Королевские Шалости Повесть

Версальский дворец пробуждался, словно старинная арфа, которой коснулся первый луч солнца. Золото рассвета скользило по лепным фасадам и зеркальным стёклам, заставляя колонны мерцать, а ангелов на карнизах — оживать в янтарной тишине. В лёгком дыхании утреннего ветра колыхались шёлковые портьеры, как будто сами стены шептали о былых балах и тайных поцелуях. Фонтаны далеко в парке звучали приглушённым эхом, будто скрипка где-то в далеко мягко рождала ноту за нотой.
Но за этой утончённой симфонией света и формы, как и прежде, скрывалась тонкая, почти незримая тень — тень, что живёт между мгновениями, прежде чем день родится окончательно. Это была не тьма, нет — скорее память, дыхание ночной тайны, эхо того, что так и не было понято до конца.
В роскошных покоях королевской опочивальни, под тяжёлым балдахином, украшенным лилиями Бурбонов, покоился король Людовик XIV. Его называли Король-Солнце, ибо весь блеск двора вращался вокруг него, подобно планетам вокруг светила. Но сейчас, в сумрачной тиши предрассветного часа, Король-Солнце лежал одиноко, и лишь дрожащий огонёк свечи отбрасывал на стену длинную причудливую тень. Тень повторяла очертания самого короля, но была тоньше и извилистее – словно некий изящный философ в тёмном плаще застыл рядом с королевским ложем, склоняя голову набок в задумчивости.
Король открыл глаза ровно в тот миг, как дверь тихонько приотворилась. Первый камердинер просунул голову и почтительно произнёс:
— Ваше Величество, пора вставать.
Людовик приподнялся, и тут же в полумрак спальни хлынули слуги и приближённые – как ручьи талой воды, устремившиеся после зимнего плена. Началась церемония утреннего пробуждения. Десятки придворных, удостоенных чести присутствовать при пробуждении короля, теснились у порога спальни. С важным видом они входили по одному, каждый в строго определённом порядке, словно актёры тщательно разученного спектакля.
У изголовья уже ожидали Первый лекарь и Первый хирург – по ритуалу им надлежало справиться о здоровье монарха, прежде чем начнутся дальнейшие действия. Людовик кивнул им рассеянно: здоровье у него сегодня было в полном порядке, по крайней мере телесное. Душевное самочувствие Его Величества оставалось вне круга придворных забот — невидимо для взглядов, теряющихся в кружевах этикета и шелесте шелков. Лишь одна странная тень, укрывшаяся в полумраке угла, казалась внимательной. Она не суетилась, не кланялась, не издавала ни звука — но именно она, возможно, одна во всём Версале знала: король страдает. И, быть может, только она одна хотела это знать.
Начался великий утренний туалет. Камердинеры подали королю тёплое влажное полотенце для лица. В этот момент в спальню начали впускать высокопоставленных вельмож – герцогов, графов, министров, приближённых к особе. Каждый из них ощущал себя избранником судьбы, получившим право лицезреть, как король умывается и одевается. Кто-то старался выглядеть бесстрастно, кто-то – преисполненным почтения, но едва ли не все сгорали от тщеславного удовольствия. Людовик чувствовал эти взгляды на своей спине точно тёплое дыхание. Он знал, что для них он – земное светило, и даже самая малая его шалость становится для придворных событием.
Король позволял слугам омывать своё лицо и руки, терпеливо подставлял подбородок брадобрею, снимавшему утреннюю щетину. Рядом, склонившись с расчёской и лентами, ожидал королевский парикмахер – готовый пригладить чёрные кудри Его Величества и водрузить на царственную голову пышный парик, завитый по последней моде. Придворные взирали на эти скромные действия как на священнодействие. Маркиз де Бельшер, немолодой уже вельможа с пышным собственным париком, перегнувшись через плечо соседа, старался не пропустить момент, когда король наденет парик и волосы Его Величества, пусть даже искусственные, ниспадут на спину величественным каскадом. Рядом с маркизом, приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше видеть, молодой виконт д’Армансон даже раскрыл рот от благоговения: ему впервые довелось присутствовать при lever du roi – утреннем пробуждении короля – и зрелище брадобрейства монаршей щетины, снимаемой бритвой, казалось ему вершиной жизненных впечатлений.
