Призрак Одетты. Глава 2. Анна

ГЛАВА 2. АННА

Сжимая в руках красочную табличку с заветным именем, Анна оглядывала выходивших из терминала иностранцев. С тех пор как она начала работать гидом, аэропорт Шереметьево стал для нее вторым домом. Чуть ли не каждый день Анне приходилось встречать и провожать гостей, улыбаясь во все зубы и терпеливо отвечая на все вопросы. Но сегодня она ждала одного-единственного человека, летевшего именно к ней.
Нилс Янсен — так звали того, кто совсем недавно весьма трогательно и галантно признался ей в любви по телефону. Еще прошлым летом она встречала Нилса вместе с толпой других туристов. Тогда Анна и подумать не могла, что между ними может вспыхнуть нечто подобное. Даже когда перед отъездом Нилс осторожно попросил разрешения позвонить, она не восприняла это всерьез. И хотя ей уже стукнуло тридцать, Анна всё еще страдала комплексом неполноценности, словно подросток. Возможно, раны детства будут преследовать ее всегда, постоянно напоминая, что она всего лишь скучный синий чулок. Такой она казалась на фоне своей родной сестры Карины, по которой Анна вот уже шестой год носит траур. Анна с болью в сердце снова подумала о сестре. Карина была ее половинкой. В их роду близнецы не были редкостью: мамина мама была одной из близняшек, а у мамы родные братья тоже были близнецами. Поэтому никто не удивился, когда на свет появились две девочки — Анна и Карина. Как часто бывает между сестрами такого типа, их связывали одновременно любовь и соперничество.
Даже сейчас Анна корила себя за страшные мысли, которые не покидали ее голову вот уже не первый день. С тех пор как у нее завязался роман с Нилсом, она с невообразимым ликованием представляла смерть сестры. Ведь если бы та не погибла в автокатастрофе шесть лет назад, Нилс непременно влюбился бы в Карину. Или, как минимум, стал бы сравнивать их, как делали другие. Все влюблялись в Карину. Одного Анна не могла понять: если все твердили, что они похожи как две капли воды, почему же парни всё равно выбирали Карину, а не ее? Теперь же она восторгалась тому, что такой статный голландец, как Нилс, обратил внимание именно на нее. Она всё так же люто любила свою сестру и ненавидела себя за приступную радость от того, что Карины больше нет. Едва Анна представляя, что, будь Карина жива, она неизбежно вскружила бы Нилсу голову. Природное обаяние и харизма Карины отнимали у Анны всех, кто ей был хоть капельку дорог. От этих мыслей у Анны перехватило дыхание, и снова перед глазами всё поплыло. Вот уже который раз за время ожидания она отгоняла от себя эти думы, а потом возвращалась к ним, обрабатывая их со всех сторон, словно леденцы. Когда Анна в очередной раз начала борьбу с совестью, в воротах терминала наконец показался он. И в тот же миг Анна забыла обо всем на свете.
— Нилс! — воскликнула она, размахивая табличкой.
Светловолосый мужчина лет тридцати трех оглядел встречающих и, заметив желанное лицо, расплылся в теплой, искренней улыбке. Волоча за собой чемодан, он проворно протиснулся сквозь толпу и вплотную приблизился к Анне. По сравнению с высоким голландцем Анна казалась совсем маленькой и щуплой, хотя на свой рост она никогда не жаловалась.
Нилс с горячностью взял ее ладони и прижал их к своим губам. Всё это время между ними были лишь пылкие письма да долгие разговоры по телефону. Тогда казалось, что они стали почти родными, но сейчас, оказавшись так близко друг к другу, они вдруг почувствовали неловкость — даже обнять друг друга оказалось непросто.
Нилс с упоением смотрел на Анну, легонько касаясь ее волос у виска. Его светло-серые глаза, казалось, были готовы утопить в себе ее образ. Анна не могла прийти в себя от счастья. Такой красивый, умный и состоятельный мужчина смотрит на нее с нескрываемым обожанием. Неужели всё это происходит именно с ней?
— Я так скучал по тебе, — сказал он по-английски.
Анна прильнула лицом к его груди и ответила взаимностью. Всё-таки трудно произносить на неродном языке слова, идущие от самого сердца. Поэтому какое-то время они молчали, наслаждаясь лишь легкими, осторожными прикосновениями.
Даже в такси они ехали, не сказав друг другу ни слова, но всё время держась за руки. Анна впервые в жизни ощутила себя по-настоящему нужной и любимой. Она впервые почувствовала себя отдельной, самостоятельной личностью. Ведь раньше она была лишь одной из сестер — и, притом, не самой яркой частью этого неразрывного дуэта. Мама и папа всегда были без ума от смышленой и вечно смеющейся Карины. А Анна оставалась лишь фоном для своей сестры. Стоило им появиться вместе, как окружающие невольно начинали сравнивать их. И Анна, по каким-то неясным причинам, неизменно блекла рядом с Кариной. И, как бы это ни было больно и досадно, ей приходилось с этим мириться.
А теперь всё складывалось куда лучше, чем она могла вообразить даже в самых смелых мечтах. Карины больше не было, и в этом не было ее вины. Теперь Анна стала для всех скорбящей сестрой. И хотя своей смертью Карина привлекла к себе даже больше внимания, чем при жизни, всё же ее больше не было. И это странным образом успокаивало ревность Анны. Особенно сейчас, когда ее руку каждую минуту покрывал поцелуями любимый мужчина, Анна всё чаще ловила себя на мысли, что судьба, наконец, вознаграждает ее за все прежние лишения и страдания. Закрыв глаза, она снова увидела перед собой смеющееся лицо сестры. Даже теперь Анна ощущала силу и влияние Карины. Но теперь та существовала лишь в воспоминаниях и воображении. Карина больше не вторгнется в ее жизнь. И, чтобы крепче утвердиться в этом ощущении, Анна плотнее прижалась к Нилсу и зажмурила глаза.
— О чем ты думаешь? — внезапно вторгся в ее мысли Нилс.
Анна вздрогнула от неожиданности. Стоило ей услышать английскую речь так близко, как ей снова казалось, будто она на работе.
— О многом. Всего и не перечислишь, — ответила Анна, приходя в себя. — А ты?
— А я думаю о том, что нам предстоит о многом поговорить.
— Звучит немного угрожающе.
— Тебе не о чем беспокоиться. Это лишь значит, что я приехал к тебе с очень серьезными намерениями.
Анна с благодарностью посмотрела на него и снова прильнула к его груди.
— Тогда предлагаю начать как можно скорее, — сказала она.
— Обязательно. Но сначала я оставлю вещи в отеле и приведу себя в порядок.
— В отеле? Зачем? Я ведь снимаю здесь квартиру. Ты можешь остановиться у меня. Квартира хоть и однокомнатная, но там есть диван.
Анна осеклась. Ей вдруг стало стыдно за такое недвусмысленное приглашение. Она не раз слышала от самих иностранцев о распространенном клише: будто русские девушки только и мечтают о том, как бы очаровать иностранца и уехать за границу. Но Анна никогда не относила себя к таким. Она искренне любила Нилса и была готова даже остаться в Москве, если он того пожелает. Хотя, если быть честной, мысль сбежать подальше от скорбящих по Карине родителей казалась ей соблазнительной. Именно поэтому она так испугалась, что Нилс может принять ее за одну из охотниц за богатыми иностранцами. Но Нилс даже не думал ни о чем подобном. Он улыбнулся и сказал, что с радостью примет ее приглашение.
И уже тем же вечером они сидели на кухне, словно образцовая русская семья. Анна наотрез отказалась идти в ресторан. Она превосходно готовила и горела желанием произвести впечатление на своего возлюбленного. И, судя по довольному лицу Нилса и пустым тарелкам в конце ужина, ей это удалось.
— А все русские женщины так прекрасно готовят? — спросил Нилс, откладывая салфетку.
— Не могу говорить за всех. К тому же я русская только наполовину — с папиной стороны. Моя мама — чистокровная татарка. А у татар чутье к изысканной еде, кажется, закладывается еще в утробе матери.
— Как интересно. Ты мне об этом не рассказывала.
— Я много о чем тебе не рассказывала.
Нилс снова взял ее за руку и, заглянув в ее смущенные глаза, мягко, но настойчиво сказал:
— Давай с самого начала будем говорить друг другу правду — и только правду. Чтобы потом нам не было трудно рядом друг с другом.
Анну ничуть не испугала эта просьба. С самого начала их знакомства она старалась быть честной даже в мелочах. Это Карина могла что-то приукрасить или сгладить, а Анна была другой — прямолинейной и откровенной. Возможно, именно поэтому она не всегда казалась интересной. По крайней мере, так думала сама Анна.
— Нет нужды просить меня об этом, — ответила она с едва заметным упреком. — У меня нет привычки лгать. За год общения по телефону ты, думаю, успел это заметить.
Нилс кивнул.
— Да. И всё же я хочу знать о тебе больше.
— Насколько больше?
— Настолько, насколько ты сама решишь. Расскажи мне лишь то, о чем можешь. Я не настаиваю на большем. Но пусть всё, что ты расскажешь, будет правдой.
— Хорошо, — сказала Анна, одарив его мягкой улыбкой. — Мне даже приятно, что у тебя такой интерес ко мне.
— А как может быть иначе с женщиной, с которой я собираюсь построить семью?
От этих слов взгляд Анны затуманился блестящей пеленой. Она едва верила своим ушам и была готова разрыдаться от счастья. Нилс заметил ее изумление и, не раздумывая, встал перед ней на одно колено, выпрямился, слегка откашлялся.
Достав из кармана маленькую коробочку, обтянутую зеленым бархатом, он торжественно произнес на английском:
— Анна, ты самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал. Я не вижу смысла медлить и потому делаю тебе предложение. Ты выйдешь за меня?
Анна не нашлась, что ответить. Слезы, покатившиеся по ее щекам, сказали больше любого «да». Нилс поднялся и поцеловал ее в губы. Разговоры о будущем и прошлом пришлось ненадолго отложить.

Часы пробили три ночи. Анна и Нилс лежали на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу. За окном стояла глухая ночь, и весь дом был погружен в тишину. Лишь тихое, едва слышное бормотание их голосов разливалось по комнате.
