем ему окончательно надоела эта затея. В конце концов он вышел на берег и стал наблюдать за Лолой. Она упорно пыталась поймать волну — и часто ей это удавалось. Возможно, именно поэтому она и выбрала такой отдых. Скользя по воде, она выглядела особенно ярко и уверенно. Волны порой накрывали её с головой, и она, словно русалка, исчезала в серой воде, чтобы через мгновение вынырнуть и махнуть рукой.
Так продолжалось до тех пор, пока море снова не начало отступать, открывая глянцевые ватты. Морские рачки спешно зарывались в песок, оставляя после себя пузырящиеся следы. Небо снова затянули тяжёлые тучи, и в воздухе повеяло дождём. Лола поспешила выйти на берег. Едва первые капли ударили по земле, они с Яковом укрылись в амбаре, плотно закрыв окна и дверь. Дождь здесь казался не просто косым — он был почти горизонтальным, хлестал по лицу, забивался в уши и нос.
Вытершись ворсистым полотенцем, Яков начал переодеваться. Лола демонстративно стянула с себя костюм, не стесняясь его присутствия. Но все её попытки привлечь его внимание оказались напрасными — Яков нарочно отвернулся к ней спиной.
— Когда дождь закончится, мы возьмём велосипеды и поедем в заповедный парк, — сказала Лола.
— Что там интересного?
— Не будь занудой, — фыркнула она. — Дикая природа, свежий воздух, оленята, дорожка из ракушек. Разве это не здорово?
— Тебе так нравится природа?
— Очень. Мне нравится бегать по лесу, гулять по берегу, слушать шум моря.
Яков посмотрел на неё так пристально, что Лола на мгновение растерялась. Он подошёл ближе — настолько, что они ощущали дыхание друг друга.
— Значит, ты любишь море? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
— Да, люблю, — ответила она, не отводя взгляда. — Очень люблю. Почти до безумия.
Яков провёл пальцем по её влажной щеке и сжал острый подбородок между пальцами. Лола чуть приоткрыла губы и тихо выдохнула, сохраняя в глазах тот же игривый блеск.
— Может, поцелуешь меня наконец? — прошептала она.
Яков отпустил её и едва заметно кивнул.
— А мы разве ещё не целовались? — холодно бросил он.
— Уверена, что нет. Если бы это случилось, я бы запомнила — даже под гипнозом.
— Возможно, это нужно проверить.
Он отошёл и, как ни в чём не бывало, принялся отжимать полотенце.
— Не понимаю, о чём ты, — сказала Лола, не скрывая лёгкого недоумения.
— Поцелую тебя под гипнозом, а потом посмотрю, вспомнишь ли ты.
— А в гипноз меня кто введёт?
- Обычно этим занимается Герман.
— Тогда, может, ну его, этот заповедный парк? Поедем к Герману.
Яков усмехнулся:
— Нет уж. Только не сегодня. Слишком уж заманчиво ты описала прогулку по парку. К тому же я тоже люблю животных.
Через полчаса, как и было обещано, они колесили по узким тропам, разделяющим зеленые холмы. Парк был пуст. Туристов в осеннее время года здесь почти не бывает, а местным, по всей видимости, этот прекрасный ландшафт успел порядком поднадоесть. Оставив велосипеды на стоянке, Лола и Яков побрели пешком по дорожкам, обходя передвигающиеся дюны. То тут, то там мелькали спины оленят. Меж сухих кустов шныряли громадные ящерицы. Над головой шумели вечно голодные чайки — в этой стране от них нет покоя даже в ванной.
Лола беспрестанно трещала, рассказывая о том, как сделала здесь первое видео для своего блога. Она целыми днями была готова говорить о своем блоге — прямо как сердобольная мамаша о ненаглядном чаде. Яков говорил мало, но это нисколько не мешало Лоле. Она хоть и не произносила это вслух, но, по всей видимости, придерживалась мнения, что если хочешь услышать что-то по-настоящему интересное — лучше начать говорить самой. За всю прогулку Яков сделал еще несколько попыток расспросить Лолу о ее прошлом, но она умело сворачивала с неприятной темы. Яков решил пока притормозить с этой затеей и дал Лоле возможность натрещаться вдоволь. Зато потом за обедом стояла приятная тишина. Все были голодны, кроме Павэля. Он даже не показался из своей комнаты. На обед Анна подала говяжьи отбивные с запеченными овощами.
