Призрак Одетты. Глава 4. Карина

ГЛАВА 4. КАРИНА

— Как тебя зовут? — спросила Карина.
— Максим. А тебя?
— А меня Карина.
Максим застенчиво опустил глаза, и девочка с восхищением уставилась на его густые светлые ресницы. В свои неполные восемь лет Карина знала почти всю ребятню Ленинска и потому могла с уверенностью сказать: таких мальчиков в их городке еще не водилось.
— Ты к нам навсегда? — снова заговорила она.
— Угу.
— А в какую школу будешь ходить?
— Пока не знаю, — пожал плечами Максим.
— А можно мне присесть рядом?
Мальчик робко подвинулся, освобождая место на узкой лавочке. Карина тут же порхнула к нему под тень старой яблони.
— Сколько тебе лет? — продолжала она расспросы.
— Восемь.
— Мне тоже. Наверное, мы будем учиться в одном классе! — радостно воскликнула девочка.
Максим снова застенчиво отвернулся. Карину, похоже, безмерно забавляли его робость и смущение. Все мальчишки на их улице вели себя шумно и дерзко, дразнились и задирались при каждой встрече. К тому же, по мнению Карины, ни один из них и вполовину не был так хорош, как этот новенький сосед с волосами и ресницами цвета спелой кукурузы. Скрывать свои чувства Карина не умела, и потому восторг от нового знакомства уже бил через край.
— Пойдем, я тебе покажу нашу палатку! — проверещала она, хватая его за руку.
Максим испуганно отдернулся, и его щеки мгновенно вспыхнули румянцем. Карина хихикнула и снова потянулась к его руке. Максим прижался спиной к яблоне, словно перепуганный зайчонок. Тогда девочка задумчиво почесала макушку, растрепав голубые ленточки в волосах. Оглядевшись по сторонам, она подняла с земли тонкую сухую веточку и осторожно протянула ее Максиму.
— Вот. Держись за нее, если боишься, — предложила Карина.
Максим недоверчиво взялся за самый кончик ветки, и Карина повела его за собой. Ветка была длинной и кривоватой, поэтому со стороны казалось, будто Карина выгуливает нового соседа на поводке.
Они перешли дорогу и подошли к соседнему дому. Карина толкнула калитку, и дети вошли во двор.
— Аня! — звонко крикнула девочка. — Аня, выходи!
Дверь осторожно приоткрылась, и на крыльцо несмело выглянула Аня. Те же голубые ленточки в волосах. То же пестрое платьице широкого трапециевидного покроя. Но на лице ее читались такая настороженность и такая робость, что Максим не сразу заметил: девочки были точной копией друг друга. Карина ожидала, что он непременно что-нибудь скажет об их сходстве. Именно так обычно реагировали незнакомые дети и взрослые. Но Максим лишь насупился и молчал как сыч.
— Аня, это Максим. Он наш сосед. А это моя сестра Аня. Можно я покажу ему шалаш?
Аня кивнула и, надев резиновые тапочки, полностью вышла на крыльцо. Заметив, что новый сосед покорно плетется за Кариной, словно прирученный щенок, она двумя прыжками нагнала их и пошла чуть впереди.
— Я сама покажу шалаш, — заявила Аня командным тоном.
Карина пожала плечами и замедлила шаг. Максиму, который всё еще держался за край ветки, тоже пришлось сбавить темп. Аня провела их через огуречные грядки на задний двор. Там, за покосившимся сараем, в прохладной тени виноградника раскинулся целый шатер из старых покрывал, полотенец и ветвей тутовника. Сестры трудились над ним с тех самых пор, как земля окончательно просохла после весеннего снега. Всё лето они латали дыры в крыше, придумывали новые подпорки, украшали свое убежище и спорили о том, как сделать его еще красивее. Поэтому лица их просияли от гордости, когда они представили новому соседу свое творение. Но Максим лишь отрешенно посмотрел на странное, пестрое, перекошенное сооружение и едва слышно хмыкнул. Как мальчишка, он сразу заметил главное: девочки старательно утепляли крышу и пол, совершенно не заботясь о стенах. В их представлении палатка вполне могла существовать без них. Шалаш опирался на сарай и продувался почти со всех сторон. Зато пол был заботливо застелен кусками старого линолеума, потертым банным ковриком и даже пуховой подушкой.
Максим поморщился. А Карина тут же запрыгнула на подушку и похлопала ладонью по свободному месту рядом, приглашая его присоединиться.
— А где здесь дверь? — наконец спросил Максим.
Аня указала на широкий проем.
— Здесь.
— А если дождь пойдет? — пробурчал Максим. — Всё намокнет. У вас же нет ни стен, ни двери, которую можно закрыть.
Аня деловито скрестила руки на груди и уже собралась что-то возразить, но Карина воодушевленно перебила ее:
— Точно! Мы просто еще не успели сделать. Ты, наверное, знаешь, как построить дверь. Давай вместе! У нас даже доски есть. И молоток. И гвозди.
Карина выскочила из шалаша и помчалась к сараю, увлекая Максима за собой.
— У нас чего только нет! — хвасталась она, роясь в старых ящиках. — Смотри: тут даже старая пила есть, папины плоскогубцы, мамины грабли, старые штаны, сушеные груши, сломанные очки...
Максим стоял как вкопанный и наблюдал за чумазой девочкой, которая с невероятной серьезностью вытаскивала на свет всё содержимое сарая. Он даже не успел опомниться, как она сунула ему в руки молоток и коробку с ржавыми гвоздями и снова поманила за собой. Даже если бы Максиму вдруг пришла в голову мысль о побеге, осуществить ее он бы не успел. Его новая знакомая была слишком шустрой и настойчивой. К тому же звонкий девчачий голос заглушал любые попытки собраться с мыслями. Поэтому уже через несколько минут он прикладывал доски, измерял расстояния на глаз и деловито командовал сестрами, объясняя, что подать и где придержать. Работа закипела, и день пролетел незаметно. Для детей время течет иначе. Один летний день способен вместить столько событий, сколько взрослому хватило бы на целую неделю воспоминаний. Поэтому к вечеру, когда они распрощались, Максиму казалось, что он знаком с этими сестрами всю жизнь.
Перед сном Аня забралась на верхнюю полку двухъярусной кровати, а Карина сладко зевнула и мечтательно отвернулась к стене. Она мысленно поблагодарила сестру за то, что та отправила ее первой знакомиться с Максимом. Аня часто так делала, когда сама хотела с кем-нибудь познакомиться, но боялась насмешек или отказа.
Так произошло и сегодня. После обеда они вышли на крыльцо и увидели через забор нового мальчика на своей улице. Тогда Аня с самым серьезным видом приказала Карине пойти и всё разведать. Карина давно знала, что спорить с сестрой бесполезно. Во-первых, Аня была старше на целых десять минут. А когда тебе всего восемь лет, это кажется огромной разницей. Во-вторых, если ослушаться, Аня могла дуться весь день. Поэтому Карина привыкла выполнять все ее поручения, даже если ей самой было страшно или неловко. На этот раз особенно неловко. Как и большинство девочек ее возраста, она ужасно смущалась рядом с красивыми мальчиками, но выбора всё равно не было. Со временем Карина выработала собственный способ борьбы со страхом. Нужно просто говорить чуть громче обычного и вести себя так, будто всё идет именно так, как и должно. Самое трудное — начать разговор, а потом с каждым словом становится легче. Этот способ никогда ее не подводил. Не подвел и сегодня.
— Эх, жаль, что мы не успели всё доделать, — вздохнула Аня, кутаясь в простыню.
— Завтра доделаем. Успеем, — сонно ответила Карина.
— Нужно завтра его снова позвать.
— Я позову, — покорно сказала Карина.
— Нет. Завтра я пойду.
Карина почувствовала неприятное першение в горле и потому не смогла выдавить ни слова в ответ. На следующий день Аня, как и обещала, позвала Максима, и строительство продолжилось. На третий день Максим появился сам. Карина заметила его еще из окна. Он шел по улице, засунув руки в карманы шорт, и задумчиво пинал мелкие камушки носком сандалии.
— Пришел! — радостно вскрикнула она и едва не сбила табуретку, бросившись к двери.
Аня выглянула из комнаты.
— Кто?
— Максим.
Карина кинулась к нему с распросами, будто они не виделись вечность.
Через минуту все трое уже сидели в шалаше. Максим принес с собой моток веревки.
— Мама разрешила взять, — пояснил он. — Можно крышу подтянуть.
Карина посмотрела на него с таким восхищением, словно он явился не с веревкой, а с настоящим сокровищем.
— Мы с Аней искали именно такую веревку!
Максим смущенно пожал плечами, и они снова приступили к укреплению шалаша.
Через несколько дней Карина вдруг заметила, что в шалаше появилась новая вещь.
На подушке лежала потрепанная брошюра про Сахалин. Она была раскрыта на середине.
— А это чье? — спросила Карина, поднимая брошюру.
Аня выглянула из-за стенки шалаша. Она как раз пыталась закрепить на крыше несколько виноградных веток.
— Максима.
— Забыл, что ли?
— Не-а. Вчера тоже здесь лежала.
Карина перелистнула несколько страниц.
— А зачем он ее тут оставил?
Аня пожала плечами.
— Откуда я знаю? Может, читает.
— Дома бы читал.
— Ну может быть ему тут хочется.
Карина еще немного полистала брошюру, разглядывая фотографии далекого края, а потом аккуратно положила ее обратно на подушку. Эта забытая книжка почему-то обрадовала ее больше, чем если бы Максим принес в шалаш новый молоток или целую коробку гвоздей. Раньше здесь были только их с Аней вещи: старое одеяло, подушка, жестяная кружка, коврик. Всё это принадлежало их маленькому миру. А теперь Максим оставил здесь свою брошюру так спокойно и уверенно, будто шалаш был и его тоже. И Карине неожиданно понравилась эта мысль.
Вот так и потекли дни. Сначала дети возились возле недостроенного шалаша, копались в сарае и устраивали пикники на широком крыльце. Потом придумывали новые игры, строили секретные планы и проводили вместе почти всё свободное время. Через несколько недель мама Максима, добродушная тетя Ксения, пригласила девочек на чай с блинами и ежевичным вареньем. К тому времени дружба между детьми стала такой крепкой и естественной, что от прежнего смущения не осталось и следа. Если в первые дни знакомства девочки робели от теплой улыбки Максима, то вскоре настолько к нему привыкли, что совершенно перестали замечать его красоту. Для близняшек Максим стал просто своим — соседским мальчишкой, с которым они прожили целое лето, наполненное играми, солнцем и бесконечными открытиями. А от таких летних дней дети становятся почти родными.