— Я ведь только однажды была с мужчиной, — призналась Анна. — Я так сильно любила его, что переступила все мамины наставления беречь честь смолоду. Мы были вместе всего один раз, и я сразу же забеременела. Папа отнесся к этому спокойно, но мама погнала меня из дома веником, так что всем соседям стала известна причина нашего скандала. Она легко улыбнулась сквозь воспоминания.
— Правда, потом она всё равно меня простила и приняла обратно. Так что мою дочурку мы уже воспитывали вместе. Мама очень помогла мне в то тяжелое время. Я была совсем юной и неопытной, мне едва исполнилось восемнадцать. Сама еще, можно сказать, была ребенком. Я ничего не знала о том, как ухаживать за детьми. И даже не представляю, как справилась бы одна.
— А как зовут твою маму? — спросил Нилс.
— Лола Эльдаровна.
— То есть дочь ты назвала в честь мамы?
— Да. Я всегда любила маму больше, чем моя сестра. Но они с папой почему-то этого упорно не замечали. Карина никогда не стремилась завоевать их расположение или внимание — ей это было не нужно. У нее и без того была куча друзей и подруг. А мне было очень одиноко, поэтому я так тянулась к родителям. Они же, словно назло, меня игнорировали. Только когда Карина ушла жить к своему мужу, а я с дочкой осталась у них, мама стала более ласковой со мной. Но спустя шесть лет, когда Карина и ее муж разбились насмерть в автокатастрофе, мама снова закрылась от меня. А папа, и без того считавший меня тенью сестры, окончательно перестал меня видеть и слышать. Я будто перестала для них существовать. Они просто замкнулись в своем горе и вычеркнули меня с Лолой из своей жизни. По сей день мама с папой оплакивают Карину. Мне это просто невыносимо видеть. Я так стараюсь для них… Поддерживаю финансово, навещаю каждый месяц, вожу по больницам. У мамы скачет давление, а у папы после смерти Карины развился сахарный диабет. Я всё для них делаю, а они, как назло, будто ничего не замечают. Всё вздыхают по Карине. Одно радует: что они не перестали заботиться о Лоле. С тех пор как я начала работать в Москве гидом, они присматривают за дочкой. Хотя что за ней присматривать? Она у меня такая самостоятельная! Я оставляла ее дома одну с пяти лет и не боялась.
Анна тяжело вздохнула. Воспоминания снова всколыхнули в ней тревогу и грусть. Стоило ей подумать о несправедливом отношении родителей, как внутри начинали закипать нервы.
— Не будешь против, если я спрошу тебя об отце Лолы? — осторожно спросил Нилс.
Стараясь скрыть напряжение в голосе, Анна ответила:
— А что ты хочешь знать о нем?
— Почему вы расстались? И знает ли он о том, что у него есть дочь?
— Мы расстались, потому что он меня не любил. Это я его любила и готова была сделать всё, чтобы удержать рядом. Но он всё равно меня бросил. О том, что у него есть дочь, он не узнает никогда.
— Ты не скажешь ему об этом?
Анна покачала головой:
— Нет. К сожалению, это всё, что я могу тебе о нем рассказать.
Нилс коснулся губами мягких волос на макушке Анны, словно давая понять, что больше не станет тревожить ее неприятными вопросами. Анна снова обмякла в его руках.
— Я немного переживаю, как ко мне отнесется твоя дочь, — сказал Нилс. — Я ведь для нее совсем чужой человек.
— Я вас познакомлю. Лола — очень общительный ребенок. Уверяю тебя, через месяц вы станете лучшими друзьями.
— Это очень обнадеживает, — с облегчением вздохнул Нилс.

Через две недели, сразу после того как Анна и Нилс зарегистрировали брак в четвертом московском ЗАГСе, новоиспеченная семья прибыла в небольшой городок Ленинск в Волгоградской области. Пыльный, неприметный городишко открылся их взгляду сразу, как только машина нырнула под указательный щит на главной трассе. Ленинск, как и многие поселения этого района, располагался в низине на левом берегу реки Ахтуба. Из-за этого странного расположения создавалось ощущение, будто город возник на дне когда-то высохшего озера. Серые облезлые крыши, редкие многоэтажки с осыпающейся штукатуркой, ямы и ухабы на дорогах, столбы пыли летом и непролазная грязь осенью и весной, тучи мошек в начале июня и покрывающие землю шевелящейся пеленой маленькие лягушки в июле — всё это и не только составляло Ленинск во всей его «красе».
Здесь Анна родилась и выросла. В этом неровном, пыльном городке она знала каждый закоулок и каждый заброшенный амбар. Перед глазами один за другим открывались знакомые деревянные домики с высокими крышами и крепкими фундаментами. Такси ехало медленно, осторожно объезжая ямы и бугры. Там, где это было невозможно, водитель мягко проваливался в дорожные провалы и так же мягко выныривал из них, раскачивая пассажиров из стороны в сторону.
Наконец они свернули на знакомую улицу. Показались почерневшие от копоти и времени первые два деревянных дома. И тут же в памяти Анны всплыли связанные с ними события. В одном из дворов когда-то сгорела летняя кухня. Тогда ей и Карине было всего по восемь лет. Они решили построить шалаш рядом с маминым огородом и в тот день потоптали несколько грядок с томатами. Анна сильно переживала из-за этого. И, чтобы успокоить ее, Карина пообещала взять вину на себя. Но мама даже не обратила на это внимания — вся улица обсуждала пожар.
За черными домами тянулись другие — большие и маленькие, от серо-коричневых до выцветших голубых. Почти в середине улицы стоял трухлявый расписной домик. Светло-лиловая краска облупилась, а белые лебеди на оконных рамах от времени стали напоминать серых летучих мышей. Когда-то этот сказочный дом был самым любимым местом Карины. Анна же, напротив, его не любила. Там жили их соседка тетя Ксения и ее сын Максим — и оба они любили только Карину.
Воспоминания, словно картинки, мелькали перед глазами Анны всякий раз, когда она возвращалась на родную улицу, где годами ничего не менялось. Та же разбитая дорога, те же дома, тот же странный болотистый запах. И только деревья вдоль дороги со временем изменились, превратившись в молчаливые, могучие столбы.
— Ты шокирован? — спросила Анна, заметив, как Нилс не отрывает взгляда от окна.
— Немного, — ответил он. — Если не считать дороги, здесь довольно мило.
Анна рассмеялась. Другого ответа она и не ожидала.
Они остановились у старой калитки. Нилс расплатился с таксистом и огляделся. Вечер подступал незаметно, и раскаленная за день земля начинала остывать. В сухой траве шуршали жирные жабы, а на крышах лениво дремали коты, греясь в последних лучах солнца.
Встреча с родителями Анны прошла в тихой, почти безжизненной обстановке. Анна сдержанно объявила, что вышла замуж и собирается переехать в Голландию вместе с дочкой. Сергей Петрович и Лола Эльдаровна приняли эту новость без особого восторга — словно ожидали такого исхода. В прохладной кухне за чаем с покупными пряниками, Анна сказала, что у нее мало времени на прощание: нужно срочно уладить визовые вопросы в столице. За столом повисла тяжелая тишина. Только настенные часы навязчиво отстукивали время, словно нагнетая напряжение.
— Если ты так решила, что мы можем сделать? — наконец произнес отец, потирая морщинистой рукой загорелую шею. — Ты уже взрослая и сама знаешь, как тебе лучше.
— Может, так и правильно, — сказала мать. — Мы стареем и уже не в состоянии уследить за твоей дочкой. Она в последнее время совсем от рук отбилась.
— Кстати, где она? — спросила Анна.
— Гуляет, как всегда, — недовольно пробормотала Лола Эльдаровна. — Обычно приходит поздно.
Сергей Петрович натянул шляпу с москитной сеткой и равнодушно произнес:
— Раз всё решили, я пойду. Дел еще невпроворот. Вечером поговорим.
Он подошел к Нилсу и протянул ему большую сухую ладонь.
— Скажи своему мужу, что я рад был с ним познакомиться. По глазам вижу — человек он хороший, позаботится о тебе и о твоей дочке, — без особого выражения участия сказал Сергей Петрович и вышел.
Нилс оторопело посмотрел на тестя, силясь понять о чем шла речь. Не успел он попросить Анну перевести фразу Сергея Петровича, как ту захлестнула досада.
— Вы что, не рады за меня? — обратилась она к матери. — Я наконец вышла замуж за хорошего человека. Что еще вам нужно? Почему у вас такие лица, будто я снова в чем-то виновата?
Мать, чуть пошатываясь, встала и подошла к мойке.
— Анна, мы рады за тебя. Просто ты знаешь своего отца — он не умеет выражать чувства. А я устала после огорода. Да и дочь твоя нам нервы изрядно потрепала.
— Всё ты врешь, — вспыхнула Анна, уже не замечая присутствия Нилса.
Внутри снова закипала старая обида. Каждый раз, приезжая сюда, она обещала себе сдержаться — и каждый раз срывалась.
— Теперь тебя моя дочь не устраивает? Что с ней не так? Почему всё, что связано со мной, тебя вечно не устраивает?
— Анна, постыдись хоть мужа, — буркнула мать. — Не кричи при нем.
— Я не кричу. Я просто хочу понять, чем ты недовольна. Посмотри на мою дочь: она веселая, живая. Ты ведь всегда любила именно таких детей. Поэтому я тебе и не угодила — своей тихостью и замкнутостью. Что теперь не так? Карина ведь была такой же.
Нилс осторожно взял Анну за руку, но она не отреагировала.
— Я была слишком тихой, а Лола — слишком шумная. Просто признайся: вы с папой никогда меня не любили. Не потому что я плохая, а потому что я не Карина.
На глазах матери выступили слезы. Она вытерла их салфеткой и устало сказала:
— Зачем ты опять начинаешь? Мы любили тебя и любим. Поддерживаем, как можем. Чего тебе еще?
— Чтобы вы перестали жить, как живые мертвецы. Пора двигаться дальше. Шесть лет прошло, а вы всё еще скорбите. Почему она для вас важнее? Почему вы делаете всё, чтобы меня не замечать?..