— Должен признать, что вы превосходная хозяйка, — наконец заговорил Яков. — Может быть, поделитесь рецептом? Я тоже иногда готовлю на досуге.
Анна смущенно улыбнулась и покачала головой:
- Как хорошая хозяйка я не выдаю своих секретов. А иначе как тебя еще раз заманить к нам в гости?
— Тогда остается надеяться, что Лола готовит так же, как и вы.
Лола расплылась в улыбке.
— Если только очень хорошо попросишь, — игриво сказала она.
— Как-нибудь в другой раз, а то я уже сыт. Но у меня будет другое пожелание.
Лола чуть наклонилась вперед, демонстрируя заинтересованность.
— Ты сказала, что любишь животных, — неспешно начал Яков. — Все эти олени да мохнатые коровы в лесу — это, конечно, интересно, но мне бы хотелось, чтобы ты сначала познакомила меня со своей лошадью. Вчера она меня до смерти напугала.
— С пони? — настороженно спросила Лола.
— Да.
— Когда ты успел его увидеть?
— Когда ты сегодня ночью его выгуливала в саду, — поспешно сказала Анна.
— Ах, это… — голос Лолы едва заметно дрогнул. — Ты, наверное, видел, как мы гуляли у озера?
— Не совсем. Я увидел вас, когда вы уже бежали к конюшне — собиралась гроза.
— И тебе так понравился мой Остин?
— Остин… — задумчиво повторил Яков. — Значит, Остин…
— Да. Так зовут мою лошадку.
— Тогда после обеда я был бы рад познакомиться с ним лично.
Лола напряглась, сжала губы и отрицательно покачала головой:
— Не думаю, что это хорошая идея. Сегодня утром я его кормила и поняла, что он немного приболел. Вел себя странно. Думаю, нужно вызвать ветеринара.
— То есть ты меня к нему не поведешь? — спросил Яков.
Лола замялась.
— Не то чтобы… Мы можем попробовать, но я не уверена, что сегодня он в настроении. Но если ты так хочешь, мы можем заглянуть к нему ненадолго. Только потом не удивляйся. Характер у него непростой. Чужих он не терпит. А когда у него недомогание — становится совсем неуправляемым.
— Не думаю, что всё так плохо. Вчера я пробрался в конюшню, и он вел себя очень спокойно.
— Ты был в конюшне? Когда?
— Почти сразу, как ты его туда загнала.
— Какая досада… — протянула Лола. — Мы что, разминулись?
— Получается так.
— И как себя вел мой конек?
— Я же сказал — очень спокойно. Как самый нормальный и воспитанный пони. Так что не переживай.
Яков снова принялся за отбивные, но от его взгляда не ускользнуло, как Анна и Лола настороженно переглянулись.

Остин стоял в том же стойле, что и накануне ночью. Солнечные лучи пробирались сквозь прямоугольные окна, играя на его волнистой, тщательно расчесанной гриве. Выглядел он и вправду немного усталым, будто ночь не принесла ему покоя. Первой в конюшню вошла Лола, за ней — Яков. Увидев посетителей, пони беспокойно переступил с ноги на ногу и нерешительно попятился назад.
— Остин, доброе утро, — поздоровалась Лола, неторопливо приближаясь к стойлу. — Как спалось, малыш?
Яков шел следом, внимательно наблюдая, как пони прижимается к дальней стене. Лола продолжала двигаться вперед — растерянно, даже чуть боязливо. И когда она почти приблизилась к входу в стойло, конь внезапно начал топать, ржать, биться о деревянные стены, поднимая пыль под копытами. Лола предприняла несколько попыток угомонить разбушевавшееся животное: говорила с ним ласково, протягивала сахар на раскрытых ладонях, пыталась коснуться его шеи. Но всё было напрасно. Остин всем своим видом давал понять, что гости ему нежеланны.
— Прости, но нам лучше уйти, — с сожалением произнесла Лола. — Он, видимо, еще не отошел от вчерашнего. Он очень боится грозы и чужих людей. Вчера он уже перенес стресс, поэтому сегодня ему нужен полный покой.
— Странно, — заметил Яков. — Ночью, когда он меня увидел, он реагировал совершенно спокойно.