В сентябре, когда отгремел первый звонок, сестры снова вспомнили, что Максим — прежде всего красивый мальчик, а уже потом их сосед и друг. Стоило ему появиться в классе, как все девочки словно разом преобразились: стали улыбчивее, прилежнее и нарочито взрослее. Аня и Карина с плохо скрываемым недовольством наблюдали, как одноклассницы одна за другой начинали отчаянную борьбу за его внимание. Каждая по-своему. Одна всю перемену носилась между партами, стараясь попасться ему на глаза. Другая с визгом гоняла по классу мальчишек, отвешивая им тумаки. Третья, устроившись за первой партой, кокетливо накручивала косу на палец и украдкой поглядывала в его сторону. Но Максим будто ничего этого не замечал. Он сидел на пятой парте третьего ряда, прямо позади Ани и Карины. Если ему что-то было непонятно или требовалась помощь, он просто обращался к ним.
В этой негласной войне с одноклассницами сестры неожиданно сплотились еще сильнее. Теперь у них появилась общая цель: уберечь Максима от всех этих куриц и сделать так, чтобы ни одной из них не удалось завладеть его вниманием. И надо признать, старались они не зря. Максим действительно не смотрел по сторонам. Он старательно учился, а на переменах гонял по школьному двору с мальчишками. Зато домой, к нескрываемой зависти девочек, неизменно возвращался вместе с Аней и Кариной. Если сестры задерживались после уроков на шитье, он терпеливо ждал их во дворе. Заметив это, некоторые маленькие кокетки даже пытались подружиться с близняшками. Но Аня и Карина и прежде держали всех на расстоянии, а теперь — тем более. Они ревностно оберегали свой маленький мир. Они никогда не обсуждали этого вслух, не давали друг другу обещаний. Просто где-то глубоко внутри обе знали: никто не может стать ближе сестры. В их жизни существовала только одна настоящая девчачья дружба — та, в которой они выросли сами. Она казалась такой естественной, что сестры даже не задумывались о ней. Поэтому искренне не понимали, как можно дружить с совершенно чужим человеком, как это делали их одноклассницы. Дружба с Максимом в этот счет не входила. Сами того не замечая, они уже давно причислили его к тем людям, которые всегда были рядом и без которых уже невозможно представить будни. Поэтому никого не удивляло, что Максим постоянно бывал у них дома, а сестры — у него. Втроем они делали уроки, ходили в школьные кружки и дружно прогуливали уроки пения. В столовой занимали друг другу места, делились пирожками и котлетами. Максим без всякого стеснения мог стащить с тарелки Ани или Карины ложку размятой картошки. Зато если кто-нибудь другой кроме сестер пытался залезть к нему в тарелку, он тут же серьезно заявлял, что это негигиенично и вообще так есть нельзя. Со временем к этой странной троице привык не только весь класс, но и вся школа. Их перестали дразнить и донимать. Лишь иногда на переменах девочки снова принимались подшучивать, засыпая Максима вопросами прямо на глазах у сестер.
— Максим, а кто тебе больше нравится — Аня или Карина? — лукаво спрашивали они. — На ком бы ты женился? Тебе Аня больше подходит. Она такая же спокойная, как ты. А в Карину уже влюблены Димка из параллельного класса и Борька Рыжик. Так что выбирай Аню — конкурентов меньше.
На подобные подколки Максим обычно долго молчал. А потом вдруг так рявкал, что весь класс мгновенно затихал. Сами же Аня и Карина никак не реагировали на эти разговоры. Одноклассницы казались им пустоголовыми дурочками, которым больше нечем заняться. В такие минуты сестры надевали привычные маски равнодушия и продолжали заниматься своими делами. Но каждый раз, когда Максима спрашивали, кто из них нравится ему больше, у обеих на мгновение замирало сердце. Они привыкли обсуждать друг с другом абсолютно всё. Но именно этой темы старательно избегали. Будто молча договорились никогда ее не касаться. Лишь однажды ночью, когда им уже исполнилось одиннадцать, Аня неожиданно спросила:
— А ты смогла бы встречаться с Максимом?
Карина тихо прыснула.
— Ты что?! — с усмешкой выпалила она. — Мы же друзья. Какая между нами может быть любовь?
— То есть он тебе совсем не нравится? — не отступала Аня.
— Нравится. Но не настолько, чтобы с ним встречаться. И вообще, что за странные вопросы? Максим — это ведь Максим. Как вообще можно думать о нем по-другому?
— То есть если однажды он, как все мальчишки, начнет встречаться с какой-нибудь девочкой, тебе будет всё равно?
Карина задумалась. Ей никогда раньше не приходило в голову, что рядом с Максимом может оказаться какая-то другая девочка; не она, не Аня, а какая-то совсем со стороны. От этой мысли внутри неприятно кольнуло.
— Не совсем, — наконец честно призналась она. — Мне было бы не всё равно. Вот если бы он начал встречаться с Поликарповой, я бы точно молчать не стала.
Аня рассмеялась.
— На Поликарпову он никогда бы даже не посмотрел. Она ему совсем не подходит.
— А кто тогда подходит?
Снова наступила тишина. В темноте Карина услышала тихий щелчок. Аня грызла ногти. Так бывало всегда, когда она о чем-нибудь напряженно думала. Карина знала: если сейчас не отвлечь сестру, та может молча пролежать до самого утра, глядя в потолок и перебирая мысли одну за другой.
— А почему ты вообще об этом думаешь? — не выдержала она. — Ты случайно сама в него не влюбилась?
— Дура, что ли?! — возмутилась Аня. — Что за глупости?
Карина услышала, как зашуршало одеяло и тихо скрипнула двухъярусная кровать. Даже не видя сестру, она поняла: Аня нервно отвернулась к стене. А это могло означать только одно — разговор окончен, пора спать. Карина тоже повернулась на бок и закрыла глаза. Если Аня так бурно отреагировала, значит, Максим ей не нравится. Карина всегда верила сестре безоговорочно. Аня с самого детства повторяла:
— Я никогда не вру. Даже в мелочах. В этом наше различие.
Карина никогда не пыталась проверить, так ли это на самом деле. Она просто приняла ее слова как неоспоримую истину. Если Аня говорит, что не лжет, значит, так оно и есть. Поэтому и теперь у Карины не осталось ни малейших сомнений: Аня не могла влюбиться в Максима. Так же, как и она сама. Их странная дружба могла бы спокойно перейти во взрослую жизнь. Они продолжали бы общаться, смеяться, делиться друг с другом самым сокровенным, так и не задавшись вопросом, кем являются друг для друга на самом деле. А потом, спустя годы, каждый встретил бы своего человека, и это никак не изменило бы той тихой привязанности, которая соединяла их с самого детства. Но жизнь распорядилась иначе.
Однажды в их школе появилась Иоланта Андреевна. Откуда взялась эта молодая, красивая и удивительно уверенная в себе женщина, представившаяся детским психологом, никто толком не знал. Директор лишь сообщила, что Иоланта Андреевна — высококвалифицированный специалист, приехавший к ним из самой столицы. Через месяц к мнению Иоланты Андреевны прислушивались даже те учителя, которые прежде не признавали ничьих советов. Школа начала меняться. На детей перестали кричать. Их больше не отчитывали прилюдно на линейках и общешкольных собраниях. Даже домашних заданий стало заметно меньше. Иоланта Андреевна не уставала повторять, что дети — это личности, а значит, и относиться к ним следует с уважением. Она была убеждена: главная задача взрослых — помочь ребенку раскрыть индивидуальность и научиться самостоятельно понимать, что для него действительно важно. Давлением этому не научишь. Благодаря острому уму, природному обаянию и умению убеждать всего за несколько месяцев Иоланта Андреевна заслужила в школе такое уважение, какого многие учителя добиваются годами. Именно ей удалось добиться льготных путевок в детский лагерь практически для всех учеников пятых  шестых классов. Для школы это стало настоящим событием. Никогда прежде дети не проводили лето вместе всем классом.
Тем летом Ане и Карине исполнилось двенадцать. Они ни разу не были в лагере и потому весь последний месяц перед поездкой жили в радостном предвкушении. Каждая уже мысленно собирала чемодан, представляя, что обязательно возьмет с собой. Максим перед отъездом наведывался к ним даже чаще обычного. Среди его дворовых друзей было немало ребят, которые уже отдыхали в этом лагере, и теперь он пересказывал девочкам все истории, советы и страшилки, какие только удавалось услышать. Недели, как назло, тянулись мучительно медленно, и детям казалось, будто время нарочно испытывает их терпение. Сбор вещей Аня сразу взяла на себя.
— Я лучше знаю, что нам понадобится. Я старше, — твердо заявила она.
Карина даже не подумала спорить. Ей было совершенно безразлично, что сестра положит в чемодан, а что оставит дома. Она заранее догадывалась, каким окажется выбор Ани.
Почти весь их гардероб Аня когда-то выбирала сама. У сестер было множество одинаковых платьев, блузок и шорт. Когда мама вела их на рынок за новой одеждой, Аня неизменно настаивала, чтобы вещи покупали сразу в двух экземплярах. Если же нужной пары не находилось — двух одинаковых платьев, комбинезонов или сарафанов подходящего размера, — она наотрез отказывалась от покупки. Карина в такие минуты молча стояла рядом. Отчасти потому, что боялась расстроить сестру. Отчасти потому, что искренне считала: Аня старше, а значит, ей виднее. Самой же Ане необычайно нравилось выходить на улицу в одинаковых с сестрой платьях. Она никогда не признавалась в этом вслух, но ей льстили взгляды прохожих, соседей и одноклассников. Люди улыбались, останавливались, умилялись, долго смотрели вслед красивым близняшкам в одинаковой одежде. Карина никогда не понимала, почему это так важно. Подобное внимание казалось ей чем-то совершенно обыденным и уж точно не стоило таких усилий. Но если Ане это приносило радость, Карина без колебаний уступала. Уступать она умела. Поэтому и теперь Аня сложила в чемоданы только те вещи, у которых была точная пара. Похоже, она уже решила, что всю лагерную смену они с сестрой будут одеваться одинаково. Бедная Аня еще не знала, какой сюрприз приготовило для них это лето.
Распределением детей по отрядам занималась сама Иоланта Андреевна. Именно она настояла на том, чтобы Аню, Карину и Максима отправили в разные группы.
— Это будет очень непросто, — возразила классная руководительница. — Они вместе со второго класса. Им будет тяжело друг без друга.
— Я сразу обратила внимание на эту троицу, — спокойно ответила Иоланта Андреевна. — Да, первое время им будет нелегко. Но именно поэтому их и нужно разделить. За три недели ничего страшного не случится.
— Позвольте, — не сдавалась учительница. — Вы сами говорили, что детей нельзя подвергать лишнему эмоциональному напряжению. Для них это станет настоящим стрессом. Вместо отдыха они будут только скучать и плакать.
— Мы не можем заранее знать, как они поведут себя в новых обстоятельствах, — возразила Иоланта Андреевна. — По моим наблюдениям, близнецам иногда полезно ненадолго побыть отдельно. Это помогает им почувствовать себя самостоятельными личностями, а не двумя половинками одного целого. К тому же эти трое слишком зависимы друг от друга. Такая степень привязанности вызывает у меня вопросы.
— Но ведь они дружат с самого детства, — вмешалась завуч. — И никаких проблем никогда не возникало. Да и Карина слишком бойкая. Она способна устроить такой скандал, что весь лагерь на уши поставит. А то и вовсе сбежит.
