Призрак Одетты. Глава 3. Яков

ГЛАВА 3. ЯКОВ

Апрель — самый пьянящий месяц в Нидерландах. Даже солнечный свет здесь словно другого оттенка: серебристо-лимонная дымка, в которой растворяются контуры домов. Небо над головой, будто составленное из множества сшитых полотен, непрерывно меняло цвет и форму облаков от востока к западу. То оно было голубым, с рыхлыми белыми барашками, то превращалось в беспорядочные бирюзовые мазки, перечёркнутые тонкой бахромой перистых облаков. Воздух, налетающий с побережья, смешивался с ощутимой влагой, зависшей над каналами. Пасхальные кролики выглядели немного инородно на фоне буйства тюльпанов, которые в это время года стелились повсюду, как разлитая краска. Ещё немного — и казалось, что даже на трамвайных рельсах вот-вот распустятся их упругие, тяжёлые кувшинки. Город словно окунули в насыщенную акварель и щедро припудрили мелким блеском. Парки, сады, обочины дорог — всё пестрело цветами немыслимых оттенков. От этого живописного изобилия с непривычки действительно могла закружиться голова. И как, скажите на милость, удержаться от любовных приключений в такой атмосфере? Это выглядело бы даже неприлично. В этой стране, казалось, принято любить всех и всегда — и особенно в апреле. Так, по крайней мере, рассуждал Яков, сидя в открытом кафе с новой подругой. Он познакомился с ней всего три дня назад на одной из вечеринок. Тогда она показалась ему куда привлекательнее, чем сейчас. Теперь, при дневном свете, ему вдруг бросилось в глаза, что её кожа на лице слишком красная — то ли от веснушек, то ли от того особого румянца, который ночное освещение безжалостно скрывает. Это было его привычкой — рассматривать девушек так, будто перед ним не человек, а черновик скульптуры, в котором он ищет огрехи. Герман однажды сказал, что именно недостатки, складываясь друг с другом, придают лицу уникальность и притягательность; что именно они делают лица либо незабываемыми, либо совершенно заурядными. Но за всю свою бурную молодость Яков не встретил ни одного лица, которое запомнил бы надолго. И эта девушка, пожалуй, тоже была хороша — но не настолько, чтобы выбиться из ряда остальных. А она сидела напротив и без умолку рассказывала о своём увлечении сноубордом. В её речи слышался мягкий итальянский акцент, и это было достаточной причиной, чтобы слушать её, не перебивая. Яков смотрел на неё так пристально, что это постепенно смутило её: лицо, шея и даже кончики ушей начали наливаться ярко-малиновым.
— Что ты так смотришь? — спросила она, отводя взгляд.
Яков улыбнулся и слегка покачал головой. Он ещё раз внимательно оглядел её и вдруг с неожиданной уверенностью решил: да, она действительно красива. Как и все девушки, с которыми ему доводилось иметь дело. И говорит она живо, интересно, грамотно. Яков, как истинный физик-математик, автоматически прикинул, сколько дней ей понадобится, чтобы ему наскучить. И пришёл к выводу, что трёх дней знакомства с этой сноубордисткой вполне достаточно, чтобы их встреча осталась в памяти — тёплым, но коротким следом.
— Хороший сегодня день, — сказал он. — Можно было бы прогуляться по парку.
— Я как раз хотела тебе это предложить, — ответила девушка и снова зарделась, словно петуния на солнце.
Яков чуть заметно подмигнул и произнёс:
— Да, так и поступим. Но сначала мне нужно отойти в туалет. Ты ведь подождёшь?
— Да, мне как раз нужно сделать важный звонок.
— Вот и прекрасно.
Яков улыбнулся — уже иначе, чем прежде. В этой улыбке было нечто окончательное. Он поднялся из-за стола, прошёл к барной стойке, свернул в сторону туалета. Справив нужду, он вернулся в зал и, даже не взглянув на спину девушки, вышел из кафе. Размашисто шагая по тротуару, он набрал Германа.
— Привет, — раздался бодрый голос брата. — Ты вовремя. У меня как раз перерыв.
— Кто у тебя на этот раз? — спросил Яков.
— Семейная пара, которая никак не может решить, кто выносит мусор по четвергам. А у тебя?
— С последней вечеринки.
— И где на этот раз ты ее оставил?
— В летнем кафе.
— Это уже было. Придумай что-нибудь оригинальнее.
— Откуда мне знать, в какой момент мне захочется закончить общение? Когда мы встретились сегодня, я об этом даже не думал.
— Ты злодей.
— Знаю. Но так честнее. По крайней мере, не нужно морочить голову ни ей, ни себе.
— Ты хотел сказать «тебе».
— Нет. Я сказал то, что сказал. Ты ведь психолог и должен лучше меня понимать, что так проще. Любая девушка после моего тихого ухода назовёт меня уродом или подлецом — и этим всё закончится. Ей не придётся страдать, она быстро забудет. Я избавлюсь от извинений, а у тебя станет на одну пациентку меньше.
— Сволочь, — выругался Герман.
— Знаю. Но ты сам учил меня никого не приручать — меньше проблем. Ладно, иди, тебя, наверное, пациенты ждут.
— А ты куда сейчас?
Яков пожал плечами, оторвал телефон от уха и посмотрел на экран.
— Раз свидание закончилось, у меня неожиданно появилось много времени.
— И что будешь делать?
— Может, схожу на открытые дебаты по биологии. Помнишь, та блогерша меня туда приглашала?
— Лола?
— Она самая.
— Вот и сходи. Она, кстати, выступает от лица креационистов.
— Серьёзно? С трудом верится. Или это у неё для раскрутки блога?
— Сходи и узнай, — настойчиво сказал Герман.
Яков кивнул.
— Вот и отлично, — одобрил Герман, словно видел его согласие. — А мне пора.
Не дождавшись прощания, Герман повесил трубку.
Яков ещё раз взглянул на циферблат мобильного телефона. Времени оставалось предостаточно. До университета — рукой подать. Делать всё равно было нечего. К тому же нужный трамвай почти сразу подкатил к остановке, едва он к ней подошёл.
Яков запрыгнул в вагон, приложил карточку к сканеру и устроился у окна. Он настолько привык к окружающему, что собственные действия давно стали механическими. Иногда он ловил себя на мысли: живёт ли он вообще или всё его существование — лишь последовательность отлаженных движений? Они с братом, как им казалось, жили полной грудью. Но должна ли такая жизнь заполнять грудь?
Когда-то, лет в двадцать два, Яков умел долго и мучительно всматриваться в происходящее, выискивая в нём скрытый смысл. Тогда его амбициозной голове было непонятно, почему жизнь не подчиняется той же безупречной логике, что и математика. Почему одни вещи нельзя просто взять и продифференцировать, а другие — пометить под знак константы. Всё тогда казалось бы предельно ясным. Сейчас ему даже неловко было бы признаться, что когда-то он мечтал если не изменить мир, то хотя бы слегка нарушить его привычный порядок — из чистого любопытства. Иногда, со смутной ироничной усмешкой, он вспоминал те неудачные попытки, а теперь уже был не способен восстановить их в деталях. Он просто знал: когда-то он был другим. Но это «когда-то» отстояло так далеко, что теперь казалось сном.
С наступлением весны ему исполнилось двадцать восемь лет. А это, как сказал Герман, очень хороший возраст. Правда, брат не объяснил почему — но Якова это и не интересовало. Он вообще всё чаще замечал, что ему становится безразлично слишком многое. Может быть, в том стихотворении, которое служило им с Германом паролем, и правда было что-то верное? Куда ни посмотри — везде натыкаешься на одно и то же. А если не натыкаешься сразу, всё равно со временем проступает сущность любой оболочки. И в итоге всё сводится к одному: всё — одно, и всё это… дерьмо.
Яков закрыл глаза — солнечный свет начал раздражающе скользить по ресницам, мешая думать. С закрытыми глазами философские мысли приходили легче, будто сами выстраивались в привычный, но не слишком радостный порядок. Он просидел так, неподвижный, как восковая фигура, пока не объявили его остановку. Тогда он поднялся, приложил карточку к выходному сканеру и вышел на улицу, окунувшись в свежий, чуть влажный воздух. Шёл он неторопливо, нарочито сдержанно, словно экономил каждое движение. Особого желания идти на дебаты у него не было, но любопытство — особенно к Лоле — всё же подталкивало вперёд. И чем ближе он подходил к университету, тем отчётливее всплывали в памяти обрывки, связанные с этой девушкой.
Яков спутанно припоминал день их первой встречи. Родители Якова и Германа, регулярно посещают одну из русскоязычных евангельских общин в Амстердаме и состоят там в числе старейшин. Яков и Герман появлялись там только по воскресеньям — скорее по инерции, чем по убеждению. Община была небольшой, и потому все знали друг друга в лицо. Два месяца назад Герман привёл туда Лолу — юную блогершу. Где он вообще находил таких одинаково ярких, словно под копирку, девушек — оставалось загадкой. Яков тогда не обратил на неё внимания: статная, эффектная, с выверенной внешностью — одна из многих, подобных тем, что обычно вращались вокруг Германа. Лола в первый же день проявила интерес именно к Якову, вскользь заметив, что её с Германом связывают исключительно деловые отношения.
Яков не стал сразу отстраняться. Ему было любопытно — он был не прочь выпить с ней пару чашек кофе. Однако после двух встреч он пришёл к выводу: игра не стоит свеч. Слишком много разговоров о её спортивном блоге — такого «профессионального энтузиазма» ему хватало и на работе. Но и оборвать общение, как с другими, он не успел: Лола обычно первой исчезала, ссылаясь на срочные дела. Так всё и повисло в неопределённости — редкие встречи, формальная вежливость, и почти полное отсутствие настоящего контакта. Пока однажды он не зашел на свой блог молодых поэтов и не увидел там ответ на свои рифмованные строки о надежде. Яков не стал откладывать и связался с автором — им неожиданно оказалась Лола. Тогда он впервые посмотрел на неё иначе. Он написал ей шуточное четверостишие, и почти сразу получил ответ. Её работа со словами, умение прятать смысл между строк, цепляли сильнее, чем ему хотелось бы признать. С этого момента их переписка стихами не прерывалась.