Пони не переставал истошно ржать, и Лоле пришлось повысить голос, чтобы ее слова прозвучали убедительнее:
— Яков, я знаю свою лошадь лучше, чем ты. Пожалуйста, давай не будем его нервировать. У меня, кроме него, здесь нет друзей. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.
Пришлось уступить. Они вышли из конюшни, и Яков направился в свою комнату.
— Куда ты? — окликнула его Лола.
— Прости, — обернулся он. — Я знаю, у тебя наверняка есть замечательная идея, как провести остаток дня, но я бы хотел немного отдохнуть. Ты ведь не обидишься?
Лола чуть заметно надула губы.
— Нет, — ответила она. — Я всё понимаю.
Яков легонько потрепал ее по плечу.
— Спасибо. Вечером я буду снова бодрым, и мы сможем прогуляться по берегу, как ты любишь. Ты ведь любишь море?
— Да, люблю.
Не говоря больше ни слова, Яков вошел в дом, оставив Лолу в саду.
Поднявшись в гостевую спальню, он запер за собой дверь, затем вошел в ванную, снова заперся и набрал номер брата.
— Можешь начинать писать диссертацию по своей любимой теме, — вместо приветствия сказал Яков.
— Так что, я был прав? — раздался сонный голос в трубке.
— Ты что, еще не вставал?
— Нет. Мы гуляли почти до восьми утра. Жаль, что тебя с нами не было. Кстати, о тебе тут спрашивают. Думают, что ты жениться собрался.
— Очень смешно. Я кое-что узнал.
— Выкладывай.
— У Лолы, пока она находилась в утробе матери, была сестра-близнец. Слышал что-нибудь о феномене исчезнувшего близнеца?
— Слышал, но подробно не изучал. Подожди, сейчас гляну.
— Короче, когда родилась Лола, вышел еще один амниотический пузырь, а в нем — неразвившийся, замерший плод. Ее нерожденная сестра. Лола узнала об этом уже взрослой. Но никакого чувства вины у нее это не вызвало. Наоборот — она радуется каждому дню. Теперь понятно, почему она ведет себя так безбашенно, будто хочет взять от жизни всё за двоих…
— Ух ты, смотри, что я нашел, — перебил его Герман. — «Минимум десять процентов людей живут, считая себя одиночно рожденными, хотя на самом деле они — лишь половинки…»
Герман читал долго, с увлечением, перескакивая с факта на факт, и в его голосе звучало почти профессиональное возбуждение.
— …Это как раз то, что я подозревал. Тут еще указаны признаки: леворукость, гениальность, лишние пальцы, аномальное расположение органов…
— Лола правша, — перебил Яков.
— Но гениальность в ней точно есть.
— Не могу за это ручаться. Обычная, заурядная, пафосная девчонка.
— Тогда та, вторая, точно гений.
— Когда ты об этом говоришь, у меня волосы на затылке шевелятся.
— Да брось. Пора признать, что моя теория оказалась верной. У тебя уже была фаза отрицания, теперь…
— Не разговаривай со мной, как с пациентом.
- Ладно, расслабься, — засмеялся Герман. — Просто прими факт: у Лолы раздвоение личности. И ты, как самый большой неудачник, увлекся второй.
— Откуда тебе знать, что она вторая? Может, Лола — как раз вторая.
— Какая разница? Ты же не будешь всю жизнь ходить за ней и ждать, когда проявится другая сторона. Скорее всего, Лола ее контролирует и выпускает, когда это выгодно. Например, когда нужно принять участие в дебатах по биологии или написать тебе трогательное стихотворение. А вообще, если подумать, это не жизнь, а сказка. У таких людей, как Лола, может проявиться еще и третья личность. И, честно говоря, ты без проблем можешь завести себе целый гарем.
— Не смешно. А вдруг в ней еще и мужчина живет… — хмуро пробормотал Яков.
— Ой, да брось. Не будь ханжой. Мы живем в стране, где все толерантны и любят друг друга.
Яков тяжело закрыл глаза, словно пытался избавиться от головной боли:
— Голова раскалывается… Не знаю, что делать. От Лолы я устал.
— Еще бы… Полгода вы с ней вместе. Не припомню, чтобы у тебя прежде были такие долгие отношения.
Яков глубоко вздохнул:
— Я был бы рад с этим хоть сейчас покончить. Но как быть с той, другой?
— То есть ты теперь официально признаешь мою теорию?
