Классный - классный

До начала первой пары полчаса. Преподаватель колледжа Фёдор Григорьевич сидел за столом. Он — пятидесятилетний поджарый мужчина без вредных привычек, ЗОЖник. Устроился преподавателем в колледж после инженерного стажа на заводе.
По коридору проходила завуч — Екатерина Владимировна. Она пожилой, опытный педагог, строгая, уважаемая и справедливая.
Через открытую дверь завуч увидела Фёдора Григорьевича, вошла в аудиторию и…:
— Доброе утро, Фёдор Григорьевич! Сегодня твой Тимошкин в общежитии не ночевал — пропал. Разберитесь.
— Здравствуйте. Сейчас поищем. Спасибо, Екатерина Владимировна!
Фёдор Григорьевич достал из пиджака записную книжку и, полистав её, нашёл нужный номер. Взял со стола свой кнопочный мобильный. Смартфоном он не пользовался (для функций смартфона у Фёдора Григорьевича был планшет). Кнопками набрал нужный номер:
— Наташа, ты в колледж собираешься? … Уже идёшь! … Вот умница. Ты не в курсе, где твой благоверный делся? … И чего притихла? Рассказывай, вдруг ему помощь нужна. … Вот… и… когда? … Ты была с ним? … Чей день рождения? … А Захар знал, чей? … И слава Богу! … От вас пошёл в общежитие? В одиннадцать? … На своих-двоих? … В смысле — на своих? Сам пошёл? Угу… Ну, спасибочко. … Тебе к первой сегодня. … Вам всем к первой, кроме Захара. Угу… Ведите себя красиво!
Фёдор Григорьевич после разговора снова взял со стола блокнот и, полистав его, опять набрал номер:
— Алё, дежурный! Третье отделение. Кто? … Прапорщик Малинин? Господин прапорщик Малинин, капитан Сидоркин Тимофей Григорьевич на службе? … О… это хорошо. Капитан на то и капитан, чтобы ваш корабль плыл и не тонул! … Да, это я прошу вас, прапорщик, соединить меня с капитаном! … Это из колледжа, преподаватель Мороз Фёдор Григорьевич!
— Мороз! … Здравствуй, Тимофей Григорьевич. Можно я сразу с беды начну? … Да. … К тебе в гостиницу случайно не заселили вчера, в районе одиннадцати, богатыря-молодца — Тимошкина Захара, восемнадцати лет отроду? … Да, здоровый такой, как меня — два будет. … Он до общежития не дошёл. … Я у него классный руководитель, ну, вроде няньки. Мне теперь с ними в «дочки-матери», вернее в «сынишки-папины» играть велено. … Ага- ага. … Он у вас? Ох, слава Богу! Я думал, сгинул богатырь. А чего учудил мой молодец? … Ага… Ага… Пьяный… песню пел… во дворе, прямо перед нарядом… А какую? … «Мороз — мороз, не морозь меня»! … Хорошая песня! … Жалко… Отчислят дурня, он к матери в Кутлубаевку уедет. … В Кутлубаевку. … Он один у матери и без отца. … Не, не… Пьянь. Я и не знаю, эти отцы сейчас все поголовно пьянь. … А парень — молодец, сам поступил. Представляешь, за два года одни «пятёрки» — светлая голова… на красный диплом! … Кто бы ему из этой головы хмель выбил. … Тимофей Григорьевич, ты бы не оформлял его, по-отечески дал бы пендаля под зад, а лучше два! … Да, не педагогично, но ему хватит. … Мне ли не знать. … Спасибо тебе. Пусть от тебя, как есть, в колледж идёт, а я тут его встречу. … В храме буду, тебя вспомню. … Не первую душу спасаешь. … Хороший ты человек, Тимофей Григорьевич! … Спасибо тебе.
Как только классный закончил разговор, увидел через открытую дверь, что возвращается Екатерина Владимировна. Фёдор Григорьевич подошёл к двери:
— Екатерина Владимировна, нашёлся Тимошкин. У приятеля ночевал. На занятиях будет… наверно!
— Вот и хорошо. А то как-то нашего отличника потерять на третьем курсе — плохо, совсем плохо! — ответила завуч.