Анна закрыла лицо руками и разрыдалась. Нилс попытался ее успокоить — это было всё, что он мог сделать. Лола Эльдаровна вдруг вспыхнула. Она торопливо села напротив Анна, и взяла дочь за руку.
— Доченька… — запричитала она. — Мы живем дальше. Как можем. Яблоню посадили, на рынок вышла, клубнику продаваю теперь. Отец машины чинит. Мы стараемся. Но как ты это представляешь? Чтобы всё стало, как раньше? Так не бывает. Ты хочешь, чтобы мы ее забыли? Это невозможно. Для родителей похоронить ребенка — рана на всю жизнь. Ты ведь сама мать, должна понимать.
— Но ведь у вас есть я, — всхлипывала Анна. — Почему вы не радуетесь этому, а только плачете по той, которую не вернуть?
— Анна, зачем ты так… Мы радуемся тебе…
— Неправда. Вы всегда любили только ее. Даже моя дочь вам теперь не угодна. Вы всегда жили вокруг Карины. Всем она была мила, а я — словно лишняя.
— Даже после ее смерти ты не можешь успокоиться, — устало сказала мать. — Грех так говорить о сестре.
— Я не меньше вашего скучаю по ней. Но не хочу превращать свою жизнь в бесконечные поминки.
Мать тяжело вздохнула и, вытерев глаза, тихо произнесла:
— Знаешь, почему с ней всем было легко, а с тобой трудно? Потому что Карина принимала людей такими, какие они есть. А ты всегда пыталась их переделать. Поймешь меня тогда, когда твоя дочь начнет вести себя так же.
Анна вмиг похолодела. Слёзы застыли на её щеках, как капли смолы на стволе дерева. Эти слова она восприняла не иначе как упрёк. Для Анны любое слово, касающееся Карины, было словно раскалённая стрела, впивающаяся прямо в сердце. Ей повсюду казалось, что её сравнивают с сестрой, упрекают, давят, незримо прижимают к стене. Последнюю фразу Лолы Эльдаровны Анна восприняла не иначе как проклятие. Мама никогда не желала ей добра — или, по крайней мере, ей так казалось.
— Я уеду сразу же, как только придёт Лола, — ледяным тоном произнесла Анна. — Не волнуйся. Тебя тут больше никто не побеспокоит.
Анна вскочила из-за стола и уже было ринулась к выходу.
— Дочь, постой, — остановила её Лола Эльдаровна. — Хотела тебе сказать, что тётя Ксения попала в психиатрическую лечебницу в Волжском. Говорят, что дело совсем плохо. Я и отец твой тоже уже пожилые и больные. Мы не в состоянии помочь ей.
Бедная женщина виновато замялась и снова принялась утирать слёзы, будто стыдясь самой необходимости говорить об этом.
— Понимаешь, — лепетала она, как виноватое дитя, — мы ведь тоже нездоровы. Меня на той неделе снова забрали на скорой с давлением. А папа то и дело падает в обморок. Тяжело нам. Мы не справимся. За тётей Ксенией теперь нужен уход, так что…
— Что ты хочешь сказать? — трясясь от гнева, перебила её Анна. — Хочешь, чтобы я ещё и о тёте Ксении позаботилась? Вам всем тут, я смотрю, тяжело. Мне одной только всегда легко по жизни.
— Перестань, — тихо вымолвила мать. — Я умоляю тебя. Сделай это ради Карины.
— Почему даже после её смерти я должна жить как её тень? — вспыхнула Анна. — Я не обязана…
— Я прошу тебя.
Внезапно пожилая женщина опустилась на колени перед Анной и неистово зарыдала, словно рухнула не только телом, но и всей своей волей. Нилс, ошеломлённый громкими репликами на непонятном ему языке, только сейчас начал понимать, что разыгравшийся скандал — далеко не шуточный. Раньше ему не приходилось слышать, чтобы в семье так долго и так напряжённо говорили на повышенных тонах. Но в силу воспитания Нилс в течение всего разговора старался держаться отстранённо, чтобы не вводить никого в смущение своим присутствием. Он приблизительно догадывался, что между матерью и дочерью вновь всплыли прошлые обиды, и потому решил тихо дождаться конца ссоры. Но сейчас он, не раздумывая, бросился к плачущей Лоле Эльдаровне и принялся поднимать её с колен.
— Что происходит? — серьёзно спросил он Анну на английском. — Объясни мне сейчас же.
— Не сейчас! — выкрикнула Анна, уже готовясь выйти за порог.
Нилс протянул руки и твёрдо ухватился за её локоть.
— Нет, — безапелляционно произнёс он. — Сейчас. Объясни мне сейчас. И сделай так, чтобы твоя мама перестала волноваться и плакать.
Впервые Нилс смотрел на Анну с укором, и потому ей пришлось покориться. Она подошла к маме, осторожно усадила её на стул и подала стакан воды.
— Я постараюсь, — сказала Анна матери. — Но сначала я всё должна обговорить с мужем.
Лола Эльдаровна ухватилась за рукав Нилса и принялась поспешно тараторить, умоляя о помощи. Нилс ничего не понял из сказанного, но, глянув в обезумевшие от страха глаза тёщи, готов был сделать всё, о чём она только попросит.
— Анна, — наконец не выдержал Нилс, — я не совсем понимаю. Твоя мама говорит о ком-то. О чём она просит? Или о ком она говорит?
Анна опустила глаза и чуть слышно ответила:
— Она говорит о тёте Ксении. Это свекровь Карины. Она жила тут по соседству. Но после гибели сына и невестки у неё помутился рассудок. Сейчас её положили в психиатрическую лечебницу в Волжском.
— Как мы можем ей помочь? — спросил обеспокоенный Нилс.
— Я тебе всё расскажу по дороге в Волжский, — вымолвила Анна. — А сейчас могу я немного побыть одна? Мне нужно привести мысли в порядок.
Нилс взглядом отпустил Анну, а сам остался возле плачущей тёщи. Лола Эльдаровна гладила его по руке и всё говорила и говорила, захлёбываясь словами, которые он не мог разобрать. Но по её слезам, интонациям и отчаянным жестам Нилс понял: человек, о котором идёт речь, составляет едва ли не всю её жизнь.
Анна вышла во двор и присела на крыльцо. Свежий воздух стал медленно возвращать ей самообладание, будто осторожно собирая её изнутри по частям. Отсюда хорошо виднелся соседний дом со сказочными узорами и летящими лебедями у оконной рамы. Её вновь начали накрывать воспоминания о детстве и юности. На этом крыльце они с Кариной могли просидеть чуть ли не целый день. Обложив себя карандашами и красками, они рисовали, делясь друг с другом своими снами и мечтами, строя миры, в которых всё было проще и чище. Именно отсюда они впервые увидели, как в соседний дом въехали новые жильцы. Им было всего восемь лет, когда тётя Ксения и её сын Максим переехали на их улицу.
От всех воспоминаний, связанных с сестрой, Анну снова начинали переполнять гнев и тоска одновременно — тяжёлое, невыносимое сочетание. Анна знала, что никогда не будет счастлива, пока её сестра рядом. Но, с другой стороны, она не могла представить себя отдельно от неё. Даже сейчас, после того как Карины не стало, Анна продолжала чувствовать её присутствие. Карина по-прежнему влияла на неё и вмешивалась в её жизнь, словно не исчезла, а просто стала невидимой. Будь её воля, Анна готова была прямо сейчас сесть в самолёт и покинуть это место навсегда, не оглядываясь. Но без дочери уйти она не могла. Вот уже в сотый раз она набирала номер этой маленькой негодницы, но слышала лишь голос автоответчика, равнодушно сообщающий, что абонент вне зоны действия сети. Так что Анне и Нилсу пришлось остаться на ужин, который на этот раз прошёл в полной тишине. Ссор больше в этот день не было, но тишина была удушающей, как в толще воды. Анна, оскорблённая до глубины души словами матери, молчала весь оставшийся вечер. Всем же остальным в этом доме, казалось, было вполне комфортно друг с другом.
Весь остаток вечера после ужина Сергей Петрович провёл с Нилсом. Сначала они вдвоём отправились в русскую баню к соседу дяде Коле, где жар, пар и запахи веников смешались с громким мужским смехом. А потом Сергей Петрович на пару с дядей Колей споили бедного Нилса русской водкой. И хотя Нилс почти ничего не понимал во время беседы, он всё время кивал и со всем соглашался, словно это было единственным способом удержаться в этом вихре сумашедших традиций. Так что домой они пришли далеко за полночь. Нилс трупом свалился на диван и проспал так до самого утра.
Лола Эльдаровна уселась за старинную швейную машинку и принялась чинить старые наволочки. Щёлканье и стрекот древнего механизма странным образом успокоили Анну, и она задремала, сидя в глубоком кресле. Сон был поверхностный, тревожный, наполненный множеством голосов и лиц, примчавшихся то ли из прошлого, то ли из прочитанных ею книг.
Почти в третьем часу ночи скрипнула входная дверь, и из прихожей донеслось неторопливое шуршание. Из соседней комнаты послышался сонный голос Лолы Эльдаровны:
— Иди, встречай. Твоя энергичная дочь пожаловала.
Придя в себя, Анна бесшумно выскользнула на кухню, а оттуда — в прихожую. И вот тогда она поняла, зачем отец предварительно споил Нилса до бессознательного состояния. По всей видимости, родители Анны уже предвидели такой исход событий и, дабы спасти дочь от позора, заранее лишили Нилса возможности стать свидетелем происходящего.
На пороге, шатаясь во все стороны и держась за косяки дверей, едва удерживалась на ногах двенадцатилетняя девочка. Тяжело дыша и не ощущая под собой опоры, Лола сделала несколько попыток расстегнуть ремешки на босоножках, но ничего не выходило. Тогда она начала упираться пяткой в пол, пытаясь стянуть с себя обувь. Растрёпанные завитые локоны, яркий макияж, вульгарно короткая юбка и узкий топ, нелепо подчёркивающий её ещё детскую грудь— всё это никак не вязалось с образом двенадцатилетней девочки. Сложно было даже навскидку определить, сколько лет этой пьянчуге, от которой за километр несло перегаром и дешёвыми сигаретами. Анна была потрясена увиденным. Всего год назад она оставила на попечение родителям маленькую девочку с косами до пояса. А сейчас перед ней предстало какое-то лохматое, пьяное, чужое существо в стразах и вызывающих зелёных пайетках. Девочка наклонилась и с горем пополам стянула с себя босоножки, а затем снова попыталась поставить их на полку. Всё это закончилось тем, что она боднула теменем старую вешалку, и та с грохотом свалилась на пол.