— Приходится. Другого объяснения я не вижу. И дома у них творится странное. Мать перед ней скачет, как пудель. Малыш Павэль боится лишнее слово сказать. А главное — её пони. Ночью они гуляли вместе, а сегодня он от неё шарахается, как сумасшедший. Она, конечно, сказала, что это из-за меня, но дураку ясно: пони боится именно её. Животных не обманешь. Полгода она меня за нос водит.
— Что будешь теперь делать? — спросил Герман.
Яков пожал плечами, словно делал это для себя, а не для собеседника:
— Пока не знаю. Нужно найти способ снова вызвать другую. Мне хотя бы немного с ней поговорить. Может, она объяснит, как ей помочь.
— Давай как-нибудь окрестим эту «другую». А то странно, что мы её так называем.
— Нет. У неё наверняка есть своё имя. Я просто не спрашивал. Нужно придумать, как снова её вывести на связь.
— Начни говорить с Лолой о биологии — о теории, которую она доказывала на дебатах. Или начни читать ей стихи.
— Всё это дохлый номер. Я уже пробовал много раз. Она соскальзывает с темы, а потом вдруг в час ночи присылает целую поэму.
— Тогда, может, перейдёшь к простым действиям?
— Знаю, к чему ты клонишь. Этого не будет. Я не за этим сюда приехал.
Герман чуть растерялся:
— Прямо рухнуть со стула можно. Как будто ты и не мой брат, когда так говоришь. Но я почти уверен, что Лола ничего не захочет слышать о твоих планах. Она пригласила тебя на три дня с ночёвкой не для того, чтобы гулять по берегу и слушать стихи.
— Я не могу пойти на это с ней.
— А то что? Та, другая, обидится и никогда не выйдет из домика?
— Хватит так ерничать. Мне не нравится, когда ты говоришь о ней, словно она одна из твоих девчат.
Голос Якова стал раздраженным. Герман почувствовал скрытую обиду брата, и поспешил смягчить тон, пытаясь стереть напряжение;
— Если хочешь, просто пришли мне запятую в чате, и я буду названивать тебе, чтобы у тебя была причина увернуться от её приставаний. А если не ответишь — приеду спасать тебя, как мы обычно делаем.
— Спасибо. Не думаю, что до этого дойдет. Скорее всего, мы снова отправимся гулять к морю. И кстати, та, другая, в отличие от Лолы, не любит море. Она его боится.
— Понятно. Ладно, иди, а я подумаю, чем тебе помочь. Если что — напишу.
Яков кивнул, и Герман словно увидел это.
— Слушай… — поспешно сказал Герман, — не обижайся. Я знаю, ситуация непростая, но мы что-нибудь придумаем. Просто странно, что ты стал таким… Как будто у тебя самого раздвоение личности.
Яков рассмеялся, не удержавшись:
— Не переживай, Гер. Я просто немного запутался. Я всё тот же, всё ещё твой младший брат. Разберусь с этим — и мы загуляем с тобой на всю ночь, как прежде.
— Это ты говоришь или твоё альтер эго? — подколол Герман. — Если что, у нас есть пароль.
Яков снова залился смехом:
— Можешь быть уверен: я один, другой стороны у меня нет.
— Тогда пароль, — потребовал Герман.
Яков улыбнулся и произнёс заученные строки, подгоняемые голосом брата:
— В мире нашем всё одно. Куда ни глянь, а всё дерьмо.
— Ты да я, рассвет, закат. Колокольни звон, набат.
— Это всё прекрасно, да. Это всё, и ты да я.
— Остальное всё равно, всё одно и всё дерьмо.
— Только ты и я, да свет дня пригож.
— А вообще и ты дерьмо, только я хорош.
Раздались облегчённые смешки. Яков поспешил прощаться, обещав Герману позвонить завтра утром.
Положив телефон на тумбочку, Яков вышел из ванной и снова выглянул в сад. Его взгляд то и дело тянулся к густым ветвям ивы, что спускались плотным занавесом к огромному белому камню, слегка касаясь удлиненными листьями гладкой поверхности искусственного пруда. Морской ветер колыхнул листву, и Якову показалось, что на валуне в глубине зарослей кто-то сидит. Не раздумывая, он осторожно покинул спальню, стараясь не издавать лишнего шума. Спустившись в пустую гостиную, Яков вышел на террасу, а оттуда — в сад. Холодный морской ветер вновь встряхнул непроходимые ветви плакучей ивы. В груди забилось сердце так сильно, что ему показалось; его ритм слышен во всём саду. Он на цыпочках пересек тропинку, обошёл дерево и осторожно раздвинул зеленый занавес. Уютное укрытие оказалось гораздо просторнее, чем он представлял. Белый камень с плавными мягкими выемками напоминал удобное ложе. Бледный солнечный отблеск ложился на него ломкими бликами, делая поверхность визуально рыхлой. На этом добротном ложе спокойно разместилась только одна девушка.
