Призрак Одетты. Глава 4. Карина

ГЛАВА 4. КАРИНА

— Как тебя зовут? — спросила Карина.
— Максим. А тебя?
— А меня Карина.
Максим застенчиво опустил глаза, и девочка с восхищением уставилась на его густые светлые ресницы. В свои неполные восемь лет Карина знала почти всю ребятню Ленинска и потому могла с уверенностью сказать: таких мальчиков в их городке еще не водилось.
— Ты к нам навсегда? — снова заговорила она.
— Угу.
— А в какую школу будешь ходить?
— Пока не знаю, — пожал плечами Максим.
— А можно мне присесть рядом?
Мальчик робко подвинулся, освобождая место на узкой лавочке. Карина тут же порхнула к нему под тень старой яблони.
— Сколько тебе лет? — продолжала она расспросы.
— Восемь.
— Мне тоже. Наверное, мы будем учиться в одном классе! — радостно воскликнула девочка.
Максим снова застенчиво отвернулся. Карину, похоже, безмерно забавляли его робость и смущение. Все мальчишки на их улице вели себя шумно и дерзко, дразнились и задирались при каждой встрече. К тому же, по мнению Карины, ни один из них и вполовину не был так хорош, как этот новенький сосед с волосами и ресницами цвета спелой кукурузы. Скрывать свои чувства Карина не умела, и потому восторг от нового знакомства уже бил через край.
— Пойдем, я тебе покажу нашу палатку! — проверещала она, хватая его за руку.
Максим испуганно отдернулся, и его щеки мгновенно вспыхнули румянцем. Карина хихикнула и снова потянулась к его руке. Максим прижался спиной к яблоне, словно перепуганный зайчонок. Тогда девочка задумчиво почесала макушку, растрепав голубые ленточки в волосах. Оглядевшись по сторонам, она подняла с земли тонкую сухую веточку и осторожно протянула ее Максиму.
— Вот. Держись за нее, если боишься, — предложила Карина.
Максим недоверчиво взялся за самый кончик ветки, и Карина повела его за собой. Ветка была длинной и кривоватой, поэтому со стороны казалось, будто Карина выгуливает нового соседа на поводке.
Они перешли дорогу и подошли к соседнему дому. Карина толкнула калитку, и дети вошли во двор.
— Аня! — звонко крикнула девочка. — Аня, выходи!
Дверь осторожно приоткрылась, и на крыльцо несмело выглянула Аня. Те же голубые ленточки в волосах. То же пестрое платьице широкого трапециевидного покроя. Но на лице ее читались такая настороженность и такая робость, что Максим не сразу заметил: девочки были точной копией друг друга. Карина ожидала, что он непременно что-нибудь скажет об их сходстве. Именно так обычно реагировали незнакомые дети и взрослые. Но Максим лишь насупился и молчал как сыч.
— Аня, это Максим. Он наш сосед. А это моя сестра Аня. Можно я покажу ему шалаш?
Аня кивнула и, надев резиновые тапочки, полностью вышла на крыльцо. Заметив, что новый сосед покорно плетется за Кариной, словно прирученный щенок, она двумя прыжками нагнала их и пошла чуть впереди.
— Я сама покажу шалаш, — заявила Аня командным тоном.
Карина пожала плечами и замедлила шаг. Максиму, который всё еще держался за край ветки, тоже пришлось сбавить темп. Аня провела их через огуречные грядки на задний двор. Там, за покосившимся сараем, в прохладной тени виноградника раскинулся целый шатер из старых покрывал, полотенец и ветвей тутовника. Сестры трудились над ним с тех самых пор, как земля окончательно просохла после весеннего снега. Всё лето они латали дыры в крыше, придумывали новые подпорки, украшали свое убежище и спорили о том, как сделать его еще красивее. Поэтому лица их просияли от гордости, когда они представили новому соседу свое творение. Но Максим лишь отрешенно посмотрел на странное, пестрое, перекошенное сооружение и едва слышно хмыкнул. Как мальчишка, он сразу заметил главное: девочки старательно утепляли крышу и пол, совершенно не заботясь о стенах. В их представлении палатка вполне могла существовать без них. Шалаш опирался на сарай и продувался почти со всех сторон. Зато пол был заботливо застелен кусками старого линолеума, потертым банным ковриком и даже пуховой подушкой.