— Неужели эта милая девочка действительно способна на подобное? — с легкой улыбкой спросила Иоланта Андреевна.
— А разве вы не заметили? — всплеснула руками завуч. — Она у них всем руководит. Настоящий лидер.
Иоланта Андреевна лишь едва заметно улыбнулась, скрестила руки на груди и с тихой иронией покачала головой.
— Вы действительно так думаете?
Не дожидаясь ответа, она продолжила:
— Со стороны именно такое впечатление и складывается. Карина кажется лидером, потому что она громче, смелее и непосредственнее. Но мне видится совсем другая картина. Карина — добрая, открытая и удивительно послушная девочка. Именно поэтому ей труднее всего отделиться от сестры и понять, какая она на самом деле.
Аня производит впечатление тихого и даже робкого ребенка. Но именно она чаще задает направление их отношениям. Она очень нуждается в одобрении окружающих и при этом болезненно боится ошибиться или оказаться в неловком положении. Поэтому сначала вперед выходит Карина. Если все складывается удачно, Аня присоединяется следом. Мне кажется, что сейчас каждая из них живет не совсем своей жизнью. Именно поэтому их стоит ненадолго разделить. Пусть каждая попробует понять, кто она сама по себе. А Максима лучше определить в третий отряд. Так у детей не возникнет соблазна снова объединиться, а кроме того, это будет честнее по отношению к обеим девочкам.
Иоланта Андреевна при желании могла привести еще десятки доводов и неоспоримых доказательств собственной правоты, и в конечном счете всё равно добилась бы своего. Спорить с ней не имело никакого смысла. Эта с виду тонкая женщина обладала несгибаемой волей и всегда держала в рукаве несколько козырей на любой случай. Поэтому всему педагогическому коллективу в итоге пришлось уступить и принять именно то решение, которое предложила Иоланта Андреевна.
Всё сложилось именно так, как и предсказывала молодой школьный психолог. Узнав ошеломляющую новость, девочки сперва молча отошли в сторону. Вернувшись, вперед вышла Карина. Уперев руки в бока, она принялась топать ногами и требовать, чтобы их непременно поселили в одну группу, иначе они немедленно уедут домой. В этот момент к ней подошла Иоланта Андреевна, спокойно взяла ее за руку и отвела в сторону. Аней занялась завуч. Никто из вожатых и учителей не пожалел ни времени, ни сил, чтобы подробно объяснить девочкам распорядок лагеря и причины принятого решения. На несколько дней весь педагогический коллектив словно превратился в единый механизм, работающий ради одной-единственной цели — разлучить сестер на всё время смены. И как бы ни билась в истерике Карина, как бы ни замыкалась в себе Аня, взрослые оставались непреклонны. Девочек и Максима распределили по разным отрядам и старались свести их встречи к минимуму. Даже в столовой следили за тем, чтобы они не садились рядом. Если же кто-то из троих случайно замечал другого, рядом тут же возникал вожатый, ненавязчиво, но решительно уводя ребенка в сторону.
Максим переживал разлуку с сестрами не менее тяжело. В первый день никто из троих так и не притронулся к еде. Игры, концерты, шумные знакомства — всё проходило мимо них. Аня без конца плакала, пряча лицо в ладонях. Карина кричала, топала ногами и снова требовала вернуть всё как было. Максим же пытался бороться иначе. Он спокойно, совсем по-взрослому, разговаривал с директором лагеря, надеясь убедить его изменить решение. Но его даже не выслушали до конца. Обида засела так глубоко, что два дня подряд мальчик отказывался от обеда и ужина. Над своей тумбочкой он приклеил две фотографии, с которых, казалось, смотрело одно и то же лицо. Это была единственная возможность хоть ненадолго почувствовать, будто сестры всё еще рядом. Утешать его никто особенно не пытался, и с собственным одиночеством он учился справляться так, как умел.
Всю первую неделю воспитатели буквально не спускали глаз с этой троицей, опасаясь, что дети попытаются сбежать, встретиться тайком или выкинуть какой-нибудь отчаянный фортель. Впрочем, вместе с постоянным контролем им доставалось и столько внимания, заботы и участия, сколько, пожалуй, не получал никто другой в лагере. Даже ребята из разных отрядов то и дело подходили к сестрам, стараясь поддержать их добрым словом, самодельным рисунком, найденной красивой ракушкой или каким-нибудь другим нехитрым подарком. Детское сочувствие было простым и искренним, без лишних вопросов и объяснений.
Спустя неделю появились первые перемены. Аня, окруженная детьми своего отряда и почти материнской заботой молоденькой вожатой, первой перестала просить о встречах с сестрой. Правда, роль несчастной девочки она отпускать не спешила. Стоило окружающим отвлечься, как на глазах снова появлялись слезы, а лицо принимало привычное страдальческое выражение. Однако Иоланта Андреевна была убеждена, что теперь эти слезы рождались уже не из тоски по Карине. По ее мнению, Аня успела почувствовать, какую силу дает чужое сочувствие, и теперь бессознательно цеплялась за образ жертвы, который приносил ей внимание, участие и особое отношение окружающих.
— Аня уже усекла, что страдания выделяют ее среди остальных детей, — сказала Иоланта Андреевна на одном из педагогических собраний. — Она быстро поняла одну простую вещь: кто первым заплачет, тот и вызывает сочувствие. Теперь она довольно ловко этим пользуется. Посмотрите, как мгновенно вокруг нее начинают суетиться взрослые, стоит только появиться слезам. И ведь это работает. А вот у Карины сейчас совсем другой этап. Она всё еще тянется к сестре. Вы замечали, как она ищет Аню взглядом, когда они случайно пересекаются в столовой? Она скучает. Очень скучает. Но именно сейчас нельзя делать шаг назад. Если позволить им снова быть вместе, всё начнется сначала. Потерпите еще немного. Скоро вы увидите совсем другую Карину. Без постоянной необходимости жить за двоих она наконец начнет жить за себя.
И на этот раз Иоланта Андреевна оказалась права. Уже к середине второй недели Карина неожиданно для всех подружилась с девочкой из своего отряда. Потом появились еще друзья. Она с азартом включалась в игры, соревнования и лагерные затеи, первой соглашалась на любые авантюры и без устали придумывала что-нибудь новое. Истерики словно остались в первых днях смены. Карина больше не спорила с вожатыми, не требовала невозможного и не устраивала шумных сцен. Напротив, выяснилось, что она легко сходится с людьми, умеет слушать, заражает остальных своим восторгом и удивительно быстро становится душой компании. Ее неуемная энергия неожиданно оказалась настоящим подарком для всего отряда. Если нужно было придумать необычный номер, провести конкурс или поднять настроение, все невольно оборачивались к Карине. Она загоралась первой и увлекала за собой остальных. Во многих соревнованиях именно благодаря ей отряд получал решающие баллы, а вскоре оказался и на Доске почета.
Постепенно лагерная жизнь потекла своим чередом. История несчастных близняшек перестала быть главной темой разговоров. Карину всё реже называли одной из сестер и всё чаще — просто Кариной. Ее уже воспринимали как отдельного человека со своим характером, привычками и местом среди ребят. Аня же, напротив, оставалась замкнутой. Она по-прежнему держалась особняком, редко улыбалась, а ее лицо будто навсегда сохранило выражение тихой печали. Но даже когда напряжение заметно улеглось, Иоланта Андреевна не ослабляла контроля. Она внимательно следила за тем, чтобы сестры не оставались наедине и не находили возможности поговорить. Впрочем, теперь это было уже гораздо проще. Каждая из девочек постепенно начинала жить собственной жизнью.
За это время изменился и Максим. Поначалу он тяжело переживал внезапный запрет общаться с сестрами, но его переживания были тихими. Иногда он подолгу смотрел через весь двор или столовую туда, где находились сестры, но так и не решался подойти. Стоило кому-нибудь из них случайно встретиться с ним взглядом, как Максим сразу отворачивался, будто боялся сделать только хуже. Однако и его постепенно затянула лагерная жизнь. У него появились друзья, среди которых были и девочки. Он всё чаще смеялся, участвовал в играх и возвращался в палату уставшим и довольным. Лишь одна привычка оставалась неизменной. Над его кроватью с первого дня висели две фотографии близняшек. А к концу первой недели одна из них исчезла. На оставшемся снимке было невозможно понять, кто именно изображен — Аня или Карина. Да никто особенно и не пытался разобраться. Все были уверены, что Максим просто скучает по сестрам, а поскольку девочки похожи как две капли воды, одной фотографии вполне достаточно.
Все изменилось одним вечером. Вернувшись после долгой игры в шарады, Максим замер у своей тумбочки. Фотографии не было. Сначала он молча осмотрел кровать, потом тумбочку, заглянул под подушку, под одеяло. Через несколько секунд уже переворачивал вещи, вытаскивал ящики и лихорадочно заглядывал под мебель. А потом поднял такой шум, что вожатой пришлось обыскать всю комнату, проверить каждый угол, заглянуть под кровати и долго расспрашивать ребят. Никто не знал, куда исчезла фотография. Но Максим не собирался мириться с пропажей. От его привычного спокойствия не осталось и следа. Он был готов перевернуть вверх дном весь лагерь, лишь бы вернуть снимок. Казалось, вместе с этой маленькой карточкой у него отняли последнюю ниточку, связывавшую его с прежней жизнью.
На этот раз снова вмешалась Иоланта Андреевна. Она молча подошла к мальчику и негромко сказала:
— Пойдем со мной.
Максим послушно поднялся и пошел следом. Когда он переступил порог кабинета, Иоланта Андреевна тихо закрыла за ним дверь.
— Что тебя так беспокоит? — степенно начала Иоланта Андреевна. — Уже поздно. На дворе ночь. Неужели нельзя подождать до утра? Мы обязательно поищем фотографию, когда рассветет.
Максим стоял, насупившись, у самой двери. Он упрямо смотрел в пол, будто боялся поднять глаза: стоило встретиться с Иолантой Андреевной взглядом — и она могла решить, что он уже начал уступать. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Тогда Иоланта Андреевна открыла ящик письменного стола и достала цветную фотографию. Почти такую же. Тот же школьный фон, та же белая рубашка, те же голубые ленты в гладко причесанных волосах. На первый взгляд — точная копия.
Она осторожно положила снимок перед мальчиком.
— Возьми. Это фотография из школьного архива. Пока пусть побудет у тебя. А завтра мы обязательно найдем твою.
Максим лишь мельком взглянул на снимок и тут же отвел глаза.
— Что-то не так? — насторожилась Иоланта Андреевна.
— Это не моя фотография, — коротко ответил он.
— Знаю. Но ведь какая разница? Лицо ведь то же самое.
Максим резко поднял голову.
— Нет!
В этом коротком слове прозвучало столько раздражения и боли, что Иоланта Андреевна невольно замолчала.
— Я хочу свою фотографию.
— Максим, я понимаю. Но потерпи всего одну ночь. Завтра мы найдем ту, что пропала. А пока возьми эту. Разве это так важно?