— Я хотел с вами поговорить о Степане Чёрненьком. У него странные симптомы на парах, — начал новую беседу Фёдор Григорьевич.
— У нас у всех есть странные симптомы! — ответила завуч.
— Согласен. А про меня и говорить нечего. Если я здесь, то это — диагноз.
Оба педагога рассмеялись.
— Вы его ко мне в группу подкинули, а у парня чего-то с головой «бо-бо».
— Не я подкинула, а нам подкинули из комитета.
— Согласен, что нам. Так вот, вчера на паре я дал студентам задачу, так Степан её решал, решал, затем покраснел, закричал, схватил обеими руками тетрадь и с криком разорвал на две половины, швырнул листы в стену. Я был ошарашен таким поведением, просил его подышать и даже дышал вместе с ним. Вроде успокоил. Но студенты ошалели от такой реакции Степана. С ним никто не общается, он сидит на галёрке, тяжело дышит, очумело оглядывается по сторонам. Хорошо, что была последняя пара.
Екатерина Владимировна, как такое чудо в классе с детьми держать? Его же одного не оставишь?
— А вы и не оставляйте. Вы классный руководитель, вам и надбавку пять тысяч рублей платят, — завуч лукаво улыбнулась.
— Вы главный педагог, скажите мне — молодому специалисту — чего с этим стокилограммовым детёнышем делать? Я написал нашему психологу, она мне ответила, что справка из психдиспансера студентам не требуется. Потом позвонил его матери — она сбрасывает трубку… Чудеса!
— Вот видите, и пригодился психолог — правильно ответила. Вы маму не трогайте, это ей не по силам. И папу тоже — такового там нет. Вас не смутило, что у нашего психолога и председателя районного комитета одинаковые фамилии? Внимательнее нужно быть, Фёдор Григорьевич! Внимательнее!
— Спасибо, Екатерина Владимировна! Видите, я в женском педагогическом коллективе три года и многое не понимаю. А что же со Степаном делать?
— Выпускать с дипломом!
— Согласен. Дальше естественный отбор его воспитает?
— Вот именно. Остальное — сами… И ничего больше не говорите. Вот у вас под дверями уже собрались. Чего-то их как-то мало?
— Так понедельник, первая пара, третий курс!
— Этих тоже выпускать надо! — уходя, оглянувшись, ответила завуч.

В аудиторию сонно входили студенты третьего курса, той самой группы, в которой Фёдор Григорьевич был назначен классным руководителем.
— Анвар — крепкий, спортивный, смышлёный студент.
— Бучик Антон — щуплый, заикающийся студент, шарящий в компах.
— Наташа — староста, девушка Захара.
— Анна — студентка с крашеными чёрными волосами и колечком в носу.
— Саша — просто студент. Плюс ещё таких же четверо.
Один — два — три — четыре — … десять! — Фёдор Григорьевич вслух сосчитал.
— Итак, всего десять голов. Не густо, но половина есть.
Раздался звонок.
— Рассаживайтесь ритмичнее, не занимайте задние ряды. Вот ты, чего щемишься на галёрке? Садись сюда! — Классный указал на вторую парту. — Мне полтора часа кричать через весь класс? Не бойся, не плююсь. Садись ближе. У меня понятная речь? Вот и чудненько.
Студенты расселись и начали распаковывать свои рюкзаки.
— Чем мы сегодня займёмся? — спросила Наташа.
— Для начала проведём «Разговор о важном», надеюсь, в полчаса вместимся. Затем я дам вам новую тему, и мы порешаем задачки, — начал классный и стал копошиться с пультом видеопроектора.
— Так, тема «Разговора о важном», о важном и очень важном сегодня — это… а вот… «Ценности, которые нас объединяют»… Да, ценности, которые нас объединяют… очень-очень объединяют… А вот! Мы посмотрим десятиминутный ролик. Сейчас я включу проектор… — Классный копошился с клавиатурой, с мышкой и пультом проектора, но проектор не получалось запустить. Он начал раздражаться. Затем окинул взглядом притихших учеников и остановился жестом на щуплом студенте:
— Бучик Антон, тебя мне Бог послал. Сможешь разобраться с проектором?
— Д-д-а, Фё-д-до-до… — начал Антон.
Классный перебил заикающегося Антона:
— Мне достаточно твоего «да». Попробуй, Антоха!