— Да твою ж дивизию… Понаставили тут хлама… — замямлила Лола и принялась материться на все лады, как заядлая уголовница.
Анна перепугалась, что сейчас проснётся Нилс и, чего доброго, захочет увидеть, что здесь происходит. Недолго думая, она схватила Лолу за локоть и, не дав той опомниться, потащила её в ванную.
— Куда тащим?! — растягивая слова, забранилась Лола. — Отпусти меня, дура. Чтоб ты сдохла…
Лола вырывалась и пыталась сопротивляться, но сил в ней почти не осталось, и Анна без труда затащила её в ванную комнату, бросила тощее тело на поддон и включила воду.
— А-а-а! — завопила Лола. — Холодно же, уроды… Ты вообще кто, мать твою? Ой… или мать мою… — начав прозревать, пролепетала она. — Мама, ты, что ли? А как ты тут оказалась? А зачем приехала? Дочь вспомнила? Ах, что, совесть замучила? Да ладно, не переживай. Я тут хорошо с дедом и бабой живу. Не тужим, как видишь…
Она протяжно заикала, запинаясь почти на каждом слове. Потом вдруг деловито расселась, закинув ногу на ногу, и, лениво жестикулируя, заговорила так, будто перед ней сидели подчинённые, а она сама была директором, и именно ей принадлежало последнее слово.
— Так что особо себя не кори. Что ты так на меня смотришь? Думаешь, я одна такая? У нас уже все в школе пьют и курят. А я так… совсем немного, и то не со всеми. Скажи спасибо, что я в подоле не принесла. Наша Надька Горина недавно понесла. Дура такая, слов нет. Прикинь, когда врач объявил родителям, что она беременна, Надька начала клясться на всё отделение, что не ведёт половую жизнь. Ты можешь себе представить эту комедию?! Но я у тебя не такая. У меня ещё голова на плечах есть. Мы с Катькой выпили чуток. Если редко, то можно. Так что не думай, что дочь у тебя алкашка. Правда, я не такая, как та бестолочь, наша милая соседушка. На неё твои предки прямо не нарадуются. Всё мне в пример её ставят. Да пошла она!.. Ещё не хватало, чтобы меня на одну доску с этой полоумной ставили. Я, если хочешь знать, современная девушка. Я себя уважаю и никому не дам себя в обиду. Так и передай своим предкам. Достали они меня. Кстати, где они? Ты что, их сожрала? Ну и правильно…
Под сопровождение пьяных бредней Анна остервенело направила струю воды на лицо Лолы, и принялась грубо мыть дочь, стирая с неё не только грязь, но и весь этот позорный образ. Лола неистово вырывалась, заплетаясь на каждом слове, но Анна больше не собиралась терпеть этот безумный цирк. Обмыв дочь прохладной водой, она с головой укутала её в огромное полотенце. Одежду Лолы Анна разорвала в клочья и запихала на самое дно мусорного ведра, прикрыв всё старыми газетами, будто пряча доказательства своей темной натуры. Лола в конце концов напрочь потеряла сознание. После холодного душа Анна на руках отнесла дочь в самую дальнюю спальню и осторожно опустила на кровать.
Выйдя на кухню, Анна сделала себе чаю и, усевшись за стол, беззвучно зарыдала.
— Нас с отцом будешь винить в этом? — послышался позади тихий, хрипловатый голос Лолы Эльдаровны.
Анна отрицательно покачала головой. Лола Эльдаровна села за стол и налила себе чаю.
— Чтобы воспитывать ребёнка, нужна сила духа. А мы с папой уже не в том возрасте. Она наши слова ни во что не ставит. И, если честно, она вообще ничего не хочет слушать. Так что не злись на нас. Мы с папой делали всё, что могли. Даже не рассказать всего. Но ничего не вышло. Так что прости нас. Ещё не поздно начать с ней заниматься. Может быть, там, в Голландии, с тобой и Нилсом она изменится.
Лола Эльдаровна не знала, какие слова ещё подобрать, чтобы утешить дочь. Материнское сердце чувствовало, что это их последний вечер вместе. Она понимала: Анна больше не вернётся в отчий дом. Лола Эльдаровна не могла вспомнить, что именно пошло не так. Почему с самого начала их отношения были натянутыми? Как маме, ей казалось, что она сделала всё возможное, чтобы обе дочери были счастливы и ощущали её любовь и тепло. Карина всегда получала свою порцию затрещин и подзатыльников. Лола Эльдаровна, будучи молодой, строго наказывала дочерей, но по справедливости. Если Карина была виновата, она переносила наказание без жалоб, никогда не думая, что её любят меньше, чем Анну. Девочки были настолько разными, что даже внешнее сходство теряло значение. Много раз Лола Эльдаровна просила у Анны прощения и выражала любовь и поддержку, лишь бы разрушить ложное представление дочери, что её любят меньше, чем Карину. Всё было тщетно. Анна была уверена, что её считают изгоем и нарочно игнорируют. И теперь, когда она готовилась к отъезду в другую страну, Лоле Эльдаровне хотелось сказать так много, чтобы отпустить дочь с лёгким сердцем. Но между ними не было мостов. Только глухие стены ревности и недоверия, которые воздвигла упрямая Анна. И даже тело дочери казалось таким колючим и напряжённым, что у Лолы Эльдаровны не возникло желания обнять её на прощание.
Сколько бы ни прошло времени, пожилая женщина всегда будет задаваться вопросом, в чём она виновата перед дочерью. Если бы она могла это знать точно, возможно, смогла бы что-то изменить в своём поведении по отношению к Анне. Между ними всегда были мелкие ссоры и перепалки, такие обычные для любой семьи. Но в Анне кипели злость и обида, словно её всю жизнь растили под кроватью и избивали плетьми до полусмерти. Разгадка этой скрытой агрессии навсегда останется недоступной Лоле Эльдаровне. Так они и просидели всю ночь в тишине за остывшим чаем: родные и одновременно совершенно чужие друг другу люди.
С наступлением утра Анна погрузила немногочисленные вещи дочери в такси и, сдержанно попрощавшись с родителями, умчалась прочь из родного городка. Подальше от этих людей, подальше от этого места. Ей хотелось навсегда забыть, что она родилась половинкой, будто один этот факт делал её неполноценной и несостоятельной личностью.
Страдавшая от жуткого похмелья Лола не вымолвила ни слова в знак протеста. Сказала лишь, что хотела бы попрощаться с друзьями, но её просьбу Анна открыто проигнорировала. Лола пожала плечами и, прислонившись к прохладному стеклу машины, задремала. Она особо не убивалась из-за расставания с друзьями. Судя по её безразличному лицу, вообще было трудно поверить, что  кем-либо на этой земле она дорожила. Всю дорогу до аэропорта Лола не проронила ни слова. Голова гремела от каждого шороха. Стыда не читалось ни в одном её взгляде. С Нилсом Лола познакомилась сдержанно, но вежливости ради произнесла несколько фраз на ломаном английском. По крайней мере, хватило словарного запаса, чтобы соврать Нилсу про тяжёлую простуду. Она выпросила у мамы таблетку от головной боли и спала всю дорогу, словно убитая. И хотя Анна представляла себе знакомство дочери с Нилсом совсем иначе, большого горя и стыда она при этом не испытала. Перед ней стояла совсем другая головная боль.
Перед отъездом Анна, как и обещала маме, заехала в волжскую больницу для душевнобольных. Тетя Ксения сидела на кровати в светлой палате и с отсутствующим взглядом царапала себе кожу на запястье. Она мало кого узнавалa и почти не говорила. Её сознание жило в прошлом, во времена, когда её сын и сноха ещё были живы. Изредка она спрашивала, когда вернутся Максим и Карина, потому что уже скоро стемнеет. Время вокруг неё будто остановилось, и в этом застывшем мире она по-своему была счастлива: с ней всегда были живые дети, которые вот-вот должны были вернуться из супермаркета. Только изредка она поднимала руку, словно желая коснуться чего-то, и тут же снова угасала. Сердце женщины было наполненно тоской, но она не боялась, ведь рядом с ней постоянно присутствовали призрак Карины и воспоминания о единственном сыне.
Анна позаботилась о тёте Ксении, сделав всё, чтобы душа женщины обрела покой. Она представилась как её сноха Карина, и сказала, что у неё всё хорошо. Рассказав, что уезжает с Максимом в Голландию, Анна немало утешила измученное сердце пожилой женщины. Тетя Ксения поначалу даже расплакалась и, в порыве чувств, расцеловала руки Анны. После этого безумной женщине невольно пришлось отпустить бродившее за ней повсюду призрак. Анна заплатила приличную сумму врачам и медсёстрам, наказав им тщательно ухаживать за бедной женщиной, и пообещав, что будет высылать деньги каждый месяц, покинула больницу. Она дала себе слово больше никогда не возвращаться в это место, к этим людям, ко всему, что напоминает о Карине.
Лола начала приходить в себя только в самолёте. Прислонив голову к иллюминатору, она беспрерывно стонала от невыносимой тошноты. Наконец, на середине пути, попросилась в туалет. После непродолжительной рвоты ей полегчало. Она умылась, почистила зубы, причесалась и предстала перед всеми как невинное дитя. Пройдя к своему месту, Лола начала расспрашивать мать о её муже и предстоящем переезде.
— И долго ты с ним встречалась? — деловито спросила Лола, глядя на дремлющего Нилса.
— Год, — ответила Анна.
— Понятно. Предупредила бы хоть. И что, мне теперь его папой величать?
— Не надо этого пафоса. Если будешь относиться к нему с уважением, этого будет более чем достаточно.
Лола презрительно хмыкнула:
— То, что он нас из этой дыры увозит, уже делает его неплохим человеком. Он что, богатый?
Анна вытаращила на неё глаза и строго сказала:
— Нормальный. Откуда такая меркантильность в твоём возрасте?