— Важно!
Он сжал кулаки так сильно, что костяшки пальцев покрылись белыми пятнами.
— Это вы не понимаете!
— Тогда объясни мне.
Мальчик сердито посмотрел на женщину.
— На этой фотографии... Аня.
Последнее слово прозвучало совсем тихо. И тут же Максим осекся. Будто сказал то, чего говорить не следовало. В кабинете снова повисла тишина. Иоланта Андреевна внимательно посмотрела сначала на мальчика, потом на снимок.
— Значит... — медленно произнесла она. — А на твоей фотографии была Карина?
Максим опустил голову. Он не ответил, но молчание оказалось красноречивее любых слов. Иоланта Андреевна невольно улыбнулась.
— Вот оно что...
Она ненадолго задумалась, потом мягко сказала:
— Не волнуйся. Я никому не расскажу. Это останется между нами. Но давай договоримся: сегодня ты перестанешь искать фотографию, а завтра утром мы вместе ее найдем.
Максим молчал.
— Посмотри еще раз. Разве они настолько разные?
Он вскинул голову. В глазах сверкнула почти взрослая обида.
— Они совсем разные.
Он сказал это так уверенно, будто речь шла о самых очевидных вещах на свете.
— Вы просто не умеете смотреть.
Максим резко развернулся, распахнул дверь и выбежал из кабинета. Дверь с грохотом захлопнулась. Еще несколько секунд Иоланта Андреевна сидела неподвижно, прислушиваясь к быстро удаляющимся шагам. Потом открыла нижний ящик стола. Оттуда она достала другую фотографию — слегка потертую, с загнувшимися уголками и остатками клейкой ленты. Именно она еще утром висела над тумбочкой Максима.
Иоланта Андреевна положила оба снимка рядом. Долго переводила взгляд с одного лица на другое. Потом тихо усмехнулась.
— А по-моему, вас совершенно невозможно различить...

Утром фотография самым загадочным образом нашлась, и буря мгновенно улеглась. Максим больше не сердился, а Иоланта Андреевна сдержала свое обещание: никому не сказала, чье лицо было изображено на найденном снимке. Впрочем, в этом и заключалась главная странность. Даже сами сестры далеко не всегда могли с уверенностью определить, кто из них запечатлен на старых фотографиях. Поэтому никто не придал особого значения тому, что Максим поднял такой шум из-за обычной карточки.
— А что тут такого? — пожала плечами Карина, когда услышала эту историю. — Мы же друзья. Конечно, друзья скучают друг по другу.
На этом история и закончилась. Уже к обеду о ней никто не вспоминал. Лишь Иоланта Андреевна еще долго корила себя за простое женское любопытство, подтолкнувшее ее спрятать ту фотографию.
Три недели звонкого лета остались позади, и троица снова встретилась. Поначалу казалось, что разлука только сильнее сплотила их. Первую неделю после лагеря девочки почти не выходили из дома, играли вдвоем и лишь изредка звали к себе Максима. Потом боль понемногу улеглась. Они снова начали появляться во дворе, смеяться, бегать с другими детьми, и со стороны можно было решить, что эксперимент школьного психолога не принес ничего, кроме лишних детских слез.
Однако это было лишь первое впечатление. Первые тревожные перемены дали о себе знать уже через две недели после возвращения из лагеря.
В тот день девочки и Максим сидели за кухонным столом и с аппетитом уплетали вареники. Тетя Ксения, негромко напевая себе под нос, мыла посуду. Из старенького радиоприемника, как всегда, лилась тихая музыка вперемешку с голосом диктора. За долгие годы дети настолько привыкли к этому размеренному фону, что давно перестали замечать его присутствие.
— Что будете делать после обеда? — спросила тетя Ксения, не оборачиваясь.
— Хотим сходить на речку, — ответил Максим.
— В такой зной это не самая хорошая идея, — мягко возразила тетя Ксения. — Скоро вам в школу. Ты ведь не хочешь, чтобы девочки пришли на линейку загоревшими до черноты.
— Я тоже об этом думала, — подхватила Аня. — Может, лучше поиграем в старом сарае?
— Фу, не будь такой неженкой, — фыркнул Максим. — В последнее время ты вообще ведешь себя как принцесса на горошине.
— Сам ты горошина, — обиженно парировала Аня. — В прошлом году мы тебя послушали, а потом ходили с облезлыми плечами. На физкультуре даже переодеваться было стыдно. Карина подтвердит.
Спор оборвался сам собой: все вопросительно посмотрели на Карину. Но та сидела напротив с совершенно отсутствующим взглядом. Она словно оцепенела, поглощая свет расширенными, неподвижными зрачками и всматриваясь в глухую пустоту перед собой, будто там внезапно открылся портал, видимый только ей одной.
— Что это с ней? — недоуменно произнес Максим. — Эй, Карина! Ты что, перезагружаешься?
Карина приложила палец к губам и строго зашипела на ребят. Максим удивленно приподнял брови и умолк. Аня подозрительно посмотрела на сестру.
— Ты что, заболела?
Нахмурившись, Карина поднялась, подошла к холодильнику, на котором стоял старенький радиоприемник, и прибавила звук. Из хрипящего динамика медленно лились гитарные переборы, оплетенные ясным ритмом ударных. Чувственный голос певца густо растягивал каждое слово, и казалось, будто он снова и снова возносит к небесам одну и ту же страстную молитву. Во всей этой музыке было что-то необъяснимо притягательное. Она словно звала за собой, пробиралась под кожу, заставляя сердце болезненно сжиматься. Даже не понимая смысла слов, хотелось плакать. Карина почти прижалась к приемнику, превратившись в губку, жадно впитывающую плачущие гитарные аккорды, густой голос певца и загадочные строки.

«А в облаках
Застыл луны неверный свет,
И в нем
Перемешались города, и я
Зову ее несмело
Не потерять бы в серебре Ее одну. Заветную…»

Снова протяжно запели струны, чуть слышно звякнули тарелки. Песня, словно описав широкий круг, неумолимо приближалась к своему завершению, и Карина медленно приходила в себя. Когда она наконец обернулась к ребятам, глаза ее сияли восторгом, словно в них вспыхнул какой-то новый, еще незнакомый свет.
— Кто это? — спросила она, не скрывая восхищения.
Максим усмехнулся.
— Это «Би-2». Ты что, никогда их не слышала?
Карина отрицательно покачала головой. Они с сестрой всегда слушали главным образом классику. Аня с детства обожала музыку из «Щелкунчика», и дома чаще всего звучал именно Чайковский. Всем остальным Карина раньше почти не интересовалась. Но теперь детство понемногу отпускало ее. Незаметно, день за днем, мир обрастал новыми красками, запахами и звуками. Сердце становилось внимательнее, чувства — острее, а душа впервые начинала искать что-то свое. И остановить это пробуждение уже было невозможно.
— Если тебе правда понравилось, могу дать две кассеты, — предложил Максим. — У меня есть два их старых альбома. «Серебро» там тоже есть.
— Ты давно их слушаешь? — удивилась Карина.
— Угу.
— И почему ты никогда не давал мне послушать?! — возмутилась она.
Максим пожал плечами.
— А ты спрашивала? Ты же обычно слушаешь Чайковского.
В разговор вмешалась Аня.
— Наш папа всегда говорит, что классическая музыка облагораживает человека, — с важным видом произнесла она. — А эти непонятные ритмы для танцулек только загрязняют душу.
— Во-первых, «Би-2» — это альтернативный рок, а не какие-то там танцульки, — обиженно возразил Максим. — А во-вторых, они одни из лучших русских рок-музыкантов. Можно сказать, уже легенда. Так что не говори о них так.
— Да что ты вообще знаешь о легендарных музыкантах? — сдерживая раздражение, ответила Аня. — От такой музыки мозги сохнут. А Чайковский был настоящим гением. Так что оставь свои кассеты при себе — нам они не нужны.
— Я вообще-то тебе их и не предлагаю, — резко отрезал Максим. — Карина, ты хочешь их взять?
Карина украдкой взглянула на сестру и тут же опустила глаза.
— Да, — твердо сказала она. — Возьму.
Аня готова была прожечь ее взглядом, но Карина нарочно больше не поднимала глаз.
— Карина, не глупи, — тихо, но настойчиво произнесла Аня. — Тебе это не нужно.
— Нужно, — так же тихо ответила Карина.
Голос ее звучал робко, но в нем уже чувствовалась непривычная твердость.
Раскрасневшись от унижения и бессильной злости, Аня резко вскочила из-за стола и демонстративно вышла из соседского дома. Карина проводила ее взглядом, но не двинулась с места. Раньше она уже бежала бы следом. Это стало привычкой настолько естественной, что она никогда о ней не задумывалась. Стоило Ане обидеться — и Карина всегда первой шла мириться. Теперь что-то удержало ее.
Не упрямство, не обида; просто ей впервые не хотелось отказываться от того, чего она сама действительно хотела. Через несколько минут Аня неожиданно вернулась сама.
— Я против того, чтобы ты слушала такую музыку! Ты забыла, что папа нам всегда говорил? Современная музыка сушит мозги и развращает дух. Пошли домой.
— Нет, — спокойно ответила Карина.
— Карина, не зли меня, — процедила Аня сквозь зубы. — Не забывай, что я старше. Значит, должна меня слушаться.
На этот раз вмешалась тетя Ксения. Она вытерла руки полотенцем, повернулась к детям и спокойно сказала:
— Аня, нельзя так категорично судить людей только потому, что они не разделяют твоих взглядов. Чайковский, без всякого сомнения, был великим композитором, и его музыка бессмертна. Но это вовсе не означает, что все, кто слушает что-то другое, — бездушные или деградировавшие люди. Поверь мне, любовь к классике сама по себе не делает человека ни добрее, ни порядочнее. Нужно уметь уважать чужой выбор.
— Я сейчас не про всех говорю, — тихо возразила Аня, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я говорю про Карину.
— А разве у Карины не может быть собственного мнения? — мягко спросила тетя Ксения.
На глаза Ани навернулись слезы. Она растерянно посмотрела на сестру, надеясь, что та сейчас поддержит ее или хотя бы скажет хоть слово. Но Карина стояла, опустив глаза, и молчала. Губы Ани задрожали. Она крепко стиснула их, пытаясь удержать подступающие рыдания. Не выдержав, Аня выбежала из соседского дома и бросилась к своим воротам. У самого крыльца она едва не налетела на Лолу Эльдаровну, державшую в руках мотыгу.
— Дочь, что случилось? — испуганно крикнула ей вслед мать.