Пока Антон разбирается с проектором, я вам кратко расскажу, о чём, собственно, тема. Итак, ценности — это, так сказать, ориентир — смысл, который, подобно совести, помогает нам (не знаю, как вам, но мне точно) поступать правильно. Например, честность, порядочность — нравственные
ценности. Или семейные ценности — это…
— Вот опять началось… — выкрикнул с третьей парты юноша.
— Анвар, это будет продолжаться, пока ты не повзрослеешь!
— Фёдор Григорьевич, каждый понедельник слушаем…
— Сидишь в тепле — и слушай…
— А можно вопрос?
— Спрашивай!
— Вы телевизор смотрите? Новости, например? Вы ответьте, только честно?
Фёдор Григорьевич отвёл взгляд и почесал свой короткостриженый затылок.
— Вот то-то же. И мы не смотрим. И никто в здравом уме смотреть не будет. Но мы никого смотреть не просим! — сказал Анвар с досадой.
— А вот Стёпа смотрит, поэтому крыша у него поехала! — бросила фразу крашеная, плотненькая брюнетка с колечком в носу, и класс расхохотался.
— Аня — это жестоко! Кстати, терпимость и сострадание — это примеры духовных ценностей.
— Мы должны сострадать Стёпе. А кто будет сострадать нам? Какая-то игра в одни ворота, — проговорила староста Наташа.
— Со Степаном общается кто-то? Наташа, напиши ему, узнай, где он?
— Я его добавила в группу, а он вышел. И мы все у него заблокированы, — ответила Наташа.
— Вот почему я не могу написать ему? Странно…
— Антоха с ним в «Доту» рубится, — откликнулся Анвар.
— Антон, напиши Стёпе, узнай, как он. Пусть меня в друзья добавит, я ему заявку отправил, — попросил Антона классный.
— Фё-до-до-до…
— Антон, настроил проектор? Спасибо, дружище. Напиши Стёпе!
Антон вышел из-за учительского стола и пошёл на своё место.
— Так… Видеоматериал про «Ценности, которые нас объединяют», смотреть не хотите? Я его вам в группу сброшу и будем считать, что вы все патриоты и Родину любите и ролик будете смотреть. Но в отчёте расписаться надо. — Классный встал и положил отчёт перед Наташей на первой парте: — Распишитесь в отчёте, что Родину любите, что все вы за семейные ценности. Кто Родину не любит?
— Любим, ценим, но рожать не будем! — ответила Аня, и группа засмеялась.
После десятисекундной паузы классный начал урок.
— Разберём сегодня два важных термина, которыми вы будете пользоваться при планировании рабочих процессов. Записывайте… — это «трудозатраты» и «трудоёмкость». Эти термины вы будете видеть практически в каждой нормативной бумаге: от техрегламентов до сметных норм. Итак, трудозатраты… Сейчас отложили ручки и посмотрели на меня. Задача простая: Аня написала письмо Анвару и потратила полчаса. Вопрос: сколько труда вложила Аня в письмо? — Класс молчал.
— Чтобы ответить на этот вопрос (вот вам подсказка), нужно понимать, что труд — ваш труд, труд рабочего — измеряется временем. Итак, сколько труда потратила Аня на одно письмо? Наташа! — Классный указал на
старосту рукой.
— Полчаса!
— А сколько человек сочиняли письмо? Анвар!
— Один.
— Так вот, дорогие мои, на одно письмо будет затрачено
полчеловека-часа. Смешно, правда? То есть мы с вами одну Аню — человека — умножили на полчаса её времени. И теперь трудозатраты одного письма — это полчеловека-часа. Так в производстве измеряются трудозатраты — количество людей, которые создали единицу продукции за один час, смену, день, год… Понятно? Кто не понял? — Класс молчал. — Ну и слава Богу.
— Сейчас снова вопрос: а сколько Аниного труда вместилось в одно письмо? Саша!
— Полчаса Аниного труда.
— Гениально! То есть полчеловека-часа вместилось в одно письмо. Это и будет трудоёмкость!
В дверь класса постучались, и затем она открылась. На пороге стоял высокий юноша с уставшим лицом и в грязной куртке.