Людовик искоса наблюдал эту картину в большое зеркало, пока брадобрей орудовал лезвием. Зеркало, оправленное в золото, отражало блестящую процессию у него за спиной: десятки лиц, вытянувшихся в подобострастной улыбке, десятки пар глаз, горящих честолюбием. Едва уловимо король усмехнулся. Он любил порядок и ритуалы, но порой вся эта свита напоминала ему театр марионеток, где каждым движением заправляет этикет. “Сто человек, – подумал он, – не отрываясь смотрят, как я пью утренний бульон, и считают это высшим счастьем. Что ж, пусть. Так утверждается власть – видимостью величия и незыблемостью обряда.”
– А в чём истинная власть, как полагаешь, Людовик? – вдруг прозвучал тихий насмешливый голосок поблизости.
Король вздрогнул и оглянулся, но за спиной его были лишь толпящиеся придворные. Никто не посмел бы задать ему подобный вопрос вслух. Людовику показалось, что голос прозвучал внутри его головы – отчётливо, с легкой иронией.
Он узнал этот голос – вернее, догадался, чей это шёпот. Уже не впервые в такие минуты к нему являлась странная мысль, говорящая как бы со стороны. Людовик прозвал про себя этот внутренний голос тенью и дал ей имя- Лютен, его невозможно отогнать никаким королевским указом. Теньявлялась всегда незримо, словно тёмное отражение его самого. Король сделал глубокий вдох и выпрямился; слуги как раз поднесли ему расшитый золотом камзол.
– Истинная власть – в подчинении, – мысленно ответил Людовик своему невидимому собеседнику, стараясь сохранить на лице спокойствие. – Гляди: все они подчинены мне. Каждый взгляд устремлён на меня и ловит малейший знак моего благоволения. Разве не в этом сила?
– Подчинены ли? – прошелестел ответ с оттенком сарказма.
– Или лишь разыгрывают поклонение, преследуя свои цели? Твоя власть, мой король, – лишь привычка и церемониал. Стоит солнцу закатиться, и все они разойдутся по углам, судача о тебе злым шёпотом. Разве это истинная власть над душами?
Людовик почувствовал укол раздражения. Конечно, это снова заговорила его собственная Тень – назойливый внутренний оппонент. Король едва заметно дёрнул уголком рта, сдерживая недовольство. В эту минуту герцог де Лаваль, выпятив грудь колесом, удостоился чести поддержать королевский рукав, пока Его Величество просовывал руку, а граф де Монбризон одновременно накинул на плечи короля атласный кафтан. Каждый придворный ловил возможность прикоснуться к особе монарха – пусть даже лишь к краю рукава.
– Есть ли у меня истинная власть над душами? – подумал Людовик, отвечая внутреннему голосу, пока камердинеры застёгивали на нём драгоценные пуговицы. – Я король, помазанник Божий, и власть моя – от Бога. Значит, она истинна. Народ верит, что король правит по милости небес… или по крайней мере должен верить.
Тень фыркнула еле слышно:
– Сомневаюсь, что все твои подданные заняты сейчас благочестивыми мыслями о помазаннике Божьем. Некоторые, может статься, думают, как бы выпить за твое здоровье побольше вина или получить должность повыгоднее. Что ж, продолжай, король: убеждай себя, что они преклоняются пред тобой от чистого сердца, а я позволю себе усомниться.
Людовик незаметно нахмурился. Камердинер тем временем поднёс на серебряном подносе миску ароматного бульона – лёгкий утренний завтрак Его Величества. Король сел на край постели и ....

Продолжение на ЛИТРЕС "Королевские шалости", автор Благомир Гриньков