— Значит, богатый, — с восторгом плюхнулась на спинку Лола и воскликнула: — Охренеть! Мы летим в Голландию! Поверить не могу. Ты, мамаша, молодец.
— Не разговаривай так со мной, — фыркнула Анна. — Совсем распоясалась. Всего год меня не было, и в кого ты превратилась?
— В подростка. А вообще — это всё дурное влияние моих бывших друзей.
— Влияние? — криво усмехнулась Анна. — Ты сама на кого угодно плохо повлияешь.
Лола расхохоталась.
— Всё позади, мамкин, — приятельски толкнула она Анну в бок. — Вот увидишь, я быстро возьму себя в руки. Мне ведь что нужно было? Всего лишь немного заботы да красивой жизни. Так что теперь я возьмусь за голову.
— Ты сначала пообещай, что пить и курить бросишь.
— Не так быстро. Нам с тобой сначала нужно снова контакт наладить и доверие восстановить, а потом ты будешь меня воспитывать и свои правила диктовать. А то бросила меня на целый год на своих стариков — и теперь учишь жизни…
Анна с возмущением смерила дочь взглядом. Руки так и чесались врезать этой нахалке между глаз, чтобы искры посыпались и она наконец замолчала. Но Анна понимала, что такими методами подростка не взять. Всё-таки она долгое время проработала учительницей и таких дерзящих на своём веку повидала немало. С ними нужны были совсем другие, более тонкие и выверенные методы. Хотя, когда вот так хамят чужие дети, это переносится совсем иначе — легче, отстранённее, без боли.
Анна просунула шею в мягкую дорожную подушку и закрыла глаза, сделав вид, что её совершенно не задевают ни слова, ни тон дочери.
— Делай что хочешь, — равнодушно сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и холодно. — Это ведь твоё здоровье. Если хочешь выглядеть как сорокалетняя тётка в двадцать лет, то кури и пей себе сколько влезет.
— Вот началось… — закатила глаза Лола. — Я это уже сто раз слышала.
Анна едва себя сдерживала. Ещё немного — и она готова была прямо на глазах у всех пассажиров отлупить свою дочь как следует, не задумываясь о последствиях. Но вместо этого она с показным равнодушием надела наушники и включила любимого Баха. С первых же нот Анна постепенно отстранилась от собственного гнева, и вновь вспомнила Карину, которая, в отличие от неё, совсем не любила классическую музыку. Вместо этого она сходила с ума по российской рок-группе «Би-2». Именно это различие во вкусах стало первым камнем преткновения, когда они начали взрослеть и отдаляться друг от друга.
Им было, как и Лоле сейчас, всего двенадцать лет, когда однажды Карина услышала по радио мягкий, густой, немного расплывчатый голос солиста «Би-2», и после этого всё и началось, будто кто-то незримо щёлкнул выключателем. Сначала Карина скупила все их кассеты на рынке, потом начала бережно складывать деньги, чтобы однажды попасть на их концерт в Питере. Но, к некоторому облегчению Анны, Карина не вырезала их фотографии и не развешивала плакаты с их лицами на свою половину стены. Отчасти потому, что Анна активно противилась этому увлечению, считая их песни бессмысленными и пустыми, а голос главного солиста — чересчур масляным, вязким и неприятным.
Анна часто вспоминала их первые ссоры, возникавшие на почве этих, казалось бы, незначительных музыкальных разногласий. И только сейчас она нашла в себе силы признать, что на самом деле не имеет ничего против самой группы «Би-2». Просто это был первый случай, когда Карина осмелилась следовать своим собственным предпочтениям, не оглядываясь на неё. До двенадцати лет Анна была безусловным лидером их маленькой команды. Она знала, что родилась первой, и потому всё детство выбирала игры, цвета их нарядов, первые школьные портфели, даже цвет зубных щёток. Карина безоговорочно подчинялась ей, и они были неразлучны, как единое целое.
Но в двенадцать лет Карина впервые сделала свой личный выбор и открыто воспротивилась тому, чтобы следовать сестринскому мнению. И после этого она стала всё чаще проявлять себя как отдельная, самостоятельная личность. Анна как сейчас помнила, как её начала раздражать, почти бесить эта внезапная независимость младшей сестры. А позже всё усложнилось куда сильнее, потому что Карина стала крепнуть, обретать мнение и силу. Она становилась всё ярче, заметнее, не поддаваясь больше никаким попыткам давления или манипуляций со стороны Анны. Это, разумеется, стало заметно и для окружающих. И, вопреки всем стараниям Анны, Карина больше никогда не вернулась под крыло старшей сестры, не стала прежней.
Вот так произошёл их первый разлад в двенадцать лет — и всё началось именно с группы «Би-2». Анне никогда не забыть этого дня — той первой ссоры, после которой Карина не подошла первой и не стала просить прощения, как это обычно бывало в их отношениях. Анна чуть слышно вздохнула и плотно сомкнула веки, стараясь отогнать от себя эти навязчивые воспоминания. Вдруг на мгновение ей почудилось, что Карина сидит рядом с Нилсом и делает осторожные попытки с ним сблизиться, словно украдкой проникая в её жизнь. Леденящая дрожь пробежала по её спине. Она резко открыла глаза и посмотрела на мужа, который уже готовился к посадке. Игнорируя то, как странно она, вероятно, выглядела в эту минуту, Анна всё же попросила Нилса поменяться с ней местами.
Нилс вытаращил на неё глаза, явно не понимая причины, но затем всё-таки уступил.
— Мне просто нужно сидеть ближе к выходу, — оправдывалась Анна, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Мне кажется, мне становится дурно.
Когда Нилс оказался между ней и Лолой, Анна ощутила себя увереннее и спокойнее, будто между ними появилась необходимая преграда. Это была её особенная манера проявлять любовь: всех, кого Анна любила, она стремилась оградить, окружить и незаметно взять под свой невидимый, но жёсткий контроль.

Все визовые дела в Москве были улажены ещё до наступления осенних холодов, без лишней суеты, но с внутренним напряжением. Так что как только на полосах Шереметьево начали подмерзать намокшие участки, самолёт, в котором сидели Анна и её семья, мягко оторвался от сырой взлётной полосы, унося их в новую жизнь. В Нидерландах в это время было значительно теплее, непривычно мягко. Уже на выходе из аэропорта Анна почувствовала желанный запах свободы и начала новой жизни, свежей и манящей. Здесь её никто не знал, и в этом было особое, опьяняющее чувство. Анна с предвкушением думала о том, как создаст свой маленький мир, в котором будет жить с любимым мужем и дочкой Лолой по своим правилам, так, как считает правильным только она. Судя по тому, как Нилс и Лола мило и легко общались всё то время, пока они были в Москве в ожидании визы, не оставалось никаких сомнений в том, что серьёзных проблем в их отношениях не предвидится — по крайней мере, Анне хотелось в это верить.
Нилс жил обособленной от своих родителей и родственников жизнью, словно сознательно выстроил вокруг себя невидимую границу. Почти вся его родня обитала в соседней Бельгии и наведывалась к нему крайне редко, да и то — без официального приглашения даже не думала появляться на его пороге. И дело было вовсе не в том, что между Нилсом и его семьёй существовали плохие взаимоотношения. Просто здесь, в другой стране, это считалось совершенно естественным: человек имеет право на свою уединённую, независимую жизнь, и никто не стремится нарушать эту границу без веской причины. Так что Анна была избавлена от длительных, утомительных знакомств и обязательных встреч с его семьёй. После переезда в Голландию их никто не беспокоил, и это приносило ей тихое, почти незаметное облегчение.
Нилс жил в небольшом прибрежном городке, в сорока минутах езды от Амстердама. Его большой и уютный особняк стоял отдельно от других домов, на самом холме, словно намеренно отдалённый от всего мира. Отсюда открывался чудесный вид на море, бескрайнее и спокойное, а с другой стороны начиналась заповедная полоса, где природа оставалась нетронутой и дикой. Окружённый со всех сторон девственной природой, дом с насыщенно-вишнёвой крышей напоминал уединённый карликовый замок, в котором, казалось, могли обитать призраки. Нилс не любил гостей, и Анна полностью разделяла его отношение к чужому присутствию. Так что они зажили почти счастливо, если не считать вечное недовольство и капризы Лолы, не выносившей тишину, пустоту и безлюдье этого места.
В первый год после прибытия в Нидерланды Анна и её семья почти не высовывали носа из своего убежища, словно боялись нарушить хрупкое равновесие. Нилс нанял высококвалифицированного преподавателя голландского языка, который приезжал к ним домой три раза в неделю. Лола изнывала от скуки и безделья. Язык давался ей тяжело, с явным сопротивлением, и она то и дело требовала развлечений в городе, шумных улиц и привычной суеты. И чтобы хоть как-то развеять это нарастающее напряжение, Нилс устроил недельный отпуск в белоснежном испанском городке Касаресе. Всю неделю они плескались в тёплом море, гуляли по узким извилистым улочкам, рассматривали живописные белые домики, словно слепленные из света, изучали самобытность местного народа. Но даже после этого Лола не перестала ворчать. Ей совершенно не понравился этот андалусский городок, а протяжные испанские напевы только раздражали её слух. Она открыто заявила, что предпочла бы оказаться в центре какого-нибудь мегаполиса, среди огней и толпы, а не в этой, как она выразилась, «цыганской деревне».
После каникул начались обыденные, тягучие, серые будни. Нилс работал в Амстердаме и возвращался домой только под вечер, уставший и погружённый в свои мысли. Анне даже не хотелось выходить на улицу. В этой глубинке, в тишине и покое, она наконец обрела желанное умиротворение, которого ей так долго не хватало. Когда она выглядывала в окно и смотрела вдаль, на линию моря, ей казалось, что там, за горизонтом, заканчивается земля. А значит, они находятся на самом краю света — там, где можно начанать жизнь заново хоть каждый день. Мало-помалу её стали покидать тревожные, мучительные воспоминания. Ушли непонятная тревога, недоверие, ревность, которые прежде не давали ей покоя. Только здесь её сердце стало медленно освобождаться от тяжести прошлых обид. И лицо Карины в её сознании с каждым днём блекло, теряло чёткость, пока окончательно не растворилось в забвении. Вскоре Анна смогла убедить себя в том, что родилась одна и никогда не имела сестры. Наконец она смогла взять призрак Карины под полный контроль. И если при жизни Карина противилась её власти, ускользала и сопротивлялась, то теперь манипулировать её фантомом Анне было куда проще — и это приносило ей странное, почти болезненное удовлетворение.