Они виделись на работе, но там Лола будто ускользала от него, играя в какую-то собственную, ему не до конца понятную игру. Это раздражало — и одновременно странным образом удерживало внимание. Он понимал, что она флиртует и дразнит его, но не мог понять, зачем это терпит. Тем более что романтического продолжения он для себя не предполагал. Лола неизменно уходила от серьёзных разговоров — будь то поэзия или её увлечение биологией. А Яков был то ли слишком горд, то ли слишком ленив, чтобы настаивать.
Так все и пошло: он встречался с другими девушками, параллельно продолжая переписку с Лолой — как будто там она существовала отдельно от его обычной жизни. А неделю назад она вдруг без стука вошла в его кабинет и попыталась сократить дистанцию окончательно. Яков вежливо, но твёрдо остановил её, сказав, что не готов к следующему шагу именно с ней. И сейчас, вспоминая, как он тогда уклонялся от её губ, будто растерянный школьник, он испытывал даже физическое чувство неловкости. Он бы предпочёл не возвращаться к этому эпизоду вовсе, но мысли цеплялись, как назойливые насекомые, не оставляя в покое. С этим нескончаемым внутренним шумом он и вошёл в университет. Прошёл через просторный студенческий кафетерий, миновал читальный зал и направился к аудитории, которую Лола указала им с Германом, когда вскользь пригласила их на дебаты.
Яков ещё раз едва заметно топнул ногой, пытаясь стряхнуть с себя унижение, пережитое тогда в кабинете, и переступил порог просторной аудитории.
Народу собралось немерено. Якову это даже не понравилось. Когда на его факультете проходили семинары и дебаты, где он, между прочим, выступал спикером, людей собиралось как минимум вдвое меньше. Неужели всех настолько интересует биология?
По оживлённым лицам присутствующих было видно, что спор разгорелся нешуточный. Яков даже пожалел, что не поторопился и явился уже под самый конец. На трибуне стояли два спикера из разных команд. Высокий блондин с разрумянившимися щеками широко жестикулировал, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе. В нескольких метрах от него стояла Лола. Рядом с ним она выглядела совсем юной, но держалась уверенно и спокойно, ничем не выдавая волнения.
Яков с изумлением поймал себя на том, что не может отвести от неё взгляд. На Лоле был строгий светло-фисташковый костюм. Светлые волосы гладко зачёсаны и собраны в высокую улитку. Но больше всего поражал её взгляд. Никакого привычного сарказма, ни намёка на цинизм или жеманство. Сейчас перед ним стояла женщина, полностью поглощённая тем, о чём говорила. Такой он не видел её ещё никогда.
Пока Яков внимательно разглядывал Лолу, её оппонент произносил горячую речь в защиту эволюционной теории. В себя Яков пришёл только тогда, когда прозвучал гонг и песочные часы перевернули, предоставляя слово Лоле. Он был настолько поражён этой неожиданной переменой, что не сразу смог сосредоточиться на умных речах фитнес-блогерши.
А Лола тем временем уверенно продолжала:
— ...И поскольку современные методы молекулярной генетики позволяют нам детально изучать процессы, происходящие внутри клетки, мы не можем отрицать удивительную упорядоченность происходящего и сложную организацию каждого органоида. Утверждение о том, что всё вокруг возникло в результате цепочки счастливых случайностей, не выдерживает критики. Давно известно, что синтез и сборка каждого белка закодированы в инструкции, которую несёт ДНК. Таким образом, теория о случайной сборке белка в первичном бульоне не может считаться убедительной. До тех пор пока научные исследования опирались исключительно на понятия материи и энергии, теория случайного возникновения белков ещё могла иметь хоть какое-то основание. Но после открытия структуры ДНК к материи и энергии добавился ещё один фундаментальный фактор — информация. Стало очевидно, что ни одно звено нуклеотидной цепи не располагается случайным образом. Однако о том, каким образом возникла сама эта последовательная и чрезвычайно точная информация, записанная в ДНК, вы не сказали ни слова, хотя этот вопрос уже неоднократно звучал из моих уст. Теперь вернёмся к возрасту нашей планеты. Ваша ссылка на многомиллионное количество слоёв в ледниках не является решающим аргументом. В результате длительных исследований было установлено, что число слоёв в древних ледниках может свидетельствовать не о количестве лет, а о чередовании периодов потепления и похолодания, которые способны происходить неоднократно в течение одного года. Также я критически отношусь к радиоуглеродному методу, который вы упомянули. Всем нам известно, что концентрация изотопов углерода в атмосфере и живых организмах не может рассматриваться как абсолютно постоянная величина. И хотя период распада радиоактивного углерода составляет приблизительно пять тысяч семьсот тридцать лет, мы всё равно не можем утверждать, что соотношение углерода в атмосфере и в исследуемом образце оставалось неизменным от момента жизни организма до настоящего времени. На количество углерода влияют многочисленные внешние факторы: солнечная активность, изменения магнитного поля Земли и многие другие процессы.
Следовательно, обнаружение распавшихся изотопов в древних образцах не всегда может указывать на точную дату смерти организма. Неудивительно, что радиоуглеродный анализ порой показывает, будто живой моллюск умер более трёх тысяч лет назад. Подробное изучение неточностей радиоуглеродной датировки, которых в современном мире обнаружено немало, я оставлю вам для самостоятельного исследования. Так же хочу добавить следующее: метод, с помощью которого эволюционисты пытаются исследовать многомиллионное, как они сами утверждают, прошлое, не может считаться безупречно точным. Экстраполяция работает лишь при соблюдении идеальных условий и строгой последовательности процессов. Но если вы коренной житель Нидерландов, то наверняка не раз убеждались, насколько нестабилен окружающий мир. Достаточно вспомнить, что в нашей стране погодные условия способны смениться несколько раз всего за один час. Поэтому утверждать, что климатические и природные условия оставались неизменными со дня возникновения мира, невозможно. А значит, мы не можем с полной уверенностью реконструировать прошлое, опираясь исключительно на наблюдения настоящего. Со своей стороны хочу отметить, что креационизм и признание того, что окружающий мир является результатом деятельности высшего разума, даже без обращения к религии способны открыть новые направления для исследований и открытий. Осмелюсь сказать, что эволюционная теория всегда будет находиться на шаг позади. За эволюционистами стоят миллиарды лет прошлого, которые они никогда не смогут исследовать непосредственно. Поэтому им остаётся опираться лишь на те объяснения, которые доступны сегодня, а таких объяснений, как мне кажется, с каждым годом становится всё меньше. На мой взгляд, главная проблема эволюционного подхода заключается в том, что он начинается не с вопроса, а с ответа. Современное многообразие жизни уже принимается как итог миллиардов лет эволюции, после чего исследователи пытаются восстановить цепочку событий, которая должна была привести именно к этому результату. Иными словами, сначала определяется пункт назначения, а затем прокладывается маршрут. Но научный метод предполагает обратное: вывод должен рождаться из фактов, а не факты подбираться под заранее известный вывод. И думаю, что буду права, если в ответ на заявление о том, будто я представляю интересы религиозных фанатиков, замечу: эволюционисты тоже являются глубоко верующими людьми. Потому что для того, чтобы держаться за теорию эволюции, в неё необходимо верить, закрывая глаза на многие неудобные факты. Верить во что-либо никому не запрещено. Но это уже совсем другая, весьма трогательная история, а не научный подход.
Речь Лолы закончилась ещё до того, как прозвучал гонг. Яков сидел, словно пригвождённый к стулу. Судя по выражению лица, примерно так же сейчас чувствовал себя и её оппонент. Это было последнее выступление, и Яков испытывал почти детскую радость от того, что успел хотя бы на него. Спикеры спустились с трибуны, обменялись рукопожатием и разошлись к своим командам. Лолу тут же обступили со всех сторон, забрасывая вопросами. Безусловно, победу своей команде принесла именно она. Её речь звучала гораздо увереннее и подготовленнее, ответы были точными и исчерпывающими. Кроме того, как Яков успел узнать из разговоров вокруг, за всё время дебатов Лола не пропустила ни одного вопроса, тогда как её противник дважды не смог дать ответ. Яков поднялся со своего места словно во сне. В ушах всё ещё звучал её голос. Он и сам не заметил, как двинулся вперёд, пробираясь между рядами к трибуне. Вокруг Лолы уже собралась плотная толпа. Её поздравляли, о чём-то расспрашивали, тянулись пожать руку. Со всех сторон доносились возбуждённые голоса, смех, обрывки реплик. Она отвечала, кивала, улыбалась, и на мгновение Якову показалось, что пробиться к ней сейчас невозможно. Но он всё равно шёл. Остановившись в нескольких шагах, Яков вдруг понял, что совершенно не представляет, что собирается ей сказать. Шум вокруг постепенно начал стихать. Люди отходили в сторону, переключались на новые разговоры. Улучив момент, Яков приблизился и осторожно коснулся её плеча. Лола не обернулась. За последние несколько минут её столько раз окликали, останавливали и дёргали с разных сторон, что она просто не обратила внимания на очередное прикосновение. Тогда Яков мягко повернул её к себе. И только после этого она подняла на него глаза.
— Привет, — сказал он, пытаясь скрыть восхищение. — Блестящее выступление. Не думал, что ты на такое способна.
Лола пристально смотрела на него. Он ждал, что она улыбнётся своей привычной лукавой улыбкой или отпустит какую-нибудь колкость, но ничего подобного не произошло. Она стояла напротив, широко распахнув глаза, и молча изучала его лицо.