Но Аня даже не обернулась. Она вбежала в спальню, забралась на свою верхнюю полку и, уткнувшись лицом в подушку, горько разрыдалась. Такого чувства отверженности ей еще никогда не доводилось испытывать. Ей казалось, что Карина ее предала, а тетя Ксения прилюдно унизила. «Да кто она вообще такая, эта тетя Ксения? Как смеет указывать мне, что правильно, а что нет? Будто ее мнение кто-то спрашивал. И еще рассуждает о музыке... Да она сама ничего в ней не понимает. Это у нее мозги давно высохли». О Максиме Аня старалась вообще не думать. Во всем, что произошло, виноват был именно он. Не предложи он Карине эти проклятые кассеты — ничего бы не случилось. Карина вскоре забыла бы про эту песню, и все осталось бы как прежде. В порыве отчаяния Аня поклялась больше никогда не переступать порог соседского дома. И с тетей Ксенией она тоже больше здороваться не станет. Это она со своими разговорами о свободе выбора сбила Карину с правильного пути. Теперь сестра уже никогда не будет прислушиваться к ней так, как раньше. Аня чувствовала себя совершенно несчастной. Так больно ей еще не было никогда. К вечеру обида немного притупилась. Как раз тогда домой вернулась Карина. Аня сразу заметила, что сестра виновато сжимала в руках два пластмассовых футляра с кассетами. Аня лишь бросила на них короткий взгляд, демонстративно отвернулась и до самого вечера не сказала Карине ни слова. На все попытки заговорить с ней Аня отвечала молчанием, а потом раньше обычного ушла спать.
— Что у вас случилось? — спросила Лола Эльдаровна Карину, когда они остались одни.
— Не переживай, мамуль. Аня обиделась, но мы помиримся.
— А на что она обиделась?
Карина задумалась. Обычно они с сестрой многое скрывали от родителей. Вернее, Аня всегда настаивала на том, чтобы мама с папой знали как можно меньше о подробностях их жизни, а уж тем более — о причинах их ссор. В этом была вся Аня: скрытная, замкнутая, неприступная. Но сегодня Карина впервые переступила эту негласную границу и, всё еще испытывая страх и сомнения, рассказала Лоле Эльдаровне обо всём, что произошло на кухне у Максима.
— Неужели тебе так понравилась эта музыкальная группа, что ты решила пойти наперекор сестре?
— Мамуль, можно я скажу тебе правду? — заговорщически прошептала Карина.
Лола Эльдаровна наклонилась к дочери, превратившись в одно большое внимание.
— Мне никогда не нравился Чайковский, — робко, будто осторожно пробуя каждое слово на вкус, призналась Карина. — Я всё время думала: как музыка, которая мне совсем не нравится, может просветить мой ум? Каждый раз, когда я ее слушаю, мне хочется либо спать, либо грызть заусенцы. Ты ведь сама говоришь, что нервы не восстанавливаются. А у меня от Чайковского иногда так воспаляются нервы... Думаю, всё потому, что меня заставляли его любить.
Лола Эльдаровна мягко улыбнулась и ласково потрепала дочь по макушке.
— Не переживай, — сказала она. — Ты не обязана слушать то, что тебе не по душе. Я поговорю с папой, и он всё поймет. Но с Аней тебе придется договариваться самой.
— Это будет непросто, — вздохнула Карина. — Ты ведь ее знаешь. Она будет обижаться, пока я не уступлю.
— Знаю. Поэтому тебе проще сразу уступить. Это самый легкий путь.
Карина ничего не ответила. Она подошла к матери, поцеловала ее в щеку, пожелала спокойной ночи и вышла.
Когда Карина вошла в спальню, Аня уже лежала в своей постели, отвернувшись к стене. На полке светился зеленый ночник-лягушонок. Карина задержала на нем взгляд. У смешного лягушонка мягко мерцали глаза и пупырышки на спине. Его тоже выбрала Аня. Карина вспомнила, как тогда ей понравился белый волчонок, но Аня назвала его скучным. В итоге купили «нескучного» лягушонка. Вообще всё в этой комнате было так, как хотела Аня. И раньше Карину это нисколько не тяготило. Она искренне была довольна всем, что выбирала сестра. Но теперь уже не могла представить, что и дальше будет безропотно следовать каждому ее желанию. Всего за три недели в лагере в Карине начались перемены, которые с каждым днем становились всё заметнее. Карина уже успела привыкнуть к тому, что она — просто Карина. Девочка, с которой считаются. Которую любят за ее идеи, за смех, за характер, а не только потому, что она одна из близняшек. Что плохого в том, чтобы быть отдельным человеком? Аня считала, что их главная особенность — в том, что их двое и они похожи как две капли воды. Карина же теперь думала иначе. Каждый человек рождается собой, и этого уже достаточно. Не нужно становиться на кого-то похожим, чтобы тебя любили. Карине вовсе не хотелось быть особенной. Ей хотелось самого простого: оставаться собой и иметь право самой делать свой выбор. Когда именно в ней поселились эти мысли, она и сама не понимала. Но с тех пор, как они пустили корни в ее душе, оставить всё по-прежнему она уже не могла — даже ради любимой сестры.
Карина взобралась на вторую полку к Ане и легла позади сестры, осторожно прижавшись щекой к ее плечу.
— Аня, — тихо позвала она. — Мы ведь всё равно навсегда останемся родными сестрами. Неважно, кто какую музыку слушает.
— Нет, важно, — сразу возразила Аня. — Мы всегда были одинаковыми, а теперь ты предаешь нашу дружбу из-за какой-то рок-группы.
— Мы не можем быть одним и тем же человеком. Разве мало того, что мы и без того во многом похожи? У нас должны быть свои различия.
— Зачем? Нам же хорошо, когда мы одинаковые. Тогда мы лучше понимаем друг друга.
— Мы и дальше сможем понимать друг друга. А небольшие различия помогают людям меняться к лучшему. Помнишь, Иоланта Андреевна нам об этом говорила?
— Да пошла эта дрянь к чёрту! — вспыхнула Аня. — Это всё из-за нее. Если бы она не настояла, чтобы нас расселили в лагере, ты бы так не изменилась.
— Аня... На самом деле я всегда была другой.
— С каких это пор ты стала такой умной? Кто тебе внушил, что ты какая-то особенная?
— Я не говорю, что особенная, — виновато пролепетала Карина. — Просто рядом с тобой мне всё время приходилось становиться такой, какой тебе было удобно меня видеть.
— И что в этом плохого? Зато мы отлично ладили и всегда поддерживали друг друга.
— Я обещаю, что мы и дальше будем поддерживать друг друга.
— Тогда верни Максиму эти кассеты, и закончим этот разговор.
— Нет. Не могу.
Аня резко села и посмотрела на сестру дикими глазами, полными колючих слез.
— За сегодняшний день ты уже, наверное, сто раз сказала мне «нет», — прохрипела она, до боли сжимая челюсти. — Ты что, взрослой себя почувствовала? Сколько ни взрослей, я всё равно всегда буду старше.
— Я знаю. И не спорю с этим, — торопливо ответила Карина. — Но я хочу, чтобы наши отношения стали честнее. Раньше я всё время притворялась, будто мне нравится всё, что выбираешь ты. Я уступала не потому, что мне действительно этого хотелось, а потому, что боялась тебя обидеть.
— И правильно делала. Ты берегла нашу дружбу.
— Но разве тебе не обидно, что я была с тобой нечестна? Что отвечала так, как ты хотела услышать, а не так, как чувствовала на самом деле?
— И что? Ты всегда была врушкой. Я давно к этому привыкла и принимала тебя такой.
— Нет... Ты не могла принимать меня такой, какая я есть. Потому что рядом с тобой я никогда не была собой.
Голос Карины звучал всё увереннее. И именно эта спокойная уверенность приводила Аню в бешенство.
— Сейчас с тобой бесполезно разговаривать! — процедила она сквозь зубы. — Тебе там тетя Ксения совсем мозги промыла своим «личным мнением». Да что она вообще о нас знает? Кто она такая, чтобы меня учить? А ты сидела, как дура, слушала, как она унижает твою сестру, и даже не попыталась заступиться. Если хочешь со мной помириться — выбрось эти кассеты. Тогда снова будем дружить, как раньше.
— Нет, — тихо сказала Карина и решительно спустилась на свою полку. — Но я буду слушать их так, что ты никогда этого не услышишь. Не стану тебя этим тревожить.
— Да мне плевать! — вскрикнула Аня тонким, срывающимся голосом. — Делай теперь что хочешь! Раз сестра тебе больше не нужна!
Зеленоватый воздух комнаты пронзили частые, судорожные всхлипывания. Карина с горечью закрыла глаза и натянула одеяло до самого носа. Она вдруг отчетливо поняла: их прежняя дружба навсегда разрушена. И, как ни больно было это признавать, в этой мысли она чувствовала не только утрату, но и освобождение. Даже если по отношению к оскорбленной Ане это казалось жестоким.

Прошел месяц после их первой серьезной ссоры. Аня по-прежнему упорно дулась и демонстративно игнорировала Карину, как и все ее попытки помириться. Иногда Карина замечала, что сестра нарочно крутится поблизости, словно всеми силами старается разжечь в ней любопытство. То сидит, смеясь над раскрытой книгой, то прячет что-то за пазухой, то торопливо пишет, прикрывая верх листа ладонью. Но стоило Карине обратиться к ней, как Аня мгновенно натягивала на лицо холодное, надменное выражение и отворачивалась. Карина уже слишком хорошо знала сестру, чтобы не понимать: на самом деле Аня только и ждала, когда Карина снова попытается заговорить с ней, чтобы в очередной раз продемонстрировать свою обиду. Поначалу Карина поддавалась этим уловкам. Хотя бы в этом ей хотелось уступить сестре. Но со временем эта бесконечная игра начала ее утомлять, и она перестала бегать за Аней, словно преданный щенок. Давалось это нелегко. По привычке, стоило им оказаться в одной комнате, Карина едва сдерживалась, чтобы не заговорить первой, не рассмешить Аню, не начать дурачиться, как раньше. Она скучала по их разговорам, по ощущению близости, но больше не хотела подкармливать сестринское самолюбие.
Прошел еще месяц. Аня наконец поняла, что Карина больше не стремится заслужить ее расположение и прежние уловки уже не действуют. Карина остро чувствовала, как внутри сестры нарастает раздражение, но ничего менять не стала. Со стороны могло показаться, что она выбрала самый простой путь. И только сама Карина знала, каких усилий ей стоило каждый день не поддаваться капризам Ани. Ведь куда легче было подойти, пообещать, что она больше никогда не станет слушать рок-музыку, — и тогда все снова стало бы как прежде. Она честно признавалась себе, что никогда не была безоглядной поклонницей «Би-2». Ей искренне нравились их песни, нравились энергия, манера исполнения, стиль, но вовсе не настолько, чтобы месяцами не разговаривать с самым близким человеком. И все же Карина продолжала идти выбранной дорогой. Она уже сделала первый шаг к собственной самостоятельности, а теперь отступить значило бы отказаться от самой себя. Да и возвращаться к тому, что было прежде, ей больше не хотелось. Хотя жить без сестры оказалось невыносимо.