Она лежала на животе, скрестив лодыжки, и пальцами рисовала причудливые узоры на воде. Широкое льняное платье фиалкового оттенка, едва доходившее до колен, мягко подчеркивало линии фигуры. Волосы, собранные в слабую растрепанную косу, лежали вдоль спины, открывая ровные плечи.
Яков видел Лолу в самых разных спортивных нарядах, но никогда линии её фигуры не казались такими волнующими, как сейчас. Те же белые лодыжки, та же мраморная кожа на слегка обнажённых плечах, но эта девушка была другой. Яков сразу понял: перед ним не Лола, а «другая». Он замер, переполняемый мыслями. Начать говорить с ней, как с Лолой, или сразу признаться, что знает правду? А если она испугается и больше никогда не выйдет к нему? Каждое промедление казалось потерей драгоценного времени. Глубокий вдох, длинный выдох… и Яков, преодолевая страх, шагнул под зеленый шатер.
— Привет, — спокойно поздоровался он. — Отдыхаешь? У тебя здесь очень уютно.
Девушка вздрогнула и мигом поднялась, усевшись на колени, но всё ещё оставалась к нему спиной.
— Что ты тут делаешь? — спросила она, и голос её звучал то сурово, то испуганно.
— Вышел прогуляться в саду. Я был уверен, что найду тебя здесь.
Она не оборачивалась.
— Можно мне присесть? — спросил Яков, подходя чуть ближе.
— Можно. Только я всё равно уже ухожу.
— Уже? Побудь еще немного рядом.
Яков присел на камень рядом, слегка развернувшись в противоположную сторону. Их спины почти соприкасались, и он ощущал лёгкое касание её развевающихся на ветру волос на своей шее.
— Я смотрю, ты часто тут бываешь, — сказал он.
— Нет. Только когда хочется побыть одной и привести мысли в порядок.
— Извини, что нарушил твоё уединение. Но ведь ради исключения ты позволишь мне остаться?
— Как хочешь. Ты ведь гость.
Голос девушки звучал как музыка: укачивающе и мелодично. Никакой резкости, сарказма или раскатистого смеха.
— Сегодня ночью я видел, как ты гуляла здесь с Остином. Я сразу понял, что это ты.
— В каком смысле? А что, ты ожидал увидеть здесь кого-то ещё, кроме меня?
— Нет, но… — Яков начал мямлить, но тут же взял себя в руки. — Можно мне говорить с тобой честно? Всё, что я думаю?
В воздухе повисла пауза. Девушка молчала, и Яков слегка повернул к ней голову.
— Я могу говорить откровенно? — повторил он.
— Главное, чтобы потом не пожалел, — тихо ответила она.
Слушая её сдержанный и кроткий голос, Яков всё больше убеждался: это не Лола. От присутствия этой девушки его нутро дрожало. Он видел многих женщин, и все были по-своему талантливы, интересны и умны, но ни одна не вызывала такого волнения.
Он вспомнил слова Германа о том, как современная толерантность постепенно убивает в людях способность ощущать чистые чувства. Как ожог, после которого место потеряло чувствительность навсегда: сначала острая боль и шок, а потом — пустота. Так и с душой: насмотревшись на непотребство и откровенный разврат, она перестаёт реагировать на всё, теряя тонкий отклик на прекрасное. Но сейчас Яков впервые ощущал, что перед ним — нечто иное. Девушка обладала нетронутой красотой души: удивительным сочетанием кротости и внутренней силы.