Ещё несколько минут назад Лола громила оппонентов аргумент за аргументом, а теперь почему-то не могла выдавить из себя ни слова. И впервые Яков заметил в глубине её глаз что-то похожее на растерянность, или испуг.
— Яков, — произнесла она едва слышно, — я не знала, что ты здесь.
— Немного опоздал. Но твою заключительную речь услышал.
Он покачал головой.
— У меня просто нет слов.
- Спасибо, — отстранённо ответила Лола.
Лишь теперь Яков заметил, что выглядит она непривычно бледной.
Она мельком взглянула на настенные часы и торопливо добавила:
— Мне пора. Давай потом поговорим. На работе или после работы.
Яков почувствовал одновременно радость и какое-то необъяснимое смятение. После всего увиденного ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы она не уходила. Не раздумывая, он взял её под руку и повёл к выходу. Он шагал так быстро, что Лола едва поспевала за ним. Несколько раз она попыталась высвободиться, но Яков лишь крепче удерживал её.
— Куда ты меня ведёшь? — встревоженно спросила она.
Яков удивлённо взглянул на неё, продолжая торопливо шагать сквозь людской поток.
Она что, действительно испугалась? Он никогда не видел её такой, и от этого она казалась ещё более непривычной.
Наконец они вышли из университета через заднюю дверь и направились в парк. Шум дебатов постепенно остался позади. Ветер доносил лишь обрывки голосов и редкий смех, растворявшиеся среди деревьев.
Они долго шли по извилистым дорожкам, огибая искусственные пруды и узкие каналы. Яркие клумбы тянулись вдоль аллей, словно кто-то нарочно рассыпал по парку махровые бубенчики. Молодая листва светилась нежной зеленью, а в воздухе витал едва уловимый сладковатый аромат цветов. Солнце то появлялось из-за облаков, то снова пряталось, оставляя на воде серебристые тропинки. Каналы спокойно несли свои тёмные воды, отражая небо, мостики и цветущие берега. Яков почти не замечал дороги. Перед глазами всё ещё стояла Лола на трибуне — спокойная, уверенная, непривычно серьёзная. Ему казалось, что в этот час он увидел совершенно другого человека. Они свернули на малолюдную аллею и вскоре вышли к небольшой площадке, где несколько человек выполняли плавные, причудливые движения. Со стороны казалось, будто они движутся в толще прозрачной воды. Их руки медленно рассекали воздух, а лица оставались удивительно спокойными. В этом уголке парка царила особенная тишина. Даже время словно замедляло здесь свой бег. Только тогда Яков остановился.
Положив руку Лоле на талию, он притянул её ближе и с улыбкой произнёс:
— Я тебя недооценил.
Он покачал головой, всё ещё не в силах прийти в себя после её выступления.
— Теперь я даже не знаю, на что ты ещё способна. Но думаю, нам определённо стоит узнать друг друга поближе.
Не дав Лоле опомниться, он наклонился и поцеловал её. Сначала это было осторожное прикосновение, будто он сам ещё проверял границу, за которую только что шагнул, но уже через мгновение это ощущение исчезло, уступив место стремительному, не вполне осознанному движению навстречу — не столько ей, сколько тому состоянию, которое вдруг возникло между ними. Яков не помнил, когда именно исчезла последняя осторожность; казалось, что она растворилась сама по себе, оставив после себя только нарастающее чувство полноты, будто всё, чего ему не хватало до этого момента, вдруг оказалось сосредоточено здесь — в одном дыхании, в этом коротком касании, которое не хотелось прерывать. Он крепко удерживал её, не замечая, как её тело постепенно теряет привычную собранность. И только когда Яков отстранился, он увидел; Лола больше не держалась сама. Глаза ещё оставались полуоткрытыми, но под подрагивающими веками взгляд был пустым. Она повисла на его руках бледная, с проступившими каплями на лбу. Яков на несколько мгновений замер, не принимая увиденное, словно сознание отказывалось соединить только что пережитое с тем, что происходило сейчас. Первой мыслью была абсурдная уверенность, что это какая-то очередная игра, неуместная шутка, но слишком быстро стало ясно, что в этом состоянии нет и доли намерения и притворства. Он тряхнул её за плечи, позвал по имени, провёл ладонью перед её лицом. Ответа не было. Тело оставалось безвольно тяжёлым, опираясь на его руки лишь формально, без собственной поддержки. Тогда он подхватил её и понес в сторону тени. Уложив Лолу на траву, он на мгновение задержал руку у её запястья, пытаясь уловить пульс. И только теперь его по-настоящему начал пробирать страх. Убедившись, что она дышит, а сердце всё-таки бьётся — пусть и слишком слабо, — Яков поспешно набрал номер Германа. Гудки показались ему слишком долгими.
— Да? — голос Германа прозвучал резко, как будто его выдернули из дела.
— Гер, послушай, это срочно.
— Яков, я занят. Что случилось?
— Человек потерял сознание.
В трупке повисла пауза.
— Кто именно? — в голосе Германа появилась настороженность.
— Неважно. Что делать?
— Как это неважно?
— Просто говори, что делать! — сорвался Яков, глядя на Лолу.
— Ладно, — торопливо произнес Герман. — Сначала проверь дыхание. Потом пульс. Понял?
— Я это сделал. Она дышит и пульс тоже есть. Что дальше?
— Уложи на бок. И убери всё, что мешает дышать: воротник, пуговицы, ремни, что там у тебя.
— Как это «убери»?
— Яков, просто расстегни одежду, — раздражённо уточнил Герман. — Ослабь, если что-то давит.
— Хорошо. А потом?
— Потом вызывай скорую.
— Всё?
— Всё. И не паникуй, если можешь.
— Я уже паникую. О чем ты говоришь? — выдохнул Яков.
Он поспешно поблагодарил брата и сбросил вызов. Уложив Лолу на бок, он принялся расстёгивать её блузку. Именно в тот момент, когда он безуспешно боролся с верхней пуговицей, Лола внезапно пришла в себя. Увидев перед собой Якова, который пытался её раздеть, она вскочила словно ужаленная и со всей силы ударила его по руке.
— Не трогай меня, извращенец! — прошипела она, судорожно сжимая на груди распахнутые края блузки.
Яков смотрел на неё как оглушённый. От неожиданности и испуга он не сразу сумел подобрать слова. Лола тем временем отвернулась, застегнула пуговицы до самого горла и дрожащими руками принялась собирать растрепавшиеся волосы. Яков заметил, что она старательно избегает его взгляда. Пока Лола приводила себя в порядок, он не смел сдвинуться с места, пытаясь понять, как вести себя теперь, когда она вдруг предстала перед ним в таком неожиданном облике. Ему с трудом верилось, что всё это — какая-то шутка или розыгрыш. Слишком уж натуральной была её реакция. Яков знал, что Лола артистична, но не до такой степени.
Закончив с волосами, она собрала их в тугой пучок, расправила одежду и поднялась с влажной травы. Не сказав ни слова, направилась прочь. Лишь когда её фигура уже приближалась к воротам парка, Яков наконец пришёл в себя. Вскочив с газона, он бросился следом. Нагнав Лолу у выхода, он осторожно коснулся её плеча. Она тут же высвободилась и посмотрела на него с холодным, колючим укором.
— Что ещё? — спросила она.
— Куда ты идёшь? Давай спокойно поговорим, — сказал Яков, преграждая ей дорогу.
— Поговорим завтра. На работе или после работы.
Якову с трудом верилось, что она разговаривает с ним таким тоном. Лола никогда не позволяла себе подобных выпадов. Уязвлённый, он, однако, не находил в себе сил развернуться и уйти. Вместо этого глубоко вдохнул и уже гораздо спокойнее продолжил:
— Послушай, я совсем не хотел тебя напугать. Ты потеряла сознание. У тебя даже губы посинели... Я просто не знал, что делать. Позвонил брату. Он врач. Точнее, не совсем врач, но в медицине разбирается куда лучше меня. Я-то всего лишь физик-математик, хотя это ты и без того знаешь...
На этом месте Яков почувствовал, как по спине побежали капли пота. Мысленно он выругал себя за поток бессмысленных слов, который никак не мог остановить. Таким идиотом он не ощущал себя даже в отрочестве, когда до дрожи боялся общества девушек. Но замолчать уже не получалось. Слова продолжали вырываться наружу, один за другим, унося с собой остатки достоинства.
— В общем, не это я хотел сказать, — торопливо продолжил он. — Ты упала в обморок. Я позвонил брату. Он сказал перевернуть тебя на бок и освободить грудную клетку, чтобы тебе было легче дышать. Я сделал всё так, как он велел. У меня и в мыслях не было тебя раздевать. Это было нужно только для того, чтобы привести тебя в чувство. Честно говоря, ты меня здорово напугала.
— То есть для тебя совершенно нормально вот так неожиданно взять и поцеловаться? Да ещё и без моего согласия? — возмутилась Лола, и её щёки снова вспыхнули сердитым румянцем.
— То есть как это? Ты ведь сама давала понять... Совсем недавно ты сама пришла ко мне в кабинет.
— Это было раньше. А сейчас я к такому не была готова.
— Настолько не была готова, что потеряла сознание? — почти шёпотом спросил Яков.
Лола опустила глаза. Лицо её залилось нежным розовым румянцем. От этой неподдельной робости у Якова болезненно сжалось сердце. Она стояла перед ним такая растерянная, такая трогательная и беззащитная, что ему захотелось как следует встряхнуть самого себя за собственную несдержанность.
— Прости, — тихо сказал он. — Глупость сморозил. Давай немного прогуляемся по парку.
— Я бы с радостью, но мне нужно идти, — ответила Лола, нервно переплетая пальцы. — Давай завтра после работы.
— Я не займу много времени.