До конца лета оставалось меньше недели. Все это время Карина одна ходила в гости к Максиму. Если же Максим приходил к ним сам, то обычно не переступал порог дома, стараясь не сталкиваться с обвиняющим взглядом Ани. Приближался сентябрь, начались приготовления к школе. Именно в эти дни Карина особенно надеялась, что в их отношениях наконец что-то изменится. Она хорошо понимала: для Ани их неразлучная троица была не просто дружбой. Ей нравилось ощущение исключительности, нравилось ловить восхищенные взгляды одноклассников, слышать разговоры о том, какие они дружные. Если бы окружающие заметили, что между ними пробежала трещина, тут же поползли бы пересуды, сплетни, насмешки и злорадство. А этого Аня не переносила. Поэтому незадолго до начала учебного года именно она первой, словно невзначай, заговорила с Кариной.
— Что наденешь на первый звонок? — спросила Аня.
Карина изо всех сил удержалась, чтобы не выдать своей радости.
— Не знаю, — спокойно ответила она. — Может быть, прошлогоднюю блузку.
— Ты смеешься? Ты из нее давно выросла.
— Может быть, тогда скажем маме и вместе съездим в город за покупками? — осторожно предложила Карина.
— Почему бы и нет, — равнодушно пожала плечами Аня.
В тот миг Карине хотелось броситься сестре на шею и разрыдаться у нее на плече. Столько времени жить бок о бок, ежедневно видеть друг друга и при этом молчать — это оказалось настоящей пыткой. Но Аня сидела все такая же холодная, колючая, неприступная. Поэтому Карина лишь крепче сжала руки и заставила себя подождать еще немного.
Начался учебный год. Аня, Карина и Максим снова были вместе, словно ничего и не произошло. Со стороны казалось, будто время повернулось вспять. Они по-прежнему приходили в школу вместе, сидели за одним столом в столовой, ждали друг друга после уроков, обсуждали рефераты, ходили в одну спортивную секцию. Никто даже не догадывался, что прежней дружбы между ними уже нет. Конечно, Аня и Карина помирились. Но это примирение оказалось совсем не таким, как бывало раньше. Не прозвучало ни слов раскаяния, ни слов прощения. Они не пытались разобраться, что именно их ранило, не обсуждали случившееся. С того дня, как Аня первой заговорила с Кариной, они больше не игнорировали друг друга. Но к той ссоре уже никогда не возвращались. Аня больше ни разу не упрекнула сестру за ее музыкальные вкусы. Карина же слушала «Би-2» только в наушниках и только тогда, когда Ани не было рядом. Одевались они, однако, по-прежнему одинаково: похожие платья, одинаковые блузки, схожие комбинезоны. Карине было совершенно безразлично, во что она одета. Поэтому, прекрасно зная, насколько это важно для Ани, она каждое утро без возражений надевала то, что выбирала сестра. Аня молча бросала на нее быстрый взгляд, и Карина всякий раз читала в нем тихое, почти незаметное одобрение. Больше они не ссорились. Но вместе с той ссорой исчезло и что-то гораздо более важное — доверие. Карина по-прежнему оставалась открытой. Она, как и раньше, была готова рассказать сестре любую свою тайну, если бы та захотела слушать. Но Аня словно захлопнула перед ней дверь. И не только перед ней — перед всем миром. Если Карина начинала чем-то делиться, Аня молча выслушивала ее, не задавая ни единого вопроса. Лицо оставалось спокойным и неподвижным. Ни один мускул не выдавал ни интереса, ни сочувствия, ни желания поддержать разговор.
Со временем и Карине расхотелось открывать перед сестрой душу. А ведь именно тогда наступил тот возраст, когда секретов вдруг становится столько, что кажется, будто они вот-вот разорвут сердце изнутри. Карина искренне не понимала, как Ане удается так долго молчать и держать все мысли при себе. Ей же хотелось обсуждать каждую мелочь, каждое переживание, каждое новое чувство. Поэтому главным свидетелем всех ее девичьих тревог, восторгов, слез и откровений стал Максим. Ему поневоле пришлось привыкнуть ко всему. Даже если среди ночи, часа в три, Карина тихонько стучала в его окно, он сначала ворчал, ругался себе под нос, а потом все равно выходил во двор — выслушать ее очередные переживания или попытаться дать хоть какой-нибудь разумный совет. Карина приходила к нему буквально со всем. То ее доводили до отчаяния прыщи на лбу. То учитель несправедливо занизил оценку. Иногда она являлась злая как черт и была готова возненавидеть весь мир, особенно учительницу алгебры. А иногда стучалась в окно с сияющей улыбкой и взахлеб рассказывала, что жизнь прекрасна во всех своих проявлениях. То сердце вдруг начинало колотиться так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди. То ночью накатывал необъяснимый страх смерти, и она никак не могла уснуть. Сегодня ее выводил из себя Боря-рыжик, а уже завтра ей самой хотелось без конца над ним подшучивать. Одним словом, Карина бурно проживала все радости и все мучения пубертатного возраста. А бедному Максиму оставалось только стать невольным участником бесконечного потока ее переживаний, страхов, надежд, философских размышлений о жизни, любви и будущем.
Вот так и жила теперь эта троица — вместе лишь по названию. В школе они по-прежнему были неразлучны, а дома расходились каждый в свой угол. В старших классах время неслось куда стремительнее, чем когда-то в начальной школе. Карина и Аня успешно сдали выпускные экзамены и начали готовиться к поступлению в колледж. Еще в десятом классе Аня решила, что станет медицинской сестрой, а Карина — акушеркой. Несколько раз они вместе ездили в Волжский, чтобы посмотреть медицинский колледж и познакомиться с будущим местом учебы. К тому времени отношения между сестрами заметно потеплели, хотя до прежней дружбы было уже далеко. Карина давно смирилась с тем, что вернуть прошлое невозможно. Тоска, еще недавно не отпускавшая ее ни на день, постепенно улеглась. Теперь ей хватало уже того, что Аня рядом, что они могут спокойно разговаривать — пусть даже о пустяках. Для такой неисправимой болтушки, как Карина, и это было настоящим счастьем.
Самым долгожданным и памятным событием стал выпускной вечер. Сестры не изменили своей многолетней традиции и появились в одинаковых вечерних платьях глубокого сине-стального оттенка. Тяжелая струящаяся ткань ниспадала до самого пола, подчеркивая их удивительное сходство и вместе с тем раскрывая красоту каждой по-своему. Этот наряд они выбирали вместе. Более того, в этот раз именно Карина настояла, чтобы платья были совершенно одинаковыми, а прически — как можно более похожими. Когда сестры вошли в зал, разговоры вокруг на мгновение стихли. Их строгие, благородные силуэты притянули взгляды всех выпускников. Аня впервые за долгое время светилась такой искренней радостью, что различить сестер в тот вечер оказалось гораздо труднее, чем обычно. Даже Максим, подойдя к ним, на секунду растерялся. Он всегда узнавал каждую безошибочно — с любого расстояния, под любым углом. Но сегодня и его сбила с толку непривычно оживленная Аня: она улыбалась, шутила, говорила без умолку.
Весь вечер Максим держался настоящим джентльменом. Он одинаково внимательно ухаживал за обеими сестрами, поочередно предлагая каждой руку. Многие парни наверняка мечтали оказаться на его месте. Но Максим с какой-то почти собственнической ревностью окружил девушек своим вниманием, словно не желая уступить никому ни единого танца, ни единой минуты рядом с ними.
Когда заиграла медленная музыка, зал словно по негласному сигналу разделился на пары. Максим остался стоять рядом с сестрами, не решаясь пригласить ни одну из них. Ему казалось несправедливым оставить другую в одиночестве. Именно в этот момент перед ними возник Боря — рыжий, словно осеннее солнце. Лукаво улыбнувшись, он обратился к Максиму:
— Могу я украсть одну из твоих дам?
Максим сразу понял, кого Боря собирался пригласить. Ревность вспыхнула в нем так внезапно, что напрочь вытеснила привычную деликатность. Он шагнул в сторону, с нарочитой галантностью поклонился и жестом предложил Боре растерянную Аню. Боря даже не успел ничего сказать. Максим уже взял Карину под руку и увел ее к танцующим.
— Мне кажется, он хотел пригласить меня, — тихо сказала Карина, когда они медленно закружились под музыку.
— С чего ты взяла?
— Не притворяйся. Все знают, что Борька с первого класса в меня влюблен.
— И что? Это еще не значит, что ты должна с ним танцевать.
Карина улыбнулась.
— Я этого не говорила. Просто Боря хотел пригласить меня, а ты отдал ему Аню.
— Ничего страшного. Потанцует с Аней. Сегодня вы с ней похожи как никогда. Для него разница невелика.
— Это правда. Нас сегодня даже мама с папой перепутали.
— Вас многие путают... Кроме меня.
Максим чуть отстранился и внимательно посмотрел ей в глаза. Карина вдруг почувствовала, как между их ладонями становится горячо. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже сквозь музыку. Никогда раньше ей не становилось так неловко под его взглядом.
«Это же Максим, — торопливо повторяла она про себя. — сосед, друг, просто друг».
Но слова больше не помогали. Горло стянуло сухим комком.
— Что с тобой? — тихо спросил Максим, почувствовав, как дрогнули ее пальцы.
Карина нарочито громко рассмеялась. Она всегда так делала, когда пыталась спрятать смущение.
— Что это ты сегодня такой чувствительный? Неужели решил меня очаровать?
Максим лишь крепче притянул ее к себе, не позволяя снова все обратить в шутку.
— Может быть... потому что пришло время, — едва слышно прошептал он ей на ухо.
Карину вдруг окатило жаром. Что делать? Ничего не помогает. Она теряется, краснеет, не может справиться с собой. Если Максим сейчас посмотрит на нее, то непременно заметит смущение, и завтра им обоим будет неловко вспоминать этот разговор и эти объятия. Самым пугающим для Карины было то, что она не находила в себе сил сопротивляться. Они так часто проводили время вместе, но еще никогда не были настолько близки. И даже не сама эта близость пугала ее. Карина оторопела, потому что внезапно обнаружила: она очарована новым ощущением рядом с Максимом, беззащитно покорена им. Это была близость уже не с другом, а с парнем. До этого она никого не подпускала к себе настолько близко. Лола Эльдаровна слишком строго относилась к любым отношениям до брака. Поэтому Карине и Ане с самого детства внушали, что честь — самое драгоценное, что есть у девушки.
— А ты, я смотрю, опасен, — еле выдавила из себя Карина, делая вид, что ничего особенного не происходит.
— Не настолько, чтобы ты боялась, — с улыбкой отшутился Максим.
— Тебя тут никто и не боится, — с напускной смелостью ответила Карина.
— Правда? А слабо тебе со мной сбежать?
По коже Карины побежали мурашки. Ей стало одновременно страшно и мучительно любопытно. Что с ней происходит? Почему Максим вдруг стал казаться совсем другим? Почему предлагает ей сбежать? И хотя сама идея выглядела странной и неожиданной, именно эта странность еще сильнее разжигала ее интерес. В груди сладко и тревожно затрепетало предвкушение чего-то неизвестного.
— Запросто, — после короткого колебания ответила Карина.
Максим чуть наклонился к ней.
— Когда весь класс пойдет встречать рассвет на реку, мы с тобой незаметно исчезнем.