Плотское влечение острое и мимолетное: вспыхивает быстро и так же быстро гаснет. Духовная же связь рождается тихо, словно тонкая нить, незаметно переплетающаяся с сердцем, как корни соседних деревьев — невидимые, но прочные. Впервые Яков ощутил, что такая нить протянулась к его сердцу, с каждым мгновением становясь всё плотнее, всё ближе. Он понимал: другого выхода нет. Пока она рядом нужно открыться. И потому, отбросив страх и сомнения, он заговорил;
— До встречи с тобой мне все говорили, что ты многогранная и интересная, — начал Яков, неловко делая шаги. — Я не знал, что именно имели в виду твои знакомые. Но, пообщавшись с тобой поближе, понял: ты действительно необычный человек. И всё же… меня привлекло не это. Не твоя популярность, не твоя внешность, не успехи в биологии. Впервые ты коснулась моей души, когда предстала передо мной именно такой, как сейчас.
Девушка молчала, оставаясь спиной к нему.
— Ты понимаешь, о чём я, — тихо продолжил Яков. — Не сочти за безумие. Но когда ты такая тихая и трогательная, я теряю себя. Сложно поверить, что это всё ещё та самая Лола… Такое ощущение, будто передо мной кто-то совсем другой. — Он осторожно повернул к ней голову. — Но ты так редко бываешь такой, что я теряюсь. Смешно, правда? Но это правда: мне не хватает тебя такой.
Не в силах больше сдерживаться, он коснулся её шеи. Она вздрогнула, втянула голову в плечи.
— Я даже сюда приехал, только чтобы снова быть рядом с тобой. Боже… я схожу с ума. Посмотри на меня.
Она осталась неподвижна.
— Просто не верится, что это ты. Совсем другая…
— Ты и правда сходишь с ума, — тихо произнесла она. — Я — это я. Просто иногда мне нужно побыть наедине с собой, без шума и камер. Так я отдыхаю. Вот и вся моя многогранность. Разве не за это меня любят мои друзья?
Яков наклонился ближе:
— Ты помнишь наш первый поцелуй?
Её губы дрогнули, на лице мелькнуло смущение.
— Как такое забыть? — прошептала она.
— Ты никому не рассказывала?
— Нет. Я хочу оставить это для себя.
— Я тоже никому не скажу.
Он прижал её к себе, чувствуя, как напряжение её плеч постепенно тает. Наклоняясь к лицу, он попытался поцеловать её, но она испуганно отвернулась.
— Скажи мне своё имя, — прошептал он.
Девушка резко подняла глаза:
— Что ты говоришь? Я — Лола. Ты знаешь. Меня зовут Лола.
— Прошу… скажи, как есть. Я всё сохраню в тайне. — Он сжал руки, не желая отпускать.
— Ты с ума сошёл! Всё не так! Отпусти меня!
— Прошу, — стиснув зубы, умолял Яков. — Я не знаю, что делать. Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты… а не она. Я люблю тебя…
Испуганная, словно тигрёнок, она вырвалась и бросилась в озеро, скрывшись под водой.
— Я хочу быть с тобой! Пожалуйста, борись… — успел выкрикнуть он, прежде чем вода поглотила ее с головой.
Яков обессиленно упал лицом на камень и безудержно зарыдал. Отчаяние охватило его целиком, и он не нашел силы преследовать беглянку. Он так не плакал с тех пор, как они с братом стали взрослыми. Его рыдания были такими громкими и безудержными, что самому стало страшно от своего голоса. Неужели он действительно сошел с ума? Может, всё это ему лишь мерещится, а Герман играет роль психоаналитика, подыгрывая его галлюцинациям? Мысли мчались, абсурдные и острые, и Яков не мог их остановить. Он плакал, пока веки не отяжелели и не слиплись от горечи. Так он погрузился в сон без сновидений.
Когда он очнулся, сад был окутан сине-лиловой полумглой. Туман стелился над озером, и Якову казалось, что он всё еще спит. Тело затекло, голова отяжелела, но рядом ощущалось тепло. Подняв голову, он увидел белую гриву Остина, спадающую на светло-коричневую спину. Пони заботливо укрыл его от холодного морского ветра.
— Дружок, — ласково произнес Яков, проводя рукой по его шее, — ты знаешь, как мне помочь.
Остин устало фыркнул, обвился вокруг Якова и положил голову ему на колени. Яков приобнял верное животное, и хотел было дальше жаловаться на свою судьбу, но везапно пони встрепенулся, вскочил и скрылся в тумане.
— Остин! — позвал Яков, но звук копыт растворился в мягкой траве, и сад снова погрузился в тишину.
Яков размял спину, послышался хруст позвонков, и в этот момент он услышал шорох листвы. Она стояла перед ним в том же фиалковом платье, с чуть растрепанными волосами, тихая и спокойная, словно несколько часов назад.