Яков и сам не верил своим словам. Неужели он действительно уговаривает кого-то пойти с ним на свидание?
— Только недолго, — пробормотала Лола, после короткого раздумья.
Ещё немного — и он бы подпрыгнул от радости, как мальчишка. Но он все же потрудился взять себя в руки, и сохранить внешнее спокойствие.
Они свернули на аллею и неспешно пошли под сенью высоких деревьев. Яков шагал рядом и никак не мог понять, что с ним происходит. Он стеснялся, боялся сказать что-нибудь не то. Любая из привычных бесед, которые он обычно вёл с женщинами, сейчас казалась ему нелепой и пустой. Несколько раз он пытался справиться с собой и начать вести себя как прежде — уверенно, свободно, даже немного дерзко. Но ничего не выходило. Он напрочь забыл все наставления Германа, который когда-то учил его быть настоящим самцом. Если сейчас Яков и напоминал какого-нибудь самца, то разве что самца пингвина. Он чувствовал, как движения становятся всё более скованными, а неловкость — даже физически ощутимой. И сколько бы Яков ни сердился на себя, это совершенно не помогало.
Так они и дошли до конца аллеи в полном молчании. Когда перед ними открылось озеро, мерцающее в лучах заходящего солнца, Лола наконец заговорила:
— Похоже на зеркало.
Даже на это замечание Яков не нашёлся что ответить. Он лишь неопределённо промычал что-то в ответ и снова замолчал.
Лола подошла к самому краю озера и опустилась на серый валун. Яков послушно сел рядом. Солнце пробивалось сквозь перистые облака. Золотистые лучи мягко скользили по мелкой ряби, превращая водную гладь в гранёный фиалковый камень. Иногда казалось, будто всё озеро усыпано крошечными осколками горного хрусталя. Преломляясь в зыбких волнах, солнечные блики ложились на лицо Лолы, делая его ещё более загадочным и неуловимым.
— Ты сегодня такая странная... — наконец произнёс Яков.
— Тебе не нравится?
— Не в этом дело. Я даже не могу толком понять, что чувствую. Если честно, сейчас я почти не думаю о себе. Я думаю о тебе.
Лола украдкой посмотрела на него, и в уголках её губ мелькнула едва заметная улыбка.
— Говоришь так, будто мы с тобой незнакомы.
— Будешь смеяться, но сейчас мне кажется, что я совсем тебя не знаю.
— Разве? А не ты ли каждый день посвящаешь мне стихи?
— Но этого, как выясняется, недостаточно, чтобы узнать человека по-настоящему.
— А мне кажется, наоборот. Когда ты пишешь стихи, ты становишься самым настоящим.
— Правда? Никогда об этом не думал.
— Обычно люди начинают писать стихи ещё подростками. В этом возрасте в них нет закостенелого сарказма и рамок, сковывающих воображение. Но уже хватает слов, чтобы выплеснуть на бумагу всё, что кипит внутри. И даже если потом человек взрослеет, обрастает недоверием, привычкой прятаться за масками и говорить не то, что чувствует, в стихах он всё равно остаётся удивительно честным.
— Ты правда так считаешь? — задумчиво спросил Яков.
Лола кивнула.
— Да. Мне хватило всего нескольких твоих стихотворений, чтобы понять: все разговоры о твоей беспечности и распущенности — грубая ложь.
Между рёбер у Якова приятно заныло. Он глубоко вдохнул и на мгновение задержал дыхание, пытаясь успокоить странное волнение.
— А может, тебе просто хочется верить, что я лучше, чем есть на самом деле?
— Мне незачем льстить тебе и очаровываться тобой, — тихо сказала Лола.
От этих слов ему стало неожиданно горько. То ли было задето самолюбие, то ли внутри шевельнулось досада, что он ей не настолько интересен. Однако, справившись с собой, он вновь попытался вернуть привычную лёгкость. Коснувшись её руки, Яков вызывающе улыбнулся:
— Почему? Неужели я тебе так быстро наскучил?
Лола посмотрела на него так строго, что он сразу убрал руку.
— Не стоит играть со мной в эти игры, — серьёзно сказала она. — Я всё равно не поверю, что ты счастлив, изображая Казанову.
— Не говори со мной так, будто всё обо мне знаешь, — неожиданно жёстко ответил он.
Сказав это, Яков тут же почувствовал себя обиженной девчонкой. Сейчас он злился на себя сильнее, чем когда-либо. Вся привычная схема обольщения рассыпалась, словно цепочка костяшек домино. Он чувствовал себя беззащитным. Казалось, всё, что он ни скажет, будет мгновенно разоблачено. Эти глаза смотрели куда-то в самую глубину его души — туда, куда он и сам предпочитал не заглядывать.
— Я говорю то, что хочу говорить. И молчу тогда, когда хочу молчать. Разве ты можешь мне это запретить? — спокойно ответила Лола.
— Но ведь ты говоришь обо мне.
— И что? Ты настолько особенная птица, что о тебе нельзя говорить в твоём присутствии? Или разрешается только льстить?
— А ты не слишком ласкова, — горько усмехнулся Яков.
— А зачем тебя ласкать? Ты и без того заласканный. Вот и ведёшь себя как избалованный подросток.
Яков начинал закипать, но всё ещё держал себя в руках.
— Только что ты сказала, что не веришь слухам о том, что я Казанова.
— Верно. Ты ведёшь себя так, но это ещё не значит, что ты такой на самом деле.
— Поэтому и сама сначала вела себя со мной развязанно, а теперь решила сменить тактику? Захотелось испробовать другой способ?
— Зачем? — равнодушно пожала плечами Лола. — Думаешь, ты такая драгоценность, что ради тебя мне нужно изображать из себя кого-то другого? Вот если бы ты был настоящим и внутри, и снаружи, тогда я бы ещё подумала. А зачем мне твоя шелестящая обёртка, если под ней скрывается ещё одна обёртка?
Яков лихорадочно перебирал в голове слова и не находил ни одного подходящего ответа. За всю жизнь он ещё никогда не чувствовал себя таким маленьким. Им с Германом повезло: от родителей они унаследовали не только состояние, но и отцовскую красоту, и материнскую харизму. До сих пор никто не осмеливался разговаривать с ним подобным образом. Девушек, которые нарочно держались холодно, рассчитывая привлечь его внимание, он вычислял сразу. С такими играми Яков никогда не церемонился — просто разворачивался и уходил. Он был слишком ленив и слишком проницателен, чтобы участвовать во всех этих спектаклях. Но сейчас всё было иначе. Девушка перед ним говорила и вела себя так, что усомниться в её искренности было невозможно. Это рядом с ней он чувствовал себя человеком, чьи фокусы давно разгаданы и больше никого не способны впечатлить. И, судя по выражению её лица, Лола даже не пыталась его очаровать. Она словно была старше и мудрее его на целую жизнь. Растоптанное самолюбие уже вопило во весь голос, требуя немедленно подняться, поставить её на место и уйти. Но, как бы ни страдала его гордость, Яков не мог заглушить проснувшееся любопытство. Ему всё ещё не верилось, что Лола действительно охладела к нему. Он искал хоть малейший намёк на игру, хоть крошечную фальшь, хоть тень притворства. Но не находил ничего. Она сидела рядом — спокойная, отстранённая, чужая. И хуже всего было то, что именно теперь рядом с ней он чувствовал себя увлеченным. В памяти снова всплыли недавние дебаты, её стихи, её посиневшие от испуга губы после их первого поцелуя. Неужели он действительно упустил что-то важное? Оттолкнув Лолу тогда, в кабинете, он, возможно, собственными руками уничтожил то хрупкое влечение, которое зарождалось между ними. И теперь сожалел об этом с горечью, которую уже не мог скрыть даже от самого себя.
Некоторое время они сидели молча. Яков не находил слов и потому решил просто не говорить ничего. Но даже это молчание не было тяжёлым или неловким, как часто случается между людьми. Напротив, в нём было что-то удивительно спокойное. Словно оба они просто наслаждались присутствием друг друга.
— Мне уже пора идти, — наконец сказала Лола, взглянув на часы.
— Я провожу тебя до ворот.
Он помог ей подняться, и они неспешно пошли по той же аллее, которой пришли сюда.
Над сомкнувшимся зелёным сводом деревьев проглядывали бирюзовые лоскуты умытого неба. Со всех сторон доносилось звонкое птичье щебетание. То и дело через дорожки стремительно проскакивали рыжие и чёрные белки, заметая пушистыми хвостами подсыхающую землю. Вдоль канавок важно расхаживали цапли, переступая на тонких ногах, словно на ходулях. Лола шла рядом с Яковом, тщетно пытаясь скрыть восхищение расцветшим парком. Внешне она сохраняла привычную невозмутимость, но блеск в глазах выдавал её с головой. В них жила детская, необъяснимая радость. С подобной чистотой во взгляде Яков прежде никогда не сталкивался. На мгновение ему снова захотелось её поцеловать. Но воспоминание о том, как она потеряла сознание совсем недавно, мгновенно охладило этот порыв. Чтобы окончательно отвлечься от опасных мыслей, он заговорил:
— На сегодняшних дебатах ты была на высоте.
— Я старалась, — ответила Лола без тени ложной скромности.
— Ты правда такая убеждённая сторонница креационизма?
— Это ещё мягко сказано.
— Откуда такая убеждённость?
Лола невольно замедлила шаг. Похоже, эта тема действительно была ей близка.
— Неужели ты настолько глубоко изучила эту теорию, что готова защищать её всю жизнь? — спросил Яков.
— Нет. Сегодня был первый и, надеюсь, последний случай, когда мне пришлось её защищать. Не думаю, что хотела бы посвятить этому всю жизнь.
— И всё же откуда такая уверенность?