Карина не успела ответить. Музыка стихла, и всем поневоле пришлось разойтись по своим местам. Раскрасневшаяся Карина вернулась на место, опустилась на стул и залпом осушила два стакана газировки. Пузырьки больно защекотали нос. Карина торопливо заморгала, но слезы всё равно выступили на глазах. Только почувствовав, как одна из них скользнула по щеке, она поняла, что причина была вовсе не только в газировке.
Максим, судя по всему, тоже оказался выбит из равновесия. Вместо того чтобы вернуться за свой стол, он задержался у барной стойки вместе с ребятами и то и дело украдкой поглядывал в сторону Карины. Когда рядом села Аня, Карина уже сидела с мокрыми глазами, торопливо промокая их салфеткой. Она изо всех сил сдерживала распирающие ее чувства, чтобы не проговориться. И надо отдать ей должное — продержалась целых восемь минут. Но когда терпение начало трещать по швам, она не выдержала.
— Максим в меня влюблен. Ты можешь себе представить? — лихорадочно заговорила она.
— С чего ты это взяла? — без особого интереса спросила Аня.
— Он сам дал мне это понять. А еще предложил сбежать, когда мы всем классом пойдем встречать рассвет. Наверное, хочет признаться мне в любви наедине.
— И что ты?
— Я согласилась. Не знаю почему, но мне очень хочется услышать, что он скажет.
— И ты собираешься ночью уйти с парнем неизвестно куда? А если мама узнает? Опять будешь врать? — строго спросила Аня.
— Потом я сама ей всё объясню. Тем более мама знает Максима. Он ничего плохого мне не сделает. Я ему верю.
— Как знаешь.
— До рассвета я вернусь.
На мгновение Аня снова стала такой, как прежде: бледной, холодной, непроницаемой. Карине показалось, что сестре совсем не хочется продолжать разговор. Она умолкла и уставилась на толпу девушек в вечерних платьях, кружившихся в танце. От растерянности и сладкого предвкушения предстоящей встречи с Максимом у нее всё плыло перед глазами. При этом ни она, ни Аня, следуя строгому наказу матери, даже не притронулись к спиртному. Карину бросало то в жар, то в холод. Ее трясло, словно в лихорадке. Она цеплялась за любую возможность отвлечься от собственных мыслей, лишь бы хоть немного унять волнение. И тут неожиданно заговорила Аня.
— Боря тоже пригласил меня на свидание, — произнесла она без малейшего волнения. — Тоже предложил исчезнуть, когда все пойдут на реку. Ох уж эти парни. Никакой фантазии.
Карина удивленно захлопала ресницами.
— Правда?
— Почему тебя это так удивляет? — колко спросила Аня. — Ты ведь не думала, что он будет всю жизнь бегать за тобой?
Карина поспешно замотала головой. В эту минуту она совершенно забыла, что Боря действительно с первого класса не давал ей прохода.
Аня продолжила:
— Пока мы танцевали, он признался, что на самом деле всегда был влюблен в меня. Просто боялся подойти. Я казалась ему неприступной стеной. А ты... ты казалась легкой добычей. Только сейчас я поняла, что через тебя он пытался подобраться ко мне. Хотя можно было выбрать путь куда проще. Я ведь вовсе не такая строгая, какой кажусь.
Аня вскинула голову и внимательно посмотрела на сестру. К своему раздражению, она увидела, что Карина совсем не почувствовала себя задетой. Напротив, ее лицо озарилось искренней радостью. Она просияла, словно начищенный до блеска самовар, и заговорила с детским восторгом:
— Так это же замечательно! А я всё время чувствовала себя перед ним виноватой. А он, оказывается, просто глупый — выбрал такой длинный путь, чтобы подобраться к тебе.
Глаза Ани мгновенно вспыхнули.
— Не смей так говорить! — вскрикнула она. — Я всегда подозревала, что ты испорченная и высокомерная! По-твоему, все парни глупы только потому, что им нужна не ты?
Карина побледнела. Ей никогда не приходили в голову подобные мысли. Она даже представить не могла, что кто-то способен смотреть на мир таким образом.
— Нет, конечно, — поспешно заговорила она. — Я совсем не это имела в виду... Просто если ему нравилась ты, зачем было всё так усложнять? Он ведь мог сразу подойти к тебе. Вот Максим же просто подошел ко мне. А Боря...
Карина осеклась. На глазах у Ани заблестели слезы. Она торопливо прикрыла лицо ладонью, тщетно надеясь скрыть их.
— Аня... ты плачешь? — растерянно спросила Карина и осторожно коснулась ее плеча. — Почему? Что случилось? Это из-за моих слов?
Карину вдруг осенило: ее сестра уже давно влюблена в Борю. Ну конечно… Как она могла этого не заметить? Да, Аня была права, когда обвинила ее в высокомерии и эгоцентричности. Обняв сестру за плечи, Карина принялась мысленно корить себя за то, что оказалась такой слепой.
«Как можно было упустить из виду такую очевидную вещь? — с горечью думала она. — Скорее всего, Аня давно любит Борю. Просто она совсем другая. Замкнутая, скрытная. Никогда не поймешь, что у нее на душе». Но даже это понимание не приносило облегчения. Напротив, чувство вины становилось только сильнее.
— Прости меня, — горячо прошептала Карина. — Я не знала. Ты права... Я слишком много думаю о себе. Если бы я только знала, что он тебе так нравится...
Аня резко вскинула голову.
— И что тогда? — перебила она. — Что бы ты сделала?
Карина растерянно замолчала.
— Побежала бы к нему? Всё бы ему рассказала? Решила бы осчастливить нас обоих? Или снова стала бы делать то, что считаешь правильным, даже не спросив меня?
— Аня, я...
— Что «Аня»? — голос ее дрогнул. — Всем бы еще раз показала, какая ты добрая, благородная, правильная... Чтобы все снова сказали: «Какая Карина молодец». А я? Я бы опять осталась в стороне. Последней дрянью. Как всегда.
Пораженная до глубины души таким обвинением, Карина даже не нашлась, что ответить. Аня не стала ждать. Резко поднявшись из-за стола, она поспешила выйти из банкетного зала. Карина осталась сидеть, словно приросла к стулу. Несколько раз она порывалась броситься вслед за сестрой — догнать ее, успокоить, еще раз всё объяснить. Но тело будто перестало ей подчиняться. Она сидела, не в силах пошевелиться, и только беспомощно смотрела перед собой.
Спустя несколько минут Карина перевела взгляд на ребят у барной стойки. Среди шумной компании она сразу заметила Борю и Максима. Вместе со всеми они поднимали бокалы за учителей и свое светлое будущее. Взгляд Максима уже заметно затуманился от выпитого, и Карина вдруг твердо решила отказаться от их ночного побега. Она не может уйти сейчас и оставить Аню одну. Это единственный в жизни выпускной. Если она сбежит с Максимом именно сегодня, Аня потом всю жизнь будет вспоминать этот вечер с болью и разочарованием. Карина никогда не простит себе этого.
Прошел почти час, но Аня так и не вернулась. Карина уже не могла думать ни о чем, кроме сестры. Где она? Что с ней? Не случилось ли чего? Поэтому, когда в конце праздника Максим, слегка пошатываясь, подошел к ней, Карина холодно оттолкнула его.
— Мне сейчас совсем не до глупостей.
Максим растерянно попросил объяснить, что произошло, но Карина была настолько взвинчена и измучена переживаниями, что неожиданно для самой себя обрушилась на него с упреками.
— Что с тобой такое?! — с отчаянием вскричала она. — Напился и говоришь невесть что! А завтра будешь жалеть обо всём. Как можно так легкомысленно разбрасываться такими словами? Что ты вообще понимаешь? Решил поиграть со мной? Ну и катись куда хочешь! Сбегай с кем угодно! А когда проспишься и придешь в себя, тогда и поговорим.
На лице Максима отразились такая боль и такая обида, что Карина мгновенно опомнилась. Она уже открыла рот, чтобы остановить его и попросить прощения, но Максим лишь горько усмехнулся, покачал головой и, не сказав ни слова, ушел.
Карина долго смотрела ему вслед. «Я обязательно извинюсь, — пообещала она себе. — Но сначала найду Аню».
Она снова выбежала в фойе. Потом тщательно обыскала женский туалет. Заглянула в каждую кабинку, расспросила всех девочек, не видели ли они Аню. Но никто ничего не знал. Весь остаток праздника Карина металась по зданию, разыскивая сестру. Она уже не замечала ни музыки, ни смеха, ни поздравлений. Время словно остановилось, превратившись в мучительное ожидание. И когда надежды уже почти не осталось, один из ребят наконец сказал:
— Видел Аню с Борей.
Карина резко повернулась к нему.
— Они ушли вместе. Обещали вернуться к рассвету, на реку, — еле держась на ногах, пробормотал одноклассник. — Так что не переживай. Там их и увидишь. Ничего Борька ей не сделает. Тем более он лыка не вяжет. Посидят, поговорят — и всё.
Эти слова не слишком успокоили Карину, но хотя бы избавили ее от мучительной неизвестности. Она перестала носиться по коридорам в поисках сестры. И только теперь мысли снова вернулись к Максиму. Ей стало мучительно стыдно за всё, что она ему наговорила. Перед глазами снова и снова вставало его лицо — растерянное, обиженное, опустошенное. Больше всего на свете Карина хотела, чтобы скорее наступило утро, чтобы Максим протрезвел и она смогла попросить у него прощения.
Около двух часов ночи выпускники наконец отправились к реке встречать рассвет. Карина чувствовала себя совершенно измученной. Ребята не обманули. Аня действительно пришла. Но пришла одна. Карина сразу бросилась к сестре, однако Аня резко оттолкнула ее. Даже в предрассветных сумерках Карина сразу заметила перемену. Это была всё та же Аня — и в то же время уже совсем другая. Лицо словно осунулось, резче обозначились скулы. Во взгляде исчезла привычная холодная уверенность. Вместо нее появилась тяжелая настороженность, будто за эти несколько часов Аня прожила целую жизнь. Она избегала смотреть Карине в глаза, упрямо отворачивалась, словно боялась, что сестра без слов поймет всё, что произошло. И Карина действительно поняла. Она не знала подробностей. Не слышала ни одного признания. Но они были сестрами. Всю жизнь делили одну комнату, одни секреты, одни радости и обиды. Сейчас ей не нужны были объяснения. Она лишь почувствовала, что за эти несколько часов с Аней произошло что-то, что уже нельзя будет стереть или вернуть обратно. Карина прекратила распросы. Она молча отошла в сторону и до самого рассвета больше не приближалась к сестре.