— Можно мне присесть? — спросила она.
Он кивнул, и она села рядом, поджав лодыжки. Ветер донёс до него аромат её волос, свежий и немного манящий. Он понимал: перед ним именно Лола. Та, другая, присутствовала лишь как призрачное отражение.
— Я, наверное, тебя напугала? — тихо сказала Лола.
Яков вздрогнул: её голос, её тембр напоминали другую, но он был уверен — это Лола.
— Дай мне объяснить, — продолжила она. — Я редко говорю о прошлом, потому что трудно принять его таким, какое оно есть. Никому не рассказывала, но хочу тебе открыть…
Она поведала о своем необычном рождении, о сестре, исчезнувшей в утробе матери.
— Порой я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить её. Я знаю, это звучит глупо, но в какой-то период нашей жизни мы были одним целым, пока не разделились. Потом мы какое-то время шли рядом, бок о бок. Я должна что-то помнить о ней… но не могу. Я стараюсь, но всё равно не могу, и иногда мне кажется, что она живёт во мне. Я словно слышу её голос, её упрёки. Она рвёт меня на части и хочет жить… Но я не виновата в том, что она исчезла. Иногда мне просто хочется вспомнить, какой она была там, в утробе, поэтому я веду себя странно. Ты должен верить мне: это всё я. Я и только я. Нет другой во мне. Я просто пыталась понять, какой была моя сестра. Мне захотелось немного поиграть, побыть собой, а потом — ею. Но теперь понимаю, что зашло слишком далеко. Ты сказал, что любишь не Лолу, а меня. Но ведь это я. И тогда тоже была я. Не дели меня. Просто пойми: я скучаю по сестре, и порой примеряю её образ. Мне кажется, она была бы такой: бледной, тихой, бесцветной. Странно, правда? Но ты полюбил именно этот выдуманный образ…
На глазах Лолы засверкали слезы. Она аккуратно провела пальцами под глазами, как это делают девушки, чтобы не размазать макияж.
— Ты только не думай, что я не в себе, — тихо сказала Лола. — У всех бывают свои странности. А я всегда была такой: не стеснялась быть собой и спокойно принимала все свои причуды. До тебя у меня были отношения, но они были недолгими. Никому из них я не рассказывала свою историю. Но с тобой всё иначе. Ты сказал, что любишь меня. Ты сказал это мне. И тогда, и сейчас — это я. Я не склонна верить в такие сильные чувства, но ты… ты совсем другое дело.
Яков продолжал молчать, стараясь удержать в голове плотину, чтобы слова Лолы не смешались с мыслями и не разрушили ту правду, в которую он уже поверил.
— Ты мне не веришь… — с горечью сказала Лола. — Пойдем со мной. Я хочу кое-что показать.
Он позволил ей взять себя за руку. Вместе они прошли через сад к дому, миновали гостиную и вошли в просторную спальню на первом этаже. Лола закрыла дверь, дважды щелкнув ключом. Комната была большая и светлая, с огромным окном вместо стены, выходившим на море. Светлые тона создавали почти пугающую бледность, полутень и странную мертвенность. Пол застелен бежевым ковром, кремовые стены, молочное покрывало на широкой кровати, белый платяной шкаф, растянувшийся во всю стену. Даже тяжелые шторы напоминали покрывала старых домов. Огромное зеркало на раздвижных дверцах шкафа усиливало призрачность обстановки. Яков отвел взгляд, уставившись на голые стены.
— Смотри, — сказала Лола, быстро задвигая тяжелые шторы, — это мой маленький мир.
Она достала со стола крошечную коробку, толстую тетрадь и стопку листов.
— Мама рассказала мне о сестре, когда мне исполнилось двенадцать, — начала Лола. — Эта коробка — её память.
На дне лежали фотография и аккуратно сложенный носовой платочек. Лола отодвинула угол платка.
— Это кусочек от её пуповины, — тихо сказала Лола. — Мама говорила, что она была почти полностью сформирована и достигала восьми сантиметров. А это её фотография.
Яков посмотрел на старый снимок — крохотный зародыш, удивительно отчетливо видимый на затертой бумаге.
— После того как я узнала о её существовании, — продолжила Лола, — я стала «играть» в неё. Наряжалась, думала и говорила так, как, по моему мнению, делала бы она. Но это была всего лишь подростковая игра.