— Впервые о сотворении мира мне рассказала бабушка. Я была совсем маленькой, когда услышала от неё историю о том, как Создатель за семь дней сотворил Вселенную. Я была так этим вдохновлена, что каждый раз, когда глядела даже на самую маленькую букашку или полевой цветок, я думала о том, как Творец их создавал. Сначала задумал, а потом воплотил в жизнь. Мои первые мысли об этом давали мне возможность видеть мир под другим углом. Когда же я стала старше, нам начали преподавать теорию эволюции. Из уст нашей строгой учительницы биологии всё звучало очень убедительно, но одновременно казалось странно нелогичным. Она могла сказать, что организм усложнялся постепенно, путем долгих тренировок и приспособлений к внешним условиям. Говорила, что организм всегда стремится упростить себе жизнь, и именно это привело к изменениям в течение миллиардов лет. Но, с другой стороны, даже появление ресничек у первобытной бактерии крайне невыгодно для самой бактерии. Усложнение организации всегда ведет к большей затрате ресурсов и энергии. Зачем нужно было бы обезьянам вставать на задние лапы, если на четвереньках передвигаться куда удобнее? Моя бабушка очень образованная женщина, и она разъясняла, если мне было что-то непонятно. Именно она рассказала, что атавизмы никак не свидетельствуют о том, что мы произошли от обезьян. К тому же наша учительница по биологии неоднократно говорила нам о том, что все изменения — это результат закрепленных мутаций. А через два месяца она могла сказать, что мутации по своей сути носят рецессивный характер и в большинстве случаев оказывают негативное влияние на организацию. И потом, чтобы мутации закрепились, нужно, чтобы большинство организмов были гомозиготными и рецессивными. Тогда я пришла к выводу, что именно редкие проявления атавизмов, скорее всего, и есть те редкие случаи мутаций, а не напоминания о нашем происхождении от приматов. Ведь они встречаются куда реже. Да и как можно представить, что всё произошло от ланцетника. Ты только послушай, какой это бред. Если от одной и той же рыбешки появились морские губки, кенгуру и ты с Германом, то должны были сохраниться хоть какие-то переходные формы. Но во всех древних окаменелостях до сих пор находят останки современных животных. Как такое возможно? Значит, изначально морская звезда была морской звездой, акула — акулой, а человек — человеком. А что насчет естественного отбора? Там ведь вообще щенячий восторг!..
Лола вдруг остановилась и виновато улыбнулась.
— Я тебя не слишком загрузила?
— Нет, мне интересно, — с искренним воодушевлением ответил Яков. — Никогда прежде не доводилось говорить с такой молодой девушкой на подобные темы. Значит, всему этому тебя научила бабушка?
— Можно сказать и так. По образованию она была биологом и химиком. Ей, как и всем остальным, в школе и университете внушали истинность эволюционной теории. Но бабушка была слишком умна, чтобы принимать что-либо на веру. Она всегда искала истину и в итоге пришла к выводу, что всё обстоит иначе.
— Ты никогда о ней не рассказывала.
— Наверное, потому что ты никогда не спрашивал. Ты вообще редко о чём-то спрашиваешь. Обычно интересуешься людьми довольно поверхностно.
Яков смущённо поджал губы. Возразить было нечего. Он и правда был слишком сосредоточен на себе, чтобы всерьёз считать чужую жизнь достойной долгих расспросов.
— И всё же расскажи о ней ещё, — попросил он, с удивлением понимая, что ему действительно хочется слушать.
Лола одарила его благодарным взглядом, словно давно мечтала об этом разговоре, но всё не находилось подходящего случая.
— Моя бабушка родилась на Сахалине, в маленькой деревне на берегу Охотского моря, — с тихой тоской начала она. — Она так много рассказывала об этих местах, что мне порой кажется, будто я сама там жила. Это удивительный край — прекрасный и немного пугающий.
Она ненадолго замолчала, словно вспоминая.
— Бабушка часто рассказывала странные истории, случавшиеся в тех местах. Однажды над морем разразился страшный ураган. Почти все рыбаки из деревни погибли. Тогда женщины, оставшиеся без мужей, сами стали выходить в море. И вскоре поползли слухи, будто души погибших рыбаков поднимаются над водой и зовут своих жён. Некоторые женщины рассказывали, что видели своих мужей. Говорили, что те манили их всё дальше и дальше в открытое море. Кто-то выходил из лодок прямо в воду и тонул. Некоторых успевали спасти. И те, кто остался жив, клялись, что действительно видели своих погибших мужей.
— Жутковатая история, — произнёс Яков. — Хотя мне трудно в неё поверить.
— Моя бабушка тоже говорила, что ей с трудом верилось во все это. Хотя сама все же переехала в Ленинск.
— Ленинск? Где это?
— Небольшой город в Волгоградской области.
Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Я до сих пор по ней скучаю.
— Почему бы тебе не съездить к ней?
Лола опустила взгляд и тяжело вздохнула.
— Всё не так просто. Иногда мне самой хочется сбежать отсюда куда угодно. Лишь бы больше не слышать шум моря.
— Ты не любишь море?
— Только Северное. Оно меня пугает.
Яков удивлённо посмотрел на неё.
— Ты ведь знаешь, что я живу у самого берега. Каждый день слышу, как волны накатывают на сушу. Без остановки. Днём и ночью. Иногда мне кажется, что море живое.
Она задумчиво посмотрела вдаль.
— Однажды я стояла одна на пустынном пляже и вдруг почувствовала, будто оно зовёт меня. Оно гудело, ревело, поднимало волны, подкатывало к самым ногам. И тогда мне почудилось, что эта ледяная пена хочет забрать меня к себе. Сделать частью моря. Одним из его призраков.
Яков осторожно коснулся её волос. Лола вздрогнула и отстранилась.
— Прости, — сразу сказал он.
Она сделала вид, что ничего не произошло.
— А однажды мне довелось побывать в испанском городке Касарес, — продолжила Лола. — Там тоже видно море со скал. Но совсем другое.
Её глаза заметно оживились.
— Оно такое синее, что порой невозможно понять, где заканчивается вода и начинается небо. Сам город тоже удивительный. Белые дома, узкие улочки, цветы на балконах... Всё залито солнцем.
На мгновение её лицо преобразилось.
— Там я впервые услышала настоящее фламенко. Один уличный музыкант играл на гитаре с такой страстью, что мне казалось — ещё немного, и душа вывернется наизнанку от красоты. В том месте всё было живым и настоящим. Я даже на какое-то время забыла о прошлом.
Лола улыбнулась собственным воспоминаниям.
— Тогда я была ещё подростком и мечтала поселиться в одном из тех белых домов. Да и сейчас мечтаю. Почему-то мне кажется, что в таких местах воспоминания постепенно отпускают человека. Иногда мне очень хочется, чтобы это произошло и со мной.
— Так ведь это не проблема, — мягко сказал Яков. — Если хочешь, однажды мы можем поехать туда вместе.
В её глазах мелькнула растерянность, словно она только что вернулась из далёкой страны грёз.
— Спасибо... — едва слышно ответила она. — Мне, кстати, уже пора.
Голос её потускнел от внезапной печали. Они уже стояли возле ворот парка. И снова Якову мучительно захотелось хотя бы коснуться её плеча. Что за странная сила тянула его к этой девушке? Почему она казалась одновременно такой беззащитной и такой сильной? Почему ему хотелось беречь её, слушать, смотреть на неё снова и снова? Даже то, с какой страстью она отстаивала свои убеждения, необъяснимо подкупало его. И всё, чего ему хотелось сейчас, — остаться рядом ещё хотя бы на час.
— Тебе обязательно нужно уходить прямо сейчас? — спросил он.
— Да. Мне уже давно пора.
Яков опустил глаза и крепче сжал её ладонь. Лола не стала вырываться. Она лишь пристально смотрела на их сплетённые руки. Яков заметил, как от волнения всё чаще вздымается её грудь. Она стояла неподвижно, словно прислушиваясь к себе, осторожно проверяя новые чувства, нахлынувшие на неё от этого прикосновения.
— Ты, наверное, не поверишь, но я всё равно скажу, — чуть слышно произнёс Яков. — Мне ещё никогда не было так хорошо рядом с кем-то. И как бы глупо это ни звучало, мне совсем не хочется, чтобы ты уходила.
Лола грустно отвела взгляд.
— А в чём проблема? Мы ведь скоро увидимся. Например, завтра после работы.
— Надеюсь, завтра нам будет так же хорошо вместе, как сегодня, — тихо сказал Яков.
Она ничего не ответила. Лишь слегка сжала его руку в ответ и поторопилась удалиться. Яков смотрел ей вслед до тех пор, пока её силуэт не растворился среди цветов, заполонивших обочины дорог и тротуаров. Когда она исчезла из виду, ему вдруг почудилось, будто всё произошедшее было сном. Все теперь казалось слишком зыбким и слишком невероятным. Неужели он настолько погрузился в собственные чувства, что ему начали мерещиться девушки, рассказывающие о призраках, биологии и бактериальных ресничках? Ступая по земле словно по мокрой губке, он дошёл до ближайшей скамейки, достал телефон и почти без раздумий написал стихотворение...
«Я вижу гладь в Охотском море,
Затянутую глыбами тумана.
В глубинах глаз манит нирвана,
И подпись в смертном приговоре.
Едва подняв глаза от сети,
Глаза в глаза встречаются они.
Влечет тоска в фантомном силуэте.
Зовут воспоминания огни.
Шагают в воду под заклятьем,
Дыханьем распирая пелену.
У дыбящихся волн живут в плену.
Супругам дно становится кроватью».

Без долгих раздумий он отправил эти строки Лоле и почти в ту же минуту получил ответ:

«А если б я была душою,
Исчезнувшей в морской пучине,
Не позвала б тебя с собою
Делить молчанье в глубинах.
И если б я была фантомом,
Скользящим в сумраке волны,
Я не нарушила б законов
Твоих огней, сиянья, тьмы.