— О, Захар, дружище, пришёл! Я ждал… и верил! Как спалось? Впрочем, не стоит говорить — я вижу, что хорошо!
Захар стоял, опустив свою большую голову.
— Фёдор Григорьевич, я…
— Молчи, ничего не говори. Завтра поговорим. А сейчас возьмёшь записку и отдашь коменданту общежития, чтобы тебя пропустили. Иди спи.
Классный сел писать записку. Пока он писал, Захар стоял, не поднимая головы.
— Возьми. Иди, помойся и постирайся. Завтра с иголочки, понял?
— Спасибо, Фёдор Григорьевич.
— Иди.
Захар вышел, аккуратно закрыл дверь.
Класс молчал…
— Итак, вернёмся к ценностям… будь они неладны. Кто со дня рождения вышел с Захаром? Как он оказался там, где оказался? С Захаром будет беседа — он укушался. А ты, Анвар? А ты, Аня? А ты, Саша? Наталия? А ты? Анвар, это будет продолжаться, пока вы своими восемнадцатилетними мозгами и такими же безразличными задницами не поймёте, что мерзость нужно останавливать. Кто-то из ваших товарищей слабенький на бухло — останови его. Прояви сострадание, терпимость, прояви эти ценности… Он был с вами. Как так, что он ужрался? Вопрос дружбы? Кто из вас получил удовольствие от лицезрения унижения своего товарища? Не оправдывайся, Анвар… — строго и монотонно говорил Фёдор Григорьевич.
Класс молчал.
— Идите на перемену, — добавил классный.

Педсовет

Дело было в ноябре.
Итак, Фёдор Григорьевич шёл на педсовет по второму этажу технического колледжа. Его пригласили как участника некоторого конфликта, в тонкостях которого нам придётся разобраться.
Фёдор Григорьевич — преподаватель с десятилетним стажем педагогической работы, хотя ему уже за пятьдесят. Он живой, энергичный, как ему казалось, мужчина, крепкий семьянин патриархальных убеждений, но с замашками либеральной справедливости. Говорят, что он пользуется авторитетом у студентов, но на его пары ходят не все, только те, кто знает, что его предмет нужный. Фёдора Григорьевича этот факт не беспокоит — он с лёгкостью ставит лоботрясу «удовлетворительно», как будто подаёт милостыню на паперти, а аргументирует просто: «естественный отбор исправит».
Свой предмет Фёдор Григорьевич знает досконально: на занятиях он не пользуется ни учебниками, ни конспектами. Приходит лишь с термосом кофе и маркерами для доски.
Сейчас он идёт на педсовет в актовый зал колледжа. В актовом зале уже сидят за длинным столом его коллеги — пять женщин-педагогов. Их описывать нет смысла, так как дамы в учебной среде — явление распространённое, я бы сказал, очень, и каждый взрослый при словосочетании «женщина-педагог» представляет примерно одного и того же персонажа. Эти персонажи отличаются только габаритами и причёсками, а внутренняя часть у них «как под копирку» (дорогие женщины-педагоги, не обижайтесь, вы прекрасны — и этого у вас не отнять).
Так вот, за столом пять милых дам. Напротив стола сидит мама юноши, и собственно сам молодой человек стоит рядом, облокотившись рукой на спинку стула.
Юноша — Степан Чайкин, большой мальчик. Да, мальчик. Несмотря на то, что ему восемнадцать, он ещё не совсем сформирован: плечи уже ягодиц, крупная рыжеволосая голова с белокожим лицом, обрамлённым очками, была в пропорциях ребёнка. Но лицо добродушное и, наверное, умиляющее, по крайней мере именно сейчас. Сказывалось неудобство места и волнение, от которого трещала спинка стула, за которую держалась большая, для ребёнка, рука.
Фёдор Григорьевич специально зашёл в зал с опозданием на четыре минуты. Он был один мужчина против шести дам, и его жизненный опыт подсказывал, что нужно дать дамам выпустить пар на какой-нибудь мелочи, например, на опоздании, чтобы облегчить свою участь в ответах на нелогичные эмоциональные вопросы. Что-что, а повадки женщин-педагогов, находясь на их территории, за десять лет Егор Григорьевич усвоил.