— Вот смотри, — протянула она стопку листов. — Это черновики моих стихов, которые я тебе присылала. Это я писала их. А это мои наброски по докладу на кафедре биологии. Здесь я храню и платья, которые надеваю, когда представляю себя сестрой.
Она вынула несколько льняных фиалковых платьев.
— Фиалковые… — вымолвил Яков. — Почему такой цвет?
Лола улыбнулась, пожала плечами:
— Не знаю. Просто так чувствую.
— Скажи мне, — тихо попросил Яков, — что еще мне нужно узнать?
— Прости, что сразу не сказала правду, — сказала Лола. — Я думала, между нами просто флирт. Но теперь… теперь ты мне действительно нравишься. Я могу быть разной, но своей сестрой больше быть не хочу. Давай вместе похороним её в саду. Я обещаю — больше не играть с этим. Ты сказал, что любишь меня… и мне так важно верить, что это правда.
Лола взяла его за руку и повлекла к широкой кровати. Яков поддался её ласкам, закрыв глаза и стараясь соединить два образа в одном лице. Сомнения утекали, как песок сквозь маленькое отверстие. Он признался в любви Лоле — и теперь не было места раздвоению личности. Всё, что он переживал, оказалось лишь плодом его собственной запутанности… и еще Герман со своими теориями. Когда она была так близко, мир словно вставал на свои места. Но одновременно Яков ощутил, что страсть, некогда захватывавшая его целиком, снова стала телесной и мимолетной. Инстинкты завладели им, и старое желание вновь вспыхнуло с прежней силой. Он отключил разум и с жаром бросился к Лоле.
В самый разгар прелюдии раздался глухой удар — и за ним последовал жуткий скрежет, похожий на хруст разрываемого капустного кочана. Лола приподнялась на локтях и обернулась к зеркалу. Яков следом посмотрел на дверцы гардероба и почувствовал холодок в груди. По стеклу, начиная от центра, ползли трещины, расползаясь паутиной ко всем углам, искажая отражение комнаты, словно деля её на тысячи перекошенных миров.
— Что такое? — едва слышно промолвил он.
— Понятия не имею, — торопливо ответила Лола, ощупывая взглядом комнату.
Яков коснулся её плеча и почувствовал лёгкую дрожь под тонким фиолетовым платьем.
— Яков, прости, — сказала Лола, — но сегодня я не готова к новому этапу наших отношений. Давай всё будем делать постепенно.
Она сжала его ладони, словно пытаясь поскорее отстраниться. Яков лежал, приросший к кровати, в оцепенении перед потрескавшимся зеркалом. Он почти не слышал её слов, лишь ощущал дрожь в руках, когда Лола снова сжала их, словно умоляя оставить её.
— Тебе лучше сейчас уйти, — настаивала она.
Яков, игнорируя просьбу, подошёл к гардеробу и раздвинул дверцу. Зеркало было толстым, с плотным прозрачным покрытием с обратной стороны. За ним — обычная одежда и обувь. Ничего необычного… кроме того, что стекло вдруг начало раскалываться.
— Почему так произошло? — пробормотал Яков, оцепенев.
— Я не знаю… — тихо ответила Лола. — Нужно вызвать маму. Давай уйдём. Сегодня я буду спать с мамой. Подожди меня в гостиной, хорошо?
Яков понял: она хочет, чтобы он покинул спальню. Едва заметно кивнув, он вышел в гостиную. Рука сама потянулась к карманам за телефоном, чтобы сообщить Герману, но телефона там не оказалось. «Наверное, оставил в спальне», — подумал он, и развернулся обратно. На пороге он хотел было постучать, но дверь была приоткрыта. Он заглянул и остолбенел. Лола стояла перед зеркалом, водя пальцами по трещинам. К своему ужасу Яков услышал, что она говорила со своим отражением.
— Ты его не получишь, — прозвучал ее ледяной, насмешливый голос. — Ты всего лишь призрак. Тебя не было и не будет. А я буду жить и получу всю его любовь.
Лола искривила рот в зловещем смешке, похожем на свист при бронхите. Яков отшатнулся и бесшумно направился в гостиную. Он беспомощно упал на диван, уронив голову на руки. Зубы сжались от невыносимой мигрени, которая пронизывала виски и сдавливала разум, оставляя Якова полностью беззащитным.