Я стала бы не болью — тенью,
Не зовом гибели внизу,
А тихим светом отраженья,
Что не уводит в пустоту.
И если б ты искал во мне
Не миф, не сон, и не виденье,
Я стала бы в привычном дне
Твоим невидимым геномом —
Твоим реальным продолженьем.».

Яков улыбнулся. Удивительная девушка: без памяти влюблённая в биологию, генетику, испанские мотивы. Неужели такая душа едва не прошла мимо него? Не зная, куда выплеснуть внезапный прилив счастья, он тут же набрал Германа.
— Ты что сегодня в меня такой влюблённый? — недовольно пробормотал Герман. — Который раз за день уже звонишь? Будет мне от тебя сегодня покой?
— Я был на дебатах по биологии, — сказал Яков, с трудом удерживая рвущуюся наружу радость. — Лола с блеском разнесла всех оппонентов. Ты был прав: у девочки настоящий талант.
— Прямо всех разнесла? И что, даже без коврика для йоги и фронтальной камеры?
— Не то слово. Она сегодня вообще всех поразила.
— Всех или тебя? — тут же поддел его Герман. — А ты чего такой довольный, будто выиграл в лотерею? Что там у вас случилось? Ну-ка выкладывай.
— Ой, не знаю, — вздохнул Яков. — Что-то она мне совсем голову вскружила своими стихами, бактериальными жгутиками, бабушкой...
— Ты что, виделся с её бабушкой? — испуганно вымолвил Герман.
Яков помотал головой, словно брат мог его видеть.
— А при чём тогда её бабушка?
— Долго объяснять. Ты лучше скажи как психолог: как мне перестать расплываться в блаженной улыбке, как последнему идиоту?
— Перестань лыбиться, блаженный идиот!
— Вот придурок... — сказал Яков и расхохотался во весь голос.
Такого долгого, искреннего, заливистого смеха Герман не слышал от брата с тех пор, как они стали подростками.
— Ты что, температуришь? — уже всерьёз спросил он.
Яков снова отрицательно покачал головой, и каким-то образом Герман это уловил.
— Тогда что с тобой такое?
— Понятия не имею, — ответил Яков, не переставая смеяться. — Просто мне вдруг стало так хорошо!
— Яков, не пугай меня. Ты ведь ничего не курил? — насторожился Герман.
— Ничего ты не понимаешь в бактериальных ресничках. О чём с тобой вообще разговаривать? — выдавил Яков сквозь смех и сбросил вызов.
Едва разговор закончился, как ему снова неудержимо захотелось услышать Лолу. Не раздумывая, он набрал её номер.
— Алло, — раздался уже ставший ему удивительно родным голос.
— Привет. Ты далеко от университета?
— Не очень. Я сейчас в метро.
— Подожди меня, я мигом!
Слова вырвались сами собой. Яков сунул телефон в карман и сломя голову помчался к ближайшей станции. Если бы этим утром кто-нибудь сказал ему, что он будет нестись по проспекту, как влюблённый мальчишка на первое свидание, он бы только презрительно скривился. Но сейчас он даже не пытался сопротивляться переменам, которые внезапно ворвались в его жизнь.
Добежав до станции, он почти сразу заметил её среди немногочисленных пассажиров. Лола всё так же стояла в белой блузке, держа в руках светло-фисташковый пиджак. Улыбка сама растянулась на его лице. Он пригладил волосы, перевёл дыхание и подошёл к ней.
— Привет, — сказала Лола.
Яков остановился. Радость исчезла так внезапно, будто её выключили. Вместо неё к горлу подступил необъяснимый страх. На губах Лолы играла кокетливая улыбка, в глазах поблёскивало знакомое лукавство. Сначала Яков даже не понял, что именно его так встревожило. Те же глаза, те же губы, те же черты лица. Но взгляд был другим. И улыбка тоже. Это манерное выражение он видел десятки раз с самого начала их знакомства. Только сегодня всё ощущалось иначе. Нескольких минут, проведённых вместе в парке, оказалось достаточно, чтобы стереть из памяти её привычные ужимки. Там, среди деревьев и разговоров о странных, немыслемых вещах, она казалась такой настоящей, такой живой, что он успел забыть, какой обычно её видел. И теперь, когда Лола снова принялась кокетливо строить ему глазки, она вдруг показалась ему совершенно чужой.
— Что с тобой такое? — слащаво произнесла она. — Ты будто призрака увидел.
Она шагнула к нему. Яков отшатнулся так резко, словно прикосновение могло обжечь.
Чем дольше он смотрел на знакомое лицо, тем сильнее его охватывало странное ощущение, будто перед ним стоит совсем другой человек. И где-то глубоко внутри назойливый голос нашёптывал, что он попросту сошёл с ума.
— Можешь поздравить меня с победой на дебатах, — сказала Лола. — Тебе стоило это увидеть.
Яков почувствовал, как земля под ногами становится вязкой, словно тающий пластилин. Он не смог бы сделать ни шага, даже если бы захотел.
— Поздравляю, — еле слышно выдавил он.
— Спасибо. Может, сходим куда-нибудь? У меня как раз есть свободный часок.
— Свободный часок? — растерянно переспросил он.
— Да. Вечером мне нужно на тренировку. Ты что, забыл? Я ведь по средам веду у вас пилатес.
— Нет, не забыл. Значит, пилатес... Тогда потом увидимся.
Слова прозвучали невнятно и неубедительно. Лола внимательно посмотрела на него, затем подошла ближе и коснулась ладонью его влажного лба.
— Да ты весь дрожишь, — нахмурилась она. — Что с тобой? Тебе плохо? Может, вызвать скорую?
Яков осторожно отстранился от её руки и сказал, что у него немного разболелась голова.
— Тебе нужно выпить чаю, — строго заявила Лола. — Пойдём. Я тебя угощу.
Не в силах сопротивляться её напору, Яков побрёл в ближайшую кофейню под руку с Лолой. Она крепко вцепилась в него и едва ли не силой тащила за собой. Яков, словно контуженный, послушно шёл рядом и больше не пытался сопротивляться. Ещё совсем недавно, в парке, Лола лишилась чувств от одного лишь поцелуя, а потом не позволила ему даже прикоснуться к себе. Теперь же она прижималась так тесно, что в голове Якове снова зазвучала назойливая мысль, что рядом идёт совершенно другой человек. Погружённый в тяжёлые раздумья, он не заметил, как они вошли в небольшую кофейню. Опустившись на мягкий диванчик, Яков почувствовал себя человеком, вернувшимся с поля боя после тяжёлого ранения. Лола села рядом и принялась заботливо вытирать салфетками его влажное лицо. Именно тогда он понял, что его начинает мутить. Вот уже лет двенадцать Яков не испытывал ничего подобного. В детстве у него был слабый желудок, и любое сильное потрясение заканчивалось одинаково. Но с тех пор прошло столько времени, что он успел забыть об этой особенности. Теперь же желудок снова болезненно сжимался, словно его скручивали невидимой прижиной. Во рту появилась неприятная влажность. Яков сразу понял, что неприятной встречи с унитазом ему не избежать. Он резко вскочил из-за стола и бросился в туалет. После приступа ему постепенно стало легче. Холодный пот стекал вдоль позвоночника, дурнота медленно отступала. Яков умылся, тщательно прополоскал рот и поднял глаза на зеркало. Отражение его испугало. Лицо стало серым, с болезненным зеленоватым оттенком. Воспалённые глаза выглядели так, будто он не спал несколько суток подряд. Даже самому Якову стало не по себе от собственного вида. Он достал телефон и снова набрал Германа.
— Ты сегодня решил побить все возможные рекорды... — начал было тот.
— Мне нужна срочная консультация психолога, — прохрипел Яков.
— Что у тебя там происходит? — спросил Герман и тут же выругался.
— Тебе надо за мной приехать. Мне плохо. Кажется, я схожу с ума.
— Скажи сразу: ты что-нибудь курил?
— Нет. Просто приезжай. Сам я не дойду.
Герман шумно выдохнул, чертыхнулся, пригрозил ему всеми возможными карами, выругался на голландском, но всё же потребовал адрес.
Когда Яков вышел из туалета, оказалось, что ему значительно полегчало. Теперь он даже немного жалел, что оторвал брата от дел. Лола всё так же сидела за столиком, не сводя глаз с дверей уборной. Увидев Якова, она помахала рукой.
— Я заказала тебе чай, — сказала она. — Уже лучше?
— Гораздо. Спасибо.
— Ты меня напугал. Что это вообще было? Ещё вчера на работе ты был бодрее всех. А сегодня тебя не узнать.
— Может быть, съел что-нибудь не то на завтрак. Или в парке продуло, — рассеянно ответил Яков.
— Тебе нужно чаще ходить в тренажёрный зал. А то сидишь целыми днями в кабинете над бумажками — вот тебя и шатает от любого сквозняка. Кстати, что ты вообще делал в парке? Я тебя туда сто раз приглашала, а ты каждый раз отказывался. Сегодня особенный день?
Яков почувствовал, как кровь снова отливает от лица, но на этот раз ему удалось совладать с собой. Сделав глоток горячего имбирного чая, он как можно безразличнее спросил:
— Погода хорошая была. Решил прогуляться. А ты чем занималась?
Лола деловито закатила глаза и театрально вздохнула.
— Ох, день у меня сегодня был сумасшедший. Сначала дебаты. Кстати, зря ты не пришёл. Все были в полном восторге. Потом я зашла в библиотеку, вернула несколько учебников. Перекусила на бегу. А потом уже собиралась на работу, и тут позвонил ты.
Не поднимая глаз, Яков молча закивал.
— Стих мой получила? — спросил он.
— Да. Как всегда, гениально. А как тебе мой ответ?
— Трогательно, — сухо произнёс Яков.
— Не понравилось?
— Я же сказал: трогательно.
— Ну и замечательно.