— Извините, ради бога, дорогие дамы. Спешил, у меня пары сегодня с четвёртой, никак с кабинетом не разобраться, — проговорил Фёдор Григорьевич и сел на свободный стул у края стола.
Как только он уселся, председательница совета проговорила, что собрались рассмотреть поведение Степана Чайкина по заявлению Фёдора Григорьевича.
— Фёдор Григорьевич, расскажите, в чём суть вашего обращения? — завершила свою речь вопросом главная женщина-педагог.
Фёдор Григорьевич встал, сделал трёхсекундную паузу и медленно, как будто читает новый лекционный материал, заговорил:
— Спасибо. Видит Бог, что педсовет не я придумал, но раз он есть, то, наверное, дело хорошее. Я бы хотел, чтобы во время моего разговора меня не перебивали, а если возникнут уточняющие вопросы, чтобы их задали
после того, как я закончу. Ещё скажу, что мы со Степаном здесь в меньшинстве, и, если меня будут перебивать, я не стану продолжать беседу. — Начал Фёдор Григорьевич и, повернувшись к Стёпе, улыбнулся.
У Степана напряглись скулы, он плотно сжимал губы. Женщины-педагоги молчали, и после секундной паузы Егор Григорьевич вновь заговорил:
— Я буду докладывать, во-первых, как преподаватель, во-вторых, как мужчина. Подтверждение можете найти в отделе кадров, — женщины за столом улыбались, им был знаком юмор этого человека.
Фёдор Григорьевич продолжал:
— Здесь дело не в поведении, а в большой комплексной проблеме, которую мы с вами пытаемся решить административно, то есть сказать, как надо, и ждать ответа. Поясню: я буду говорить для мамы, потому что надеюсь, что мама Стёпы наверняка с этим сталкивалась. Да, и прошу прощения, как мне к вам обращаться? — Фёдор Григорьевич посмотрел на женщину, сидящую на
стуле возле стоящего Степана.
— Светлана Евгеньевна, — ответила мама.
Фёдор Григорьевич, глядя на Светлану Евгеньевну, продолжил:
— Стёпу я заметил с первого занятия. Его отличало стремление быстро отвечать на любой текущий вопрос и огорчение, если спрашивали не его. Но это не столь важно по сравнению с тем, как он расстраивался, когда затруднялся в решении какого-либо задания. Создавалось впечатление, что для него это вопрос жизни и смерти. То, что парень стремится, — это похвально, думал я.
И вот во время решения одной из задач я увидел, как лицо Стёпы покраснело, сжались скулы, в руках появился тремор.
— Стёпа, Стёпа, с тобой всё в порядке?
— Я не понимаю, — отвечал он сквозь зубы с красным лицом, готовый вот-вот взорваться.
Я попросил Стёпу подышать, успокоиться, мол, эта задача — пустяк, потом решишь. И он успокоился. Было видно, что он сражается внутри, сдерживает себя, старается.
Через день я проходил мимо кабинета, в котором преподавала моя коллега, зашёл поприветствовать её и увидел, что на предпоследней парте сидел Стёпа и решал задачу. Его лицо было синим от злости, в руках — тот же
тремор. Я снова просил Стёпу медленно подышать и не думать о задаче. После того как Савелий успокоился, я подошёл к коллеге и предупредил, что требовать решения от студента сейчас не нужно — парень нервничает.
Спустя несколько дней мне пожаловалась преподаватель — добродушный педагог, — что на её занятии мальчик Стёпа повёл себя неадекватно: психовал, разорвал тетрадь, был невменяемым, но потом успокоился.
И вот на моей паре поведение Степана стало странным. Вначале он раскачивался на стуле, скрип которого явно доставлял ему удовольствие. Кто-то сделал Стёпе замечание, и он зло огрызнулся, бормоча какую-то угрозу. Я принёс специально для Стёпы жёсткий каркасный стул и попросил пересесть со скрипучего на новый. Он подчинился, но спустя минуту Стёпу прорвало. Он громко что-то невнятно мне рассказывал, причём обращался ко мне агрессивно на «ты». Степан закипел, стал красным, и руки его тряслись. Зрелище, скажу вам, не из приятных, вернее, страшное. Группа молчала — видимо, такое состояние у парня не впервые. Я был сдержан и с улыбкой переждал возбуждение Стапана.