Ко всему прочему, через год в их устоявшейся, замкнутой жизни появилась ещё одна радость. В начале лета Анна объявила своему небольшому семейству, что беременна. Нилс был вне себя от счастья, и его радость была искренней и безграничной. Казалось, в маленьком доме на холме воцарилась полная гармония, нерушимая и устойчивая. Даже Лола нашла для себя занятие, которое по-настоящему увлекло её. Она начала вести собственный спортивный блог, снимая видео на фоне Северного моря, в зелёном саду, среди дикой природы, которая раньше её раздражала. Её блог почти сразу стал набирать популярность среди русскоговорящей молодёжи, которая подписывалась на её канал из разных уголков мира. Каждое утро Лола выкладывала новое видео о правильном питании, спортивных упражнениях, делилась личным опытом, рассказывая о том, как ей удалось бросить курить. День за днём она читала всё новые и новые хвалебные комментарии, и это заметно подкармливало её самолюбие, придавая уверенности. Теперь Лола уже не так остро ощущала своё одиночество, и потому её капризы и нападки на родителей заметно поубавились. Подписчиков становилось всё больше, вокруг её имени начинали возникать разговоры, обсуждения, даже споры. И даже то, что Лола жила в глуши, неожиданно стало придавать её образу особую притягательную загадочность. Добившись желанной популярности и внимания, Лола оставила Анну и Нилса в относительном покое.
После рождения Павэля Лола пошла в общеобразовательную школу. Яркая, харизматичная, уверенная в себе, она быстро освоилась в новой обстановке. Учёба в новой стране давалась ей легко, словно она всегда была частью этой среды. К удивлению преподавателей, Лола блестяще училась и почти по всем предметам имела высокие оценки. Более того, участие в различных конкурсах и кружках приносило ей дополнительные бонусы и признание. Анне нередко приходилось выслушивать восторженные отзывы о том, насколько их дочь талантлива, инициативна и всесторонне развита.
Сама же Анна практически не имела представления о внутренней жизни и личных предпочтениях дочери. Между ними так и не установились доверительные отношения. Поначалу дерзость и закрытость Лолы Анна списывала на переходный возраст. Затем решила, что дочери нужно время, чтобы освоиться в новой стране, адаптироваться к непривычной среде. Но время шло, а Лола лишь всё больше отдалялась от неё, не посвящая ни в какие свои дела и переживания. В конце концов Анне пришлось признать, что Лола — потерянный для неё ребёнок. Справедливости ради стоило признать, что Анна приложила немало усилий, чтобы привлечь внимание дочери. Она даже опустилась до банальных методов — дорогих подарков и поездок, надеясь таким образом сократить дистанцию между ними. Лола радовалась, благодарила и даже соглашалась провести с матерью несколько вечеров. Но в конце каждого такого вечера она неизменно давала понять, что это всего лишь обычное общение между матерью и дочерью, лишённое особого смысла. Это не означало, что между ними возникла близость или доверие. Лола держала всех на расстоянии, и никто не мог до конца понять причину такого поведения.
Анна чувствовала, что дочь что-то скрывает, но не могла понять, что именно. Если бы, как и многие родители, она могла заподозрить Лолу в употреблении наркотиков или в чрезмерном увлечении алкоголем, всё было бы куда проще и понятнее. Но нет — после переезда в Нидерланды Лола бросила курить и держалась подальше от алкоголя. Домой она возвращалась сразу после занятий. Если задерживалась, то обязательно предупреждала. У Анны не возникало сомнений в том, что дочь говорит правду, когда сообщала, что была в школьной библиотеке, потому что учителя подтверждали её присутствие на дополнительных занятиях и в библиотеке. И всё же Анну не покидало тревожное ощущение, что Лола скрывает от неё нечто тёмное, нечто важное. Но попытки выведать у неё хоть что-то оказывались совершенно бесполезными.
Придя к выводу, что сблизиться с дочерью ей не удастся, Анна решила выйти на работу. Ей давно хотелось развеять своё одиночество, наполнить жизнь новыми смыслами и начать общаться с другими людьми. Павэлю исполнилось два года, и она отдала его в детский сад, а сама устроилась работать в русское посольство, надеясь таким образом вернуть себе ощущение контроля над собственной жизнью.
Ещё через год быт Анны и её семьи окончательно устоялся, обрел чёткие, незыблемые очертания, и даже тревоги о дочери постепенно улеглись, словно растворились в повседневности. И зажили они как образцовая семья, такой, какой её принято представлять со стороны. Нилс работал в своей фирме и, несмотря на привычную для голландцев врождённую экономность, старался ни в чём не ущемлять семью, позволяя им больше, чем позволял себе. Лола с блеском окончила школу и уже готовилась к поступлению в университет, строя свои собственные планы на будущее. Анна с удовольствием работала в посольстве, где она ощущала себя почти как в родной России, будто каждый рабочий день на короткое время возвращалась в знакомую и понятную среду.
Павэль рос тихим и покладистым ребёнком, почти незаметным в своём спокойствии. Он родился раньше положенного срока, поэтому поначалу с ним было очень много забот и тревог. Но, став немного старше, он окреп, набрался сил и начал развиваться так же, как и все дети его возраста. Павэль не капризничал и не хныкал по пустякам, не требовал к себе лишнего внимания. Никаких шалостей или дурных наклонностей в нём не проявлялось. Спокойный, ласковый, бесшумный — как котёнок. Всё, что ему было нужно, — это забраться к кому-нибудь на колени и просидеть так весь вечер, не произнося ни слова, просто чувствуя тепло рядом. Уютнее и надёжнее всего ему было на коленях Нилса. Потому что Анна всё время жаловалась на то, что Павэль слишком тяжёлый для неё, и быстро уставала. Лола же совсем не обращала внимания на братика, будто он существовал где-то на периферии её мира. И только Нилс, высокий и могучий, как молодой дуб, мог подолгу сидеть в одном положении, не двигаясь, читая газету или очередную книгу. Павэлю это нисколько не мешало. Он взбирался к нему на колени, кутался в его тёплые, надёжные объятия и сидел смирно и тихо до тех пор, пока сон не опускался на его светлые, едва подрагивающие ресницы.
Для Анны стало по-настоящему ценным всё то, что она обрела, находясь рядом с Нилсом. Он давал ей чувство уверенности, устойчивости и внутреннего покоя. В этом доме на холме она впервые в жизни по-настоящему ощутила себя любимым и нужным человеком, не сомневаясь в этом ни на минуту. Вот почему она всё чаще позволяла себе наслаждаться даже самыми простыми вещами — тихими вечерами, уютными ужинами, неспешными прогулками по парку, совместными походами в продуктовый магазин. Такая размеренная, спокойная жизнь не просто устраивала Анну — она казалась ей идеальной. Ведь, в отличие от её амбициозной дочери, ей не хотелось ни славы, ни почёта, ни признания. Ей хотелось только одного — чтобы этот маленький мир, созданный ею и Нилсом, простоял как можно дольше, не разрушаясь под напором внешнего мира.
Возможно, где-то глубоко внутри Анна всё же ощущала, что счастье не может быть вечным, что у любой гармонии есть свой предел, и потому так боялась решиться на какие-либо серьёзные перемены. Она боялась, что, нарушив этот хрупкий, выстроенный с таким трудом уклад жизни, может навлечь беду на всю семью. И, как это часто бывает, именно этот страх оказался недалёк от истины. Всё случилось однажды зимним вечером.
Ещё месяц назад Нилс назначил Анне свидание — по случаю приближающихся праздников, желая устроить ей маленький, но значимый праздник. Они договорились встретиться в центре города, на привокзальной площади. Нилс, по привычке, оставил машину на парковке. Среди огромной, хаотичной, неразборчивой кучи колёс и цепей он отстегнул один из велосипедов и покатил по мокрым дорогам вдоль трамвайных путей. Миновав узкие улочки, он свернул на один из мостков и снова поехал вдоль канала, привычно лавируя между прохожими и другими велосипедистами. Погода стояла сырая, промозглая. Моросящий дождь мелко колол щёки, пробираясь под воротник. Нилс знал Амстердам как свои пять пальцев. Каждая улица, каждый мост были для него такими же родными, как отчий дом в Бельгии, где он вырос. Куда свернуть, как сократить путь, по какой стороне лучше ехать — всё это он выучил ещё со студенческих лет, и теперь двигался почти на автомате. Вырулив на проезжую часть, он смешался с потоком велосипедистов и направился к назначенному месту. Времени было ещё предостаточно, поэтому Нилс ехал неторопливо, с тихим удовольствием оглядывая вечерний город, в котором всё было ему знакомо и дорого. Остановившись на перекрёстке, он бросил взгляд на противоположную улицу. На той стороне дороги лениво тянулась толпа, извиваясь змейкой между рядами небольшой цветочной ярмарки. В этом городе цветы самых разных сортов можно было найти в любое время года. Даже в холодные декабрьские дни пышные букеты, горшечные цветы или даже небольшие апельсиновые деревья в кадках не были редкостью. Нилс невольно улыбнулся, подумав о своей жене. Анна уже не первый год жила в Нидерландах, а всё так же приходила в неподдельный восторг, когда он дарил ей очередной букет.
В Голландии, как известно, одни из самых красивых цветов в мире, но местные жители воспринимают это как нечто само собой разумеющееся. Мало кому приходит в голову делать подарок в виде букета — таким жестом здесь никого не удивить. Поэтому Нилс с трудом мог припомнить, чтобы кто-то из его знакомых дарил своим жёнам цветы просто так. Но Анна продолжала жить с русским ощущением праздника и внимания. Она не раз признавалась, что не представляет ни одно свидание без букета. Вот почему Нилсу приходилось каждый раз переступать через свою врождённую бережливость и покупать цветы для жены, хотя внутренний голос неизменно шептал ему, что это непрактично — тратить деньги на то, что так быстро увядает. Но что оставалось делать? Анна не могла отказаться от своих привычек, а значит, кому-то нужно было уступать.