Лола отвлеклась на телефон. А Яков продолжал пристально смотреть на неё, пытаясь понять, что происходит на самом деле. Они были знакомы уже достаточно давно, и за всё это время он никогда не замечал в ней ничего подобного. Сейчас в голове царил полный хаос. Он отчаянно убеждал себя, что всё происходящее реально, что это не сон и не галлюцинация. Но чем больше он думал, тем меньше понимал, чему верить.
Тому, что случилось в парке? Или тому, что происходило сейчас? Обе картины не желали складываться в единое целое. В голове пульсировала одна-единственная мысль: правдой может быть только что-то одно. Но если истинно одно, тогда что такое другое? Ложь? Безумие? Бред воспалённого сознания? Яков почувствовал, как от страха леденеют пальцы. Из глубин памяти всплыл образ дедушки, который перед смертью окончательно потерял рассудок. Тогда, ещё ребёнком, Яков решил, что лучше умереть, чем жить в такой непроглядной тьме. А теперь ему казалось, будто эта тьма медленно подбирается и к нему. Словно разум постепенно затягивало мутной водой. И чем дольше он сидел рядом с Лолой, тем сильнее становилось ощущение обречённости, будто нечто невидимое уже вынесло ему приговор; он спятил как и его дедушка. Между тем Лола продолжала говорить. Она без умолку рассказывала о своём блоге, новом методе тренировок, встречах с участниками очередного марафона. Вот такой Яков её и знал: привычной, понятной, земной. Не было ни малейшего намёка ни на её любовь к биологии, ни на стихи, ни на ту девушку, с которой он говорил сегодня в парке. Сейчас он хотел только одного — чтобы Герман приехал как можно скорее. Брат всегда выручал его, и с самого раннего детства ещё ни разу не подвёл. Не подвёл и теперь.
В тот самый момент, когда Лола особенно увлечённо рассказывала о каком-то новом проекте, дверь кофейни открылась, и внутрь вошёл Герман. Вместе с ним ворвался знакомый аромат дорогого парфюма. Как всегда безупречно причёсанный, ухоженный, с неизменной дежурной улыбкой на лице. Ещё в детстве Яков признал своё поражение в негласном соревновании за внешность. Родственники долго уверяли его, что со временем всё изменится и он ещё заткнёт Германа за пояс, но между братьями давно установилось негласное согласие с действительностью. Герман без особого труда удерживал первенство. Яков без особых страданий это принимал. В конце концов, такое положение вещей устраивало обоих. Яков поддерживал брата во всех его безумных затеях и неизменно прикрывал перед родителями, а Герман знакомил его с красивыми женщинами, таскал на вечеринки и появлялся рядом всякий раз, когда становилось трудно. Как и сейчас, бросив свои дела, он примчался спасать неуёмного младшего брата.
— Хорошо устроились, — сказал Герман.
— Присоединяйся к нам, — пригласила его Лола.
Герман учтиво откланялся, как он это делал всегда — с той отточенной вежливостью, в которой было больше привычки, чем тепла.
— Я был бы рад, но у меня сейчас очень важные дела. Семейное собрание. И этот разгильдяй, — он кивнул в сторону Якова, — должен быть там при любом раскладе. А так как он человек менее ответственный, чем я, приходится буквально силком таскать его с собой. Ты ведь не против, если я его заберу?
— Против, — шаловливо отозвалась Лола.
Герман сокрушённо развёл руками:
— Прости, но я ничего не могу с этим поделать. Даже если ты против.
Яков пожал плечами, сделав вид, что всё это его никак не касается. Через мгновение оба брата снова учтиво откланялись и вышли из кофейни.
— Ты выглядишь не так плохо, как заливал мне по телефону, — недовольно пробормотал Герман.
— Это только видимость. Нам нужно срочно поговорить.
— Хорошо. Куда едем?
— К тебе на работу.
Герман резко остановился и с недоумением уставился на Якова.
— Что значит — ко мне на работу? Ты в своём уме?
— Вот именно, что нет, — бросил Яков, уже открывая дверцу машины. — Мне нужна помощь специалиста.
— Ты меня пугаешь.
— Я сам себя пугаю. Ты едешь или нет?
Герман, всё ещё обескураженный, обошёл машину и сел внутрь.
— Если это наследственное, то я предпочту лучше умереть, — сказал он полностью без иронии.
Всю дорогу Яков не проронил ни слова. Перед глазами у него всё плыло, мысли вязли и путались, а в голове стоял тяжёлый, непрекращающийся гул — будто кто-то натянул тугие струны прямо между висками и заставил их дрожать. В полной тишине они доехали до работы Германа. Пройдя мимо приёмной, тот бросил секретарше, что ближайшие полтора часа у него будет важнейший сеанс, и, попросив его не беспокоить, закрыл дверь изнутри на ключ.
За всё время Яков был у брата на работе лишь однажды — когда тот отмечал открытие кабинета в кругу друзей. С тех пор здесь мало что изменилось. Просторное помещение, выдержанное в строгом, сдержанном классическом стиле. Герман был эстет во всём: где бы он ни находился дольше трёх часов в день, пространство неизбежно должно было подчиняться его представлению об утончённости и вкусе. Якову же, напротив, внешний лоск был глубоко безразличен. Не то чтобы он его отвергал — просто воспринимал как что-то второстепенное, почти не задевающее его внимания. Дорогая одежда, дизайнерская мебель, автомобили — всё это проходило мимо, не оставляя следа.
Войдя в кабинет, Яков сразу рухнул на кушетку и закрыл глаза. Оказавшись в привычном пространстве, Герман будто мгновенно сменил кожу: из беспечного брата он превратился в собранного, внимательного врача. Даже голос и выражение лица стали другими — более точными, собранными, лишёнными бытовой рассеянности. Он сел за рабочий стол и начал беседу. Якова не пришлось долго подводить к разговору: он словно только и ждал возможности говорить, и все наводящие вопросы отпали сами собой. Едва настал момент, когда ему позволили начать, слова потекли неудержимо, как давно сдерживаемый поток.
— Доктор, мне кажется, я болен, — начал Яков и, не дав Герману вставить ни слова, заговорил дальше, словно заведённый: — Около месяца назад я познакомился с одной девушкой. Меня с ней свёл мой… скажем так, не самый разумный брат. Ему всегда удавалось находить одинаковых, как под копирку, кукол, но сейчас речь не об этом. Девушку зовут Лола. Она известный видеоблогер. Брат пригласил её работать в наш фитнес-центр. С самого начала она настойчиво пыталась со мной сблизиться. Мы встретились пару раз, но её разговоры о работе быстро начали меня утомлять, и мы перестали видеться вне формальной обстановки. В этом не было ничего необычного — со мной так часто бывает. Мы с братом с детства избалованы вниманием, так что нас сложно чем-то удивить. Короткие встречи, мимолётный флирт — всё это для меня привычнее и понятнее, чем любые длительные отношения. Хотя, признаюсь, в последнее время даже эта ненавязчивая игра стала вызывать усталость. Я всё чаще не вижу ни смысла, ни выхода из этого состояния. Иногда мне кажется, что я давно живу на автомате — как человек, который уже не участвует в собственной жизни. Поэтому любые настойчивые ухаживания Лолы и других девушек я отталкивал. Не из принципа — просто зная заранее, чем всё закончится. Всё всегда повторяется. Сначала — новизна, потом — привычка, а затем одинаковая пустота после пробуждения. И, если честно, даже все новое стало казаться слишком знакомым. Настолько, что я перестал понимать, зачем вообще во всём этом участвовать. Близости с женщиной у меня не было уже давно — я просто устал, пресытился, и меня начало раздражать само присутствие людей рядом. И вот в этот период появилась Лола. Сначала она меня не привлекла — скорее наоборот, оттолкнула своей настойчивостью. Но в ней было что-то… неуловимое. Что-то, что начинало притягивать, особенно когда её не было рядом. Вы будете смеяться, но это так. Где-то через две недели она оставила ответное стихотворение на моём сайте. Не скажу, что оно меня поразило, но зацепило — скорее неожиданностью. Я не думал, что в этой внешне циничной девушке может быть такая интонация. С тех пор мы переписываемся стихами. Почти каждый день я пишу ей всё, что приходит в голову. Мне это было очень нужно: за мою короткую жизнь я слишком часто лгал — другим и себе, и в какой-то момент перестал различать, где правда. А когда пишешь стихи, слова будто обходят защиту и выходят сами — прямые и настоящие. И вы не поверите, доктор, но Лола отвечает тем же. Сначала это меня поразило: в её стихах — тонкость, образованность, внимательность, чего совершенно не ощущается при встрече. Но потом я подумал, что удивляться, возможно, и не стоит. Я сам в жизни один, а в текстах — другой. Может быть, это просто ещё одна форма существования.
И всё же это что-то новое, и я боюсь это потерять. Мне нравится этот способ общения. Если читать её стихи, она будто становится другой — более мягкой, глубокой, живой. Я никогда не рассчитывал на духовную близость с женщиной. До этого как-то не доходило. После физической близости обычно кажется, что дальше уже нечего искать. И, возможно, поэтому я тогда и оттолкнул её в кабинете. Причин было много, и одна из них — страх потерять эту хрупкую переписку, эти странные честные разговоры в стихах. Мне, как подростку, отчаянно нужно было сохранить это ощущение — что меня кто-то понимает. А сегодня случилось нечто… странное. Я попробую объяснить, хотя не уверен, что получится. Всё началось с того, что я пошёл на дебаты по биологии. Я опоздал и услышал только заключительную речь Лолы.