Наконец солнце поднялось над серой полосой реки, и до изнеможения усталые, сонные ребята начали расходиться. Аня ушла первой. На этот раз Карина не стала ее догонять. Повсюду раздавались громкие прощания, обещания не терять связь, сбивчивые признания, смех, слезы — всё то, чем неизменно заканчиваются такие ночи. Когда шум постепенно стих, Карина вместе с остальными медленно зашагала вверх по пляжу. Она всё еще оглядывалась в надежде увидеть Максима, но он так и не появился. Зато ее ожидал совсем другой сюрприз. Проходя мимо зарослей кустарника и камышей, Карина услышала насмешливые возгласы:
— Это кто у нас тут примостился? Борька, подъем! Вот позорище…
Она бросилась к столпившимся ребятам. Протиснувшись вперед, Карина увидела Борьку, крепко спавшего прямо в кустах. Раскинув руки и ноги, словно морская звезда, он безмятежно похрапывал, даже не подозревая, что стал объектом всеобщих насмешек. Рыжие спутанные волосы торчали во все стороны, напоминая ржавый металлический ерш. Расстегнутая до пояса рубашка обнажала розовую грудь, густо усыпанную веснушками. Ребята продолжали подтрунивать над ним, тормошили за плечо, пытались разбудить. И в этот миг воображение Карины дорисовало то, чего она не видела. В ее сознании, будто сложившись из отдельных кусочков, возникла цельная картина. Аня дождалась, пока Боря окончательно опьянеет, увела его в кусты, и там произошло то, о чем Карина даже думать боялась. Видимо, любовь к нему оказалась сильнее всех материнских запретов и собственных страхов. От этой ожившей в воображении сцены к горлу подкатила тошнота. Карина резко отвернулась и поспешила уйти, на ходу вытирая слезы. «Когда же всё это закончится?.. Скорее бы наступило следующее утро…» Она мчалась, не чувствуя усталости. Только когда добралась до своей улицы, поняла, что стерла ноги до безобразных мозолей. Родной переулок всё еще дремал в предрассветной тишине, словно ушедшие события никогда его не касались. Подойдя к калитке, Карина прислонилась к ней лбом и беззвучно заплакала. Ей было одновременно мерзко, страшно и бесконечно больно за Аню. Она пыталась убедить себя, что ничего ужасного не произошло. Так ведь бывает со всеми — девушки и юноши взрослеют, влюбляются, совершают ошибки. Когда-нибудь и с ней случится нечто подобное. Но стоило представить сестру рядом с пьяным Борей среди темных кустов, как сердце вновь сжималось от такого горького разочарования, что Карине приходилось до боли стискивать губы, чтобы не закричать. Она твердо решила никому ничего не рассказывать. Особенно родителям. Значит, выплакаться нужно было сейчас, здесь, пока никто не видит. Потом придется сделать вид, будто всё в порядке. Карина медленно опустилась на землю возле калитки и уже не сдерживала рыданий. Подол платья был испачкан песком, травой и дорожной пылью. Пряди волос слиплись на щеках от слез. Ступни горели огнем, натертые пальцы саднило до крови. Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, словно маленький ребенок в колыбели, и плакала так безутешно, будто вместе со слезами из нее уходило всё, во что она еще вчера верила.
И вдруг сквозь пелену слез она увидела Максима. Он шел домой с противоположной стороны, со стороны реки. Видимо, после выпускного еще долго бродил по центру города с ребятами, а теперь, уже протрезвев, возвращался домой. На мгновение Карине отчаянно захотелось броситься к нему, уткнуться лицом ему в грудь и рассказать всё. Она никогда не умела долго носить боль в себе. Но именно этого она и испугалась. Нельзя. Никто не должен узнать об Ане и Боре. Даже Максим. Даже он, ее самый близкий друг, которому она доверяла больше всех. Карина была уверена, что он никому не проговорится. И всё же не имела права предать сестру.
Едва заметив, что Максим свернул в ее сторону, она вскочила на ноги и поспешно юркнула за калитку. С громким щелчком задвинулся железный засов. До нее донесся голос Максима, но Карина уже не вслушивалась. Она взлетела на крыльцо, вбежала в дом и наглухо закрыла за собой дверь.
Аня уже была дома. Она успела принять душ и переодеться. Даже в привычной домашней пижаме она выглядела какой-то другой — чужой, словно за одну ночь стала старше. Карина ничего не сказала. Молча переоделась, тоже приняла душ и легла в постель. Перед тем как уснуть, она несколько раз повторила про себя, словно молитву: «Ничего не случилось. Никто ничего не узнает.» Весь следующий день прошел в тягостном молчании. Аня не сказала сестре ни слова, а Карина не представляла, с чего вообще можно начать такой разговор.
Несколько раз к их дому приходил Максим. Карина боялась, что, оставшись с ним наедине, не выдержит и расскажет всё, что мучает ее с самого рассвета, тем самым разрушив тайну сестры. Лишь однажды она вышла к нему.
— Это никак не связано со вчерашним, — виновато сказала Карина. — Ты был пьян, а я очень расстроена. Мне стыдно за всё, что я тогда наговорила. И за то, как я себя вела. Ты ведь знаешь меня. Обычно я так не поступаю.
Максим отчаянно сжал ее руки и прижал их к своим губам. В его глазах смешались боль, нежность, вина и чувство, которому он уже не мог сопротивляться.
— Я так боялся, что ты больше не захочешь со мной разговаривать, — торопливо произнес он. — Мне не следовало вчера напиваться. Я сам всё испортил. А сегодня утром, когда увидел тебя плачущей возле калитки… Мне показалось, что сердце разорвется.
— Ты здесь ни при чем, — тихо ответила Карина.
Внутри снова всё болезненно сжалось. Она почувствовала, что еще немного — и слова сами сорвутся с губ.
Поэтому Карина поспешно высвободила руки.
— Я сама к тебе приду. Только… дай мне немного времени.
Карина еще никогда не видела, чтобы Максиму было так трудно с ней прощаться. Его густые брови жалобно сошлись на переносице, а во взгляде появилась такая растерянность, какой она прежде за ним не замечала. Он словно молча умолял ее не уходить. Словно боялся, что, стоит ей исчезнуть сейчас, — и она уже не вернется.
Но, как бы тяжело ни было, Карине пришлось на время отказаться от встреч с ним.
Вместе с Аней они заперлись в своей комнате и лишь изредка выходили на кухню. На все вопросы родителей отвечала Карина. Она пускала в ход всю свою фантазию, лишь бы прикрыть сестру. То говорила, что у Ани разболелась голова после шумного выпускного, то ссылалась на женское недомогание, то уверяла, что сестра слишком переживает из-за вступительных экзаменов. Сама же Карина не отходила от Ани ни на шаг. Она уговаривала ее поесть, приносила чай, пыталась хоть ненадолго вывести из оцепенения. Но Аня не хотела даже смотреть на еду. Иногда она целыми днями лежала, отвернувшись к стене, и тихо плакала, не произнося ни слова. Карина больше не пыталась ее расспрашивать. Она понимала, что сейчас вопросы бессильны. Каждый раз, когда Карина слышала, как Аня тихо всхлипывает на верхней полке, она забиралась к сестре и молча ложилась рядом. Они не разговаривали.
Аня безутешно плакала, захлебываясь слезами, а Карина лишь крепче обнимала ее и медленно гладила по волосам, словно старалась забрать хотя бы часть той боли, которую невозможно было разделить словами.
Так прошел целый месяц. Сестры потеряли счет дням. Казалось, время перестало существовать. Они почти не выходили из своей комнаты, никого не желая видеть, а весь окружающий мир будто растворился где-то далеко, за стенами дома.
Постепенно Аня начала возвращаться к жизни. Первым, о чем она попросила, была музыка Чайковского. Карина с такой поспешностью выполнила ее просьбу, словно только и ждала этого знака. Комнату вновь наполнили чарующие звуки великого композитора. Они лежали рядом на верхней полке двухъярусной кровати, молча вслушиваясь в музыку. Неожиданно Аня повернулась к сестре и крепко обняла ее за плечи. Этот простой жест оказался красноречивее любых слов благодарности. И если бы Карине предложили еще раз прожить весь этот мучительный месяц, она без колебаний согласилась бы ради одного этого объятия. Так они и лежали, не произнося ни слова, позволяя музыке из «Лебединого озера» заполнить всё пространство вокруг и понемногу исцелить то, что еще недавно казалось безвозвратно разрушенным.
С этого дня Аня медленно, шаг за шагом, возвращалась к привычной жизни. Карина помогала ей одеваться, выводила на прогулки, старалась подольше удержать ее на свежем воздухе. За этот месяц Аня так исхудала и побледнела, что казалась бесплотной тенью самой себя. Но терпеливая забота Карины постепенно делала свое дело. Аня снова начала разговаривать с родителями, ходить в магазин за продуктами, доставать из шкафа любимые платья, подолгу слушать классическую музыку. Наблюдая за тем, как сестра понемногу оживает, Карина и сама чувствовала перемены. За этот месяц она будто повзрослела. Стала спокойнее, сдержаннее, научилась удерживать чувства внутри. Теперь она уже не боялась собственного языка. Она знала, что сумеет сохранить эту тайну. Буря, бушевавшая в ее душе после выпускного, постепенно улеглась. Исчезло мучительное желание рассказать кому-нибудь о том, что произошло той ночью. Теперь Карина была уверена: тайна Ани навсегда останется погребенной в глубине ее сердца. По крайней мере, никто никогда не узнает ее от самой Карины. Казалось, тяжелые дни наконец остались позади. После всего пережитого сестры стали ближе друг к другу. Впервые после той давней ссоры, случившейся, когда им было по двенадцать лет, именно Аня сама потянулась к Карине.
Однажды она вернулась с рынка с подарком — новым альбомом группы «Би-2».
— Прости, что я совсем тебя не понимала, — тихо сказала Аня. — Ты была права. Ты — отдельная личность. И совсем не обязана становиться такой, какой мне хотелось бы тебя видеть.
Карина почувствовала, как к горлу подступили слезы. Но Аня с улыбкой остановила ее:
— Только не плачь. А то я тоже начну. У меня и без того глаза до сих пор щиплет от слез. Давай больше не будем горевать.
При сестре Карина сумела сдержаться. Но стоило ей выйти за калитку, как слезы всё-таки хлынули сами собой. Наконец наступило настоящее примирение — то самое, о котором она уже перестала мечтать.
Аня словно преобразилась. Она стала взрослее, мудрее, терпимее. В ней появилась какая-то тихая внутренняя собранность, которой раньше не было. И Карина была уверена, что с этого дня начинается новая глава их отношений. Они начнутся заново — совсем другими.
Так, в неожиданной гармонии и почти забытом ощущении семейного счастья, прошло еще около двух недель. А потом по утрам Аню стало тошнить. В первый раз Лола Эльдаровна не придала этому значения, решив, что всему виной испорченная запеканка. Но когда Аня стала всё чаще вскакивать из-за стола, а потом и вовсе начала отказываться от еды, Лола Эльдаровна перестала искать случайные объяснения. Она долго всматривалась в осунувшееся лицо дочери, замечала ее утреннюю тошноту, странную слабость, потерю аппетита. Несколько раз она порывалась о чем-то спросить, но слова так и не сорвались с губ. В доме появилось тревожное молчание. Родители всё чаще переглядывались, будто каждый уже догадался о страшной правде, но боялся услышать ее вслух. Карина, наблюдая за ними, чувствовала, как внутри всё холодеет. И однажды сомнений уже не осталось. Аня была беременна.