Нилс огляделся по сторонам, и как только светофор загорелся зелёным, он мягко поехал по зебре в сторону цветочной ярмарки. Не предвидя ничего дурного, он чуть свернул в сторону, чтобы продолжить путь вдоль дороги. Всё произошло внезапно — за считанные секунды, слишком быстро, чтобы что-то осознать.
Компактная иномарка, резко вывернувшая из-за поворота, сбила Нилса. Удар был несильным, почти скользящим. Он даже не успел почувствовать боли. Его просто отбросило на середину дороги, не причинив на первый взгляд серьёзных повреждений. Но едва он успел приподняться с колен, как в него на полной скорости врезалась грузовая машина. Велосипед со звоном отлетел в сторону, а сам Нилс исчез под тяжёлыми колёсами неповоротливого автомобиля.
Смерть наступила мгновенно. В первую очередь Нилсу размозжило голову, и потому он не успел почувствовать ни боли, ни остальных повреждений. В последние доли секунды, прежде чем его душа покинула тело, перед его глазами возникли образы самых дорогих ему людей: маленький сынишка, улыбающееся лицо Анны и юное лицо девочки-подростка, о которой он заботился как о родной дочери.
Похороны прошли тихо. Дом на холме заполнили гости. Анна при таких печальных обстоятельствах впервые познакомилась со всей родней Нилса, с его друзьями и сотрудниками. Все они вели себя очень сдержанно. Только некоторые старались найти слова утешения и поддержки для Анны, остальные же предпочли тихо отмолчаться, скрывая слезы в носовые платки.
Анна всё это время похорон была как зачарованная. Ей с трудом верилось в реальность происходящего. Она даже не совсем отдавала себе отчет, где она находится и кто все эти люди. Только Лола в чёрном одеянии, сопровождавшая ее повсюду, давала Анне возможность хоть немного ощущать себя живой среди живых. Анна смутно припоминала о том, как ей сообщили о внезапной смерти Нилса, как ей пришлось ехать на опознание, как она готовилась к похоронам. Всё казалось ей страшным сном. Она не могла есть, не смыкала глаз. Всё бродила по дому, как ночное привидение, прикасаясь ко всем предметам, как к чему-то диковинному. Лола понянчилась с ней всего лишь несколько дней, а потом апатия матери стала действовать ей на нервы. Она закрылась в своей спальне и почти не выходила оттуда, ссылаясь на то, что ей нужно готовиться к экзаменам.
Внезапно перед Анной снова появился призрак Карины. Она пришла к ней, как верная сестра, чтобы поддержать ее и разделить с ней ее горе. Голос единоутробной сестры шептал Анне, что она рядом, обещая не бросать ее до тех пор, пока она не оправится от потрясения. Речи призрака стали первыми из того, что Анна начала различать в реальном мире. Слова эти постепенно возвращали ей чувство реальности. Анна медленно опускалась на твердую землю, зная, что она уже никогда не будет для нее прежней. Но слова и присутствие призрака давали понять, что она со всем справится и сможет жить дальше. Если Анна смогла пережить смерть сестры, которая была ее половинкой от момента ее зачатия, то она непременно найдет в себе силы пережить и это горе. И всё же больше всего Анна боялась, что сойдет с ума. И это было не безосновательно. Безумие уже постукивало у ее висков и готово было проникнуть в ее тело, как бес. Но рядом был он — призрак Карины. Ее верная поддержка, любовь и забота. И несмотря на то, что Анна всю жизнь ненавидела Карину и всё, что с ней было связано, всё же малейший признак присутствия сестры стал единственным, чего Анна так жаждала в этот отрезок жизни. Ни от кого она не смогла бы принять утешение, даже от родной дочери. Но всё резко изменилось, когда рядом вдруг предстали светлые воспоминания о Карине. Только так Анна смогла перенести очередную трагедию в своей жизни, не лишившись рассудка. Но все же после смерти Нилса что-то в Анне изменилось бесповоротно: она перестала быть мамой для малыша Павэля. Она избегала его прикосновений, его ласкового взгляда. Эти страхи не граничили с безумием. Поначалу Анне было совсем не до Павэля. Горе настолько охватило Анну, что она перестала заботиться о сыне, а через год малыш и сам закрылся от нее. Вот так в доме на холме посреди дикой природы и бушующего холодного моря и повелось с тех пор, как Нилса не стало. Родные друг другу люди по крови и совершенно чужие по духу жили под одной крышей, сохраняя лишь взаимоуважение и заботясь друг о друге только потому, что к тому их обязывали долг и совесть.
После смерти Нилса прошло чуть больше двух лет. Анна похудела и немного состарилась лицом, но при этом сумела сохранить мягкость и привлекательность черт. Все слезы об умершем муже Анна успела выплакать, и безудержное отчаяние сменилось светлой тоской. Найдя в себе силы, она смогла со смирением принять свое вдовство, и теплые воспоминания о муже согревали ее одинокими вечерами. Анна понимала, что настоящее и будущее отныне будут строиться без него, поэтому не спешила жить, словно эта степенность могла на какое-то мгновение задержать ее вблизи прошлого, где Нилс был рядом. Замуж Анна больше не собиралась. После случившегося она даже стала любить свое уединение. Так что в присутствии Лолы и в ее поддержке она больше так остро не нуждалась. К тому же всё равно Лола теперь большую часть времени проводила в столице. С тех пор как поступила в университет, она стала совсем редко навещать мать. Бывали дни, когда дочь внезапно возвращалась и проводила с Анной весь день. В такие редкие дни Лола обычно выводила мать на прогулку по городку. И они могли весь день шататься по вещевым магазинам или бултыхаться в бассейне. Павэля они обычно брали с собой, даже если он артачился выходить на прогулки. Под вечер Лола уезжала в город, и на этом вся связь с ней снова прерывалась. Лола не звонила, не писала. Так она могла не давать о себе знать целый месяц, а то и больше. А потом вдруг снова сваливалась как снег на голову. Врывалась в тихую жизнь Анны и тоскующим ни с того ни с сего голосом заявляла, что скучает и хочет весь день провести с любимой мамочкой и братиком. Анне было сложно предугадать поведение Лолы, но во всём этом она винила только себя. Ведь она отнеслась к своим родителям даже хуже. С тех пор как переехала жить в Нидерланды, она даже ни разу не соизволила связаться с ними. Кроме тех денег, которые она высылала регулярно в психиатрическую лечебницу для тёти Ксении, другой поддержки Анна больше никому не оказывала. Бывало, что Анну начинала грызть совесть, но она уже ничего не могла с собой поделать. Слишком чужими стали для нее родители. Так что она посеяла, и она же пожала. Не будучи хорошей дочерью, не стоило ждать чего-то от Лолы. Поэтому Анна радовалась, что Лола хотя бы изредка, но врывается в ее жизнь и проводит с ней и с Павэлем хоть какое-то время. А тот день, когда Лола пригласила в дом Якова, стал для Анны чуть ли не праздником. Ведь со дня поминок в этом доме больше не было гостей. Несмотря на сдержанность и плохо скрываемую грубость, Яков Анне понравился. Парень хоть и вырос в Голландии, но всё же смог сохранить в себе самобытность русского народа. А так как Анна тосковала по родине, то всё, что связанно с Россией, было для нее приятным и родным. Вот почему она так обрадовалась, когда узнала, что у Лолы появился друг родом из Сибири. А больше всего ее порадовало то, что Яков за всё время пребывания в их доме ни разу не постучался в комнату Лолы. Анна нарочно спала в гостиной, чтобы проследить за поведением молодежи. Для Анны было не важно, что она живет среди свободного и толерантного народа. Она упорно придерживалась взглядов, которые прививала ей и Карине Лола Эльдаровна. А так как Лола Эльдаровна была татаркой, то для нее были не на последнем месте слова «честь» и «целомудрие».
Всё то время, пока Яков был в их доме, Анна не заметила за ним ни одного непристойного действия. Вот почему её так поразило, когда он внезапно выскочил в гостиную из спальни Лолы и, похолодев от ужаса, рухнул в кресло. Минутой ранее Анна сидела в сауне, когда вдруг услышала над собой поспешную беготню. Она сразу узнала эти мельтешащие шаги: Лола снова носилась по дому без домашних тапочек. Без раздумий Анна поднялась наверх. Яков сидел в гостиной, опустив взмокшее от волнения лицо на побелевшие руки.
— Что с тобой? — спросила Анна, приблизившись к нему. — Ты весь дрожишь.
Яков поднял на неё раскрасневшиеся от напряжения глаза и, сжимая бледные кулаки у лица, процедил сквозь зубы:
— Что за чертовщина у вас тут творится?
Анна опустилась рядом с ним и коснулась его влажного лба. Казалось, она даже не сразу разобрала его слов, словно смысл их ускользнул от неё. Но его страшный, перекошенный тревогой вид уже сам по себе наводил на неё глухой страх.
— Тебе плохо? — потрясённо спросила Анна. — Может быть, вызвать врача?
Яков отшатнулся от неё и беспокойно поднялся на ноги. Растерянно оглядевшись по сторонам, он суматошно заговорил, словно торопясь убежать не только из дома, но и от собственных мыслей:
— Мне срочно нужно уехать. Скажите Лоле, что мне позвонил брат. Там что-то случилось на работе. Сейчас нет времени всё объяснять. Передайте, что я буду ждать её завтра на нашем месте в парке.
Яков со всех ног бросился в прихожую, и прежде чем Анна успела опомниться, он выскочил за порог и скрылся в сгущающейся ночи. Анна осталась одна и долго смотрела на закрытую дверь, силясь понять что вдруг произошло с парнем, который за все время пребывания в их доме показал минимум эмоций, а теперь выскочил из дома словно помешанный.
— Что тут произошло? — раздался за спиной Анны голос Лолы. — Где Яков?
Анна вздрогнула от неожиданности. Она обернулась к дочери и рассеянно, словно всё ещё не до конца понимая происходящее, залепетала:
— Яков только что ушёл. Он сказал, что ему позвонил брат. Там что-то случилось на работе.