Доктор, она была великолепна. Вы когда-нибудь чувствовали возбуждение не от внешности, а от ума женщины? От того, как она мыслит? Она стояла там и говорила сложными научными терминами, и меня буквально накрывало. Мне казалось, что я вижу её впервые — и она прекрасна совсем иначе. Я и не подозревал, что она может быть хороша не только в фитнесе. Она безупречно говорила по-голландски, хотя раньше я замечал у неё заметный славянский акцент. Мне вдруг отчаянно захотелось провести с ней время. Но не так, как раньше — не как обычно. А просто говорить. Внезапно появилось ощущение, что у нас есть о чём молчать и о чём спрашивать друг друга. Я впервые за долгое время захотел задавать человеку вопросы: о её жизни, прошлом, взглядах, о том, что обычно не имеет значения, пока не становится важным. Могу поклясться, за все мои двадцать восемь лет я не испытывал ничего подобного. После дебатов я увёл её в парк. Мне хотелось просто быть с ней. Но пока мы шли рядом, я не понял как — но внезапно захотел её поцеловать. Я был уверен, что она не будет против. Или, по крайней мере, поймёт. Я остановился и поцеловал её. И знаете, что было дальше, доктор? Она упала в обморок. Это не было игрой. Всё выглядело слишком естественно, слишком резко, чтобы быть притворством. Я с трудом привёл её в чувство. Когда она очнулась, она стала другой. Не той, к которой я привык. Она смотрела на меня с такой тишиной в глазах, без тех заученных реакций, которые люди обычно используют, чтобы заполнить неловкость. Её больше интересовала природа вокруг, чем я. И я до сих пор не понимаю, что с ней произошло. Мы провели вместе всего час, но я впервые почувствовал себя по-настоящему живым. Мы просто говорили — без попыток понравиться, без игры. Она рассказывала о бабушке, о призраках на Охотском море… Я никогда не думал, что разговор может быть таким.
И самое странное — она не пыталась произвести впечатление. Напротив, она будто вовсе перестала видеть во мне мужчину, за которым она охотится. Доктор… должен признаться, мой первый опыт с противоположным полом в детстве был довольно тяжёлым. Мне было восемь. Три девочки завели меня в женский туалет и по очереди целовали. Я тогда не почувствовал ничего, кроме отвращения. Всё закончилось тем, что меня стошнило прямо на них. Возможно, поэтому я никогда по-настоящему не влюблялся. У меня просто не получалось Но сегодня, после той прогулки, я понял — я влюбился. И это чувство сделало меня… счастливым. Я даже не сопротивлялся ему. Наоборот — хотел, чтобы оно длилось. Через несколько минут после её ухода я позвонил ей снова. Она сказала, что стоит на станции, и я, как безумный, помчался к ней. И вот тогда…
Голос Якова дрогнул, речь распалась, стала рваной:
— Я не знаю, как это объяснить… Она была там. Та же Лола. Но совсем другая. Или наоборот — такая же, как всегда, но не та, что была со мной несколько минут назад. Как будто чужой человек. Но самое странное не это. Я спросил, где она была, что делала, и она сказала, что была на дебатах, потом в библиотеке, потом перекусила и поехала на работу. Она даже не знала, что я был там. Не знала, что мы говорили. Что мы шли по парку. Как будто этого не существовало. И видно было — она не притворяется. Вот этого я не понимаю. Вы думаете, она забыла? Или я всё это придумал? Или… я просто уснул на лавочке, и мне всё приснилось?..
— Стоп, — нетерпеливо прервал его Герман. — Что значит не помнит? Ты ведь сразу же отправился за ней, едва вы распрощались. Как она могла забыть?
Яков приподнялся на кушетке и, налив себе стакан воды, нервно продолжил:
— Как только я появился на станции, она сама сказала: «Зря ты не пришел на дебаты». Так и сказала, доктор. А потом сказала, что была в библиотеке, перекусила и собралась на работу в фитнес-центр, где у нее по расписанию пилатес. И ни слова о парке.
— Хм… — Герман почесал подбородок. — А ты уверен, что ты сегодня был с ней в парке? Может быть, тебе это приснилось?
— Я не имею понятия. Вы ведь доктор, вы и разбирайтесь. Но однозначно, кто-то бредит. Либо я, либо Лола.
— Хорошо. Давай по порядку. О чём вы говорили с ней в парке?
Яков протяжно выдохнул и продолжил неторопливо и с расстановкой:
— Она рассказала о ложности эволюционной теории, о древних захоронениях, ланцетниках, жгутиках и так далее. Потом Лола рассказала о своей бабушке, которая впервые поведала ей о том, что мир был сотворен высшим разумом. А потом мы говорили о призраках.
— Призраках? Зачем вы говорили о призраках?
— Лола сказала, что ее бабушка жила на берегу Охотского моря. Однажды в их деревне случился сильный ураган, и многие моряки потонули в море. И тогда их жены стали рыбачить, чтобы прокормить себя и детей. Через некоторое время эти вдовы стали поочередно тонуть в море, потому что видели призраков своих мужей, которые звали их в открытое море. Некоторых успели вытащить из воды вовремя, и все они поголовно рассказывали, что видели своих погибших мужей. Поэтому ее бабушке пришлось переехать…
— Подожди, — перебил его Герман, не успевая делать пометки в своем блокноте. — То есть Лола так подробно рассказала тебе о своей бабушке?
— Да.
— Странно, — задумчиво протянул Герман. — Она не любит говорить о своих родственниках и уж тем более о прошлом. А есть у тебя какие-то точные доказательства, что вы с ней об этом говорили? Как мне, простому смертному, понять, что тебе это всё не приснилось?
Яков отрешенно покачал головой.
— Может быть, кто-то из студентов может подтвердить, что видел, как мы вышли вместе. Хотя там была такая сутолока… Или кто-то в парке… Вспомнил! — воскликнул Яков. — После ее ухода я написал ей стих и почти сразу же получил ответ.
Порывшись в телефоне, Яков открыл свою переписку с Лолой. Там под точным числом и временем стелились совсем свежие строки, явно свидетельствующие о том, что Яков не бредит.
— Интересно… — пробубнил Герман. — Значит, тебе всё это не привиделось. А почему же Лола об этом не помнит?
— Я не знаю. И еще говорю тебе: там, в парке, она была совсем другая. Я как будто впервые общался вживую с той, с которой всё это время вел переписку. Гер, а может быть, она всё это разыграла, как спектакль? Она ведь может.
— Но ведь ты сам говоришь, что всё было слишком естественно. Так, давай еще раз. Расскажи, какие отличия ты заметил сегодня утром. А то эти твои туманные фразы «Она была другая, не такая, как я привык» ни о чём не говорят.
И Яков принялся по третьему кругу рассказывать о том, что произошло в парке. Герман еще раз послушал, после чего зарылся в ноутбук и подробно изучил резюме и все личные данные Лолы, которые она подавала при устройстве к ним на работу. Видимо, это не дало никаких результатов, и Герман полез в толстые книги. Яков терпеливо наблюдал за братом, ожидая, что у того найдется точное объяснение для него. Наконец после длительных копаний Герман откинулся на спинку стула и сказал:
— Я думаю, что у твоей подруги раздвоение личности. По-другому я никак не могу это объяснить.
— Что за дикость? — испуганно пробормотал Яков. — Мне даже думать об этом неприятно.
— А тут не стоит вопрос, приятно это кому-то или нет. Скорее всего, в Лоле живут две девушки. Одна из них доминантна, а другая проявляется лишь время от времени. По всей видимости, это она пишет тебе стихи и готовится к выступлениям по биологии.
— И что теперь делать?
Герман прокрутился на стуле и озадаченно покачал головой.
— Я бы мог вмешаться, но не могу. Она мне не откроется. Она ведь тебя клеит, а не меня. Так что придется тебе самому всё понемногу выпытывать.
— Как ты себе это представляешь?
— Всё очень просто. Тебе нужно сблизиться с ней. Делать вид, что она тебе нравится. Приглашать ее в тихие места, вести с ней душевные беседы, съездить к ней в гости. Поговорить с ее родными или друзьями. Может быть, они что-то тебе расскажут.
— И что потом?
— А действительно, что потом? — Герман загадочно посмотрел на Якова. — Потом, если вдруг ты узнаешь, что моя теория верна, что будешь делать? Может быть, бросишь эту затею, пока она тебя напрочь не свела с ума?
— И всю жизнь гадать, что же на самом деле произошло с Лолой и со мной в парке?
— Зато вы можете переписываться стихами, как обычно. В конце концов тебе это тоже надоест, и ты остынешь. И потом тебе всё это будет казаться смешным и нелепым.
— Я так не думаю, — твердо возразил Яков.
— Тогда дерзай. Может, что-то из этого интересное получится. По крайней мере, никто тебе не может запретить сходить с ума по-своему.
— И ты мне в этом поможешь?
Герман вышел из-за стола, подошел к Якову и утешающе похлопал его по спине.
— Я буду искренне за тебя молиться, брат.
Яков раздраженно фыркнул, вскочил с места и зашагал по кабинету.
— Ты можешь хотя бы сейчас быть серьезным? Мне на самом деле сейчас паршиво! — выпалил он.
Герман, как по команде, перестал забавляться, натянув на лицо серьезное выражение.
— Ладно, не злись, — виновато сказал Герман. — Конечно, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Обещаю сделать всё, что в моих силах.
Обстановка в помещении разрядилась, и Герман плюхнулся в кресло, задрав ноги на соседний стул. Яков подошел к окну и отодвинул шторы. Дневной свет брызнул ему в лицо. Яков, поморщившись, тяжело вздохнул и вонзил пальцы в отросшие на висках волосы. Он посмотрел на горизонт, открывавшийся за окном. Солнце еще стояло высоко, но ему казалось, что день этот длится уже сотню лет.
Наблюдая за потерянным состоянием брата, Герман задумчиво произнес:
— Если бы я знал тебя чуть меньше, то подумал бы, что ты и вправду влюбился. Правда, непонятно, в кого…
— Как знать… Я не стану отрицать этого, — отрешенно вымолвил Яков.