Так вот, дорогие дамы, я должен сказать, что не могу преподавать студенту с возможными психическими расстройствами. Подчёркиваю — с возможными. Вот, собственно, и всё.
Главная женщина-педагог в сиреневом жилете и с нарисованными бровями обратилась к Фёдору Григорьевичу, поправляя плюсовые очки, в которых её глаза были больше естественных:
— А вы почему не позвали нашего медработника Екатерину Семёновну? — протяжно, смакуя каждое слово, спросила дама в сиреневом жилете.
— Так медпункт в другом корпусе. И, собственно, оставить группу один на один со Стёпой, а самому сбежать в медпункт, чтобы попросить девушку-медработника: «Успокойте совершеннолетнего двухметрового парня!»? — ответил Фёдор Григорьевич и улыбнулся.
— Да, потому что это нужно было зафиксировать медработником! — строго, по-учительски ответила председательница. По её строгому лицу было видно, что она сказала чушь и пытается оправдаться.
— Мы сейчас будем придумывать инструкции? Вы меня для этого пригласили, дорогие дамы? — отбивался вопросом Фёдор Григорьевич.
— Нет, нам нужно выяснить все детали, — к даме в сиреневом жилете примкнула рядом сидящая женщина-педагог в чёрной обтягивающей водолазке с пышной крашеной причёской соломенного цвета и тонкими губами, накрашенными за габаритами губ, наверное, для придания им визуального объёма.
— Детали чего? — опять переспросил Фёдор Григорьевич.
— Детали события! — к двум вопрошающим дамам присоединилась ещё одна женщина-педагог с короткой причёской «под мальчика».
— Так, дорогие коллеги, все детали для вас описаны и рассказаны. Если желаете что-либо уточнить — то в приватном порядке. А я здесь для того, чтобы увидеть маму Стёпы и сказать то, что должен сказать педагог. И педагог в моём лице говорит: Светлана Евгеньевна, такое поведение у Стёпы — это симптомы. Его нужно показать специалисту. Я не настроен против него. Стёпу нужно показать спе-ци-а-лис-ту, — последнее слово Фёдор Григорьевич выговорил по слогам, обращаясь к маме.
— Мы ходим на ароматерапию, — приглушённо ответила Светлана Евгеньевна. Она и её сын смотрели на Фёдора Григорьевича такими испуганными глазами, как будто встретили инопланетянина.
— Какая ароматерапия? Специалист — это эндокринолог, невролог, психотерапевт. Я говорю о лечении. Вы меня понимаете? — свой вопрос он задал так по-военному, что Стёпа выпрямился в стойку «смирно». Женщины застыли, а Светлана Евгеньевна вжалась в стул, словно при авиакатастрофе.
После паузы тишину нарушила председательница:
— Это решать будет Степан. Он совершеннолетний и по закону сам ответственен за себя.
— По закону… Вы примите решение, и я приму его в любом виде, но должен выразить своё личное мнение. И оно такое: решать будет вместо Стёпы мама — Светлана Евгеньевна. А Стёпе нужно отдохнуть, взять академический отпуск, пройти комплексное обследование, подлечиться и прийти здоровым на следующий год. Тем более что отсрочка от армии у него есть. Вот так — «хотите — ешьте, хотите — смотрите».
Егор Григорьевич повернулся к дамам и объявил:
— Решайте. А мне нужно идти.
Женщины и Стёпа провожали глазами фигуру Фёдора Григорьевича до самого выхода.
На следующий день Фёдору Григорьевичу в учебной части объявили, что он отстранён от преподавания в группе, в которой учится Стёпа, а юноша будет продолжать обучение. Фёдор Григорьевич от этой новости громко выдохнул и произнёс:
— Слава Богу.
После новогодних каникул Фёдора Григорьевича снова вызвали в учебную часть. Когда он вошёл в кабинет, заведующая представила молодую девушку лет двадцати пяти — она была дознавателем Следственного комитета и хотела пообщаться с Фёдором Григорьевичем лично.
Она рассказала, что ей поручено вести дело, в котором Степан Чайкин избил женщину-контролёра в трамвае. Фёдор Григорьевич пересказал всё, что вы уже прочли выше. Следователь перенесла его рассказ в протокол.