Лола изумлённо приподняла брови.
— Что, так и сказал? — с недоверием спросила она.
— Да.
— Не похоже на него, — сказала Лола, присаживаясь напротив камина. — Яков обычно никогда не объясняется, когда хочет уйти.
— О чём ты? Это ведь обычное дело.
— Вот именно. Но, насколько мне известно, он от всех своих девушек уходит без объяснений. Это у него такой способ дать понять, что всё кончено.
Голос Лолы звучал спокойно, почти равнодушно, как будто не её только что бросили, если верить её же словам.
— Не думаю, что он тебя бросил, — сказала Анна. — Он сказал, что будет ждать тебя завтра на вашем месте.
На лице Лолы снова появилось изумление.
— Шутишь? — она вздёрнула бровь.
Анна недоумённо покачала головой:
— Зачем мне так шутить?
— Это уже что-то новенькое. Значит, можно считать, что я его всерьёз зацепила.
Лола с довольной улыбкой откинулась на подушки и радостно выдохнула, словно одержала маленькую, но важную победу.
— Богатый, уверенный, гордый жеребец… — довольно растягивая каждое слово, произнесла Лола, словно смакуя собственные мысли. — Вот ты и попался на мои уловки. Мама, можно считать, что твоя дочь отхватила себе крупную рыбёшку.
— Как ты так можешь говорить? — пробурчала Анна. — Разве так нужно относиться к мужчине, которого любишь?
Лола расхохоталась.
— Любишь?! — цинично выпалила она. — О чём ты, мама? Ты вроде у меня не такая старая, а такие вещи говоришь. Какая тут может быть любовь? У него мать — богатая наследница. Отец держит сеть крупных фитнес-центров. У них денег куры не клюют. Какая тут может быть любовь? Эти два обалдуя, Яков и Герман, даже не знают, как это слово пишется. Они играют с девками, как с котятами. Никто не смог удержать их в своих сетях. А у меня это уже неплохо получается. Если так и дальше пойдёт, то я скоро стану очень богата.
— Лола, откуда у тебя такие мысли? — ужаснулась Анна. — Разве можно выходить замуж, руководствуясь такими целями?
— А что в этом плохого? Разве ты сама не вышла замуж по расчёту?
Анна выпрямилась, и на её глаза накатились гневные слёзы.
— Как ты можешь? — еле выдавила из себя оскорблённая Анна. — Я любила Нилса по-настоящему. Меня совершенно не волновало его состояние.
— Брось. Ты это сделала, чтобы сбежать из той дыры. А это тоже расчёт, как ни крути. И не надо так оскорбляться. Я тебя за это нисколько не осуждаю. Наоборот, считаю, что ты правильно поступила. Нечего было ловить в этом Ленинске. К тому же, пожив немного с твоими унылыми родителями, я и вовсе приняла твою сторону. Чего они так зациклились на тётке? Ты у меня не хуже, — Лола лениво потянулась на диване и продолжила: — В этом мире все как-то крутятся, чтобы выжить. Вот ты и крутанулась. Вышла замуж за иностранца — и вот теперь весь этот дом твой. Состояние у Нилса хоть и небольшое, и дом этот так себе, но главное ведь, что он долгов нам не оставил…
— Закрой рот, — леденящим тоном прервала тираду дочери Анна. — В тебе совсем нет ничего святого.
Лола скривила рот, поморщилась, деловито пощёлкала пальцами и наконец вымолвила:
— Прости, не хотела тебя обидеть. Но я правда тебя нисколько не осуждаю. И ты меня не осуждай. Ты права: во мне нет ничего святого, но это добро уже давно не в тренде. Я просто хочу устроить свою жизнь — что в этом плохого? Так что давай не будем больше к этому возвращаться. Яков — богатый жених, красивый, умный, привлекательный, с харизмой. Этого ведь более чем достаточно, чтобы желать затащить его под венец. А может быть, на моём языке это тоже называется любовью. Может быть, я просто не умею говорить о таком возвышенном чувстве в другом тоне. Так что не надо обид и нравоучений.
Лола поднялась с дивана, поправила подушки, сладко зевнула и, пожелав матери спокойной ночи, отправилась в свою спальню.
— А кстати, — Лола обернулась у порога комнаты, — что это за место, где мы должны с ним встретиться? Он не сказал?
— Нет, — машинально ответила Анна, не глядя на дочь. — Он назвал это вашим местом в парке.
Немного наморщив лоб, Лола снова улыбнулась и лениво, как кошка, протянула:
— Ах, точно. Забыла. На нашем месте. Конечно. Спасибо, мамуля, и спокойной ночи.
Оставшись одна, Анна подошла к камину и принялась нервно подбрасывать в него дрова, словно стараясь заглушить тревожные мысли этим бессмысленным, но упорным движением. Ей всякий раз было сложно совладать с собой после подобных бесед с дочерью. Порой она диву давалась, как у неё, такой спокойной и сдержанной женщины, могла вырасти такая змея. Анна не отрицала, что и у неё самой есть недостатки. Она ведь тоже изводила своих родителей ревностью, завидовала Карине на каждом шагу, мучительно сравнивая себя с ней, но при этом в ней не было той холодной, выверенной расчётливости, которая так отчётливо проявлялась в Лоле. Все безумства и пороки, которые Анна когда-либо совершала в своей жизни, были продиктованы исключительно любовью, а не меркантильностью или желанием кому-нибудь досадить, унизить или превзойти. Даже то, что она обманом затащила в свою постель биологического отца Лолы, было продиктовано лишь её жгучей, изнуряющей безответной любовью к этому парню. Разве это зло — любить кого-то, пусть даже безответно, до самозабвения и боли? Ей просто так сильно хотелось оставить хоть какую-то часть него, если уж целиком, без остатка, она не могла им завладеть…
Анна разворошила угли. Жар от догоравших головней ударил ей в лицо, и она недовольно зажмурилась, словно отталкивая не только тепло, но и нахлынувшие воспоминания. Подумав о том, в кого же Лола такая уродилась, Анна снова, как это часто бывало, вернулась к воспоминаниям о своей самой первой, юношеской любви. И как можно было забыть того парня? Ведь рядом с ней всегда была его дочь — живая, осязаемая тень того далёкого прошлого. Анна с горечью подумала о том, что характер и поведение Лолы совершенно шли вразрез с добрым, весёлым и справедливым нравом её родного отца. Только внешне она унаследовала всё красивое, что было в нём. Высокий рост, статную фигуру, белую кожу, прямые русые волосы, большие, ласкающие глаза. Такой, сводящий с ума взгляд, как у него, Анна больше не встречала ни до, ни после. При первой их встрече Анна сразу же влюбилась именно в его взгляд. Она была убеждена, что такие красивые глаза может иметь человек исключительно доблестного, чистого нрава. С тех пор как она увидела его в первый раз, она каждую ночь мечтала о том, что однажды эти глаза будут смотреть с нежностью в её сторону, будут принадлежать ей хотя бы на мгновение. Анна готова была ждать сколько угодно, лишь бы это случилось, лишь бы её терпение было вознаграждено хотя бы одним таким взором. Обладая природным спокойствием и терпением, Анна действительно прождала этого момента не один год, не отступая и не разуверившись.
И вот однажды это случилось: в его чудесных зрачках заискрились нежность и первая, робкая влюблённость. Она никогда не забудет, с какой обволакивающей, тёплой страстью он смотрел в тот день. Этот день мог бы стать самым счастливым днём в её жизни, если бы полный нежности взгляд парня был направлен на неё. Но, по злому и беспощадному року, он влюбился в другую девушку. И с этим Анна была не в силах бороться, как бы ни пыталась. Она, может быть, и нашла бы в себе смелость, поборов свою природную застенчивость, начала бы бороться за его сердце, цепляясь за любую возможность. Но, заглянув в его глаза в тот вечер, Анна поняла, что шансов у неё нет, и все старания всё равно окажутся напрасными, бессмысленными и унизительными. Как сильно она по нему плакала, никто, кроме Карины, не знал и не мог знать. Анна была уверена, что никогда не сможет полюбить кого-то так же сильно, как его, так же безоглядно и отчаянно. Всё кажется таким острым, таким окончательным и значительным, когда тебе всего семнадцать лет, когда чувства переживаются как нечто единственное и неповторимое. И если бы не присутствие сестры, Анна вряд ли смогла бы пережить своё горе, не сломавшись окончательно.
Карина всё это горькое время была рядом. Она ни о чём не спрашивала, не давала никаких советов, не пыталась учить или утешать словами. Карина привыкла к тому, что Анна более скрытная, чем она, поэтому даже не пыталась что-то у неё выпытать, не нарушала её внутреннего молчания. Но она не отходила от Анны ни на шаг, оставаясь рядом тихо и неотступно, как тень. Анна как сейчас помнила, как Карина кормила её отвратительной слизистой кашей на курином бульоне, от одного вида которой становилось дурно. Карина уверяла, что это придаст Анне сил и вернёт ей аппетит, что без этого она совсем иссохнет. Анна морщилась, с трудом проглатывала ложку за ложкой, но всё съедала до конца. После такой трапезы у неё действительно просыпалось желание съесть что-нибудь другое — что угодно, только не сестрину кашу.
Анна открыла глаза и посмотрела на короткие языки пламени, расцветшие на пухлых угольках, как мелкие оранжевые лоскутья, трепещущие в полутьме.
— Если бы ты была рядом… — прошептала Анна огню, почти беззвучно. — Если бы мы могли быть вместе… Ты бы снова сломала мне жизнь, но ты бы и утешила меня так, как никто не может.
Анна протянула руку и коснулась раскалённого уголька, похожего на маленький бочонок. Жёлтый язык пламени ужалил тонкие пальцы, но она не торопилась отдёрнуть руку, словно искала в этом мучении подтверждение ее существования. Боль пронзила всё её тело, резкая и жгучая, и она невольно вскрикнула. В ту же секунду рядом с ней снова возник призрак её сестры. Она взяла Анну за руку, и подула на ее раскрасневшиеся от ожога пальцы. Анна посмотрела на нее, и слезы быстрыми каплями стекли по ее щекам. Так или иначе, Карина всегда будет рядом.