Максим поморщился. А Карина тут же запрыгнула на подушку и похлопала ладонью по свободному месту рядом, приглашая его присоединиться.
— А где здесь дверь? — наконец спросил Максим.
Аня указала на широкий проем.
— Здесь.
— А если дождь пойдет? — пробурчал Максим. — Всё намокнет. У вас же нет ни стен, ни двери, которую можно закрыть.
Аня деловито скрестила руки на груди и уже собралась что-то возразить, но Карина воодушевленно перебила ее:
— Точно! Мы просто еще не успели сделать. Ты, наверное, знаешь, как построить дверь. Давай вместе! У нас даже доски есть. И молоток. И гвозди.
Карина выскочила из шалаша и помчалась к сараю, увлекая Максима за собой.
— У нас чего только нет! — хвасталась она, роясь в старых ящиках. — Смотри: тут даже старая пила есть, папины плоскогубцы, мамины грабли, старые штаны, сушеные груши, сломанные очки...
Максим стоял как вкопанный и наблюдал за чумазой девочкой, которая с невероятной серьезностью вытаскивала на свет всё содержимое сарая. Он даже не успел опомниться, как она сунула ему в руки молоток и коробку с ржавыми гвоздями и снова поманила за собой. Даже если бы Максиму вдруг пришла в голову мысль о побеге, осуществить ее он бы не успел. Его новая знакомая была слишком шустрой и настойчивой. К тому же звонкий девчачий голос заглушал любые попытки собраться с мыслями. Поэтому уже через несколько минут он прикладывал доски, измерял расстояния на глаз и деловито командовал сестрами, объясняя, что подать и где придержать. Работа закипела, и день пролетел незаметно. Для детей время течет иначе. Один летний день способен вместить столько событий, сколько взрослому хватило бы на целую неделю воспоминаний. Поэтому к вечеру, когда они распрощались, Максиму казалось, что он знаком с этими сестрами всю жизнь.
Перед сном Аня забралась на верхнюю полку двухъярусной кровати, а Карина сладко зевнула и мечтательно отвернулась к стене. Она мысленно поблагодарила сестру за то, что та отправила ее первой знакомиться с Максимом. Аня часто так делала, когда сама хотела с кем-нибудь познакомиться, но боялась насмешек или отказа.
Так произошло и сегодня. После обеда они вышли на крыльцо и увидели через забор нового мальчика на своей улице. Тогда Аня с самым серьезным видом приказала Карине пойти и всё разведать. Карина давно знала, что спорить с сестрой бесполезно. Во-первых, Аня была старше на целых десять минут. А когда тебе всего восемь лет, это кажется огромной разницей. Во-вторых, если ослушаться, Аня могла дуться весь день. Поэтому Карина привыкла выполнять все ее поручения, даже если ей самой было страшно или неловко. На этот раз особенно неловко. Как и большинство девочек ее возраста, она ужасно смущалась рядом с красивыми мальчиками, но выбора всё равно не было. Со временем Карина выработала собственный способ борьбы со страхом. Нужно просто говорить чуть громче обычного и вести себя так, будто всё идет именно так, как и должно. Самое трудное — начать разговор, а потом с каждым словом становится легче. Этот способ никогда ее не подводил. Не подвел и сегодня.
— Эх, жаль, что мы не успели всё доделать, — вздохнула Аня, кутаясь в простыню.
— Завтра доделаем. Успеем, — сонно ответила Карина.
— Нужно завтра его снова позвать.
— Я позову, — покорно сказала Карина.
— Нет. Завтра я пойду.
Карина почувствовала неприятное першение в горле и потому не смогла выдавить ни слова в ответ. На следующий день Аня, как и обещала, позвала Максима, и строительство продолжилось. На третий день Максим появился сам. Карина заметила его еще из окна. Он шел по улице, засунув руки в карманы шорт, и задумчиво пинал мелкие камушки носком сандалии.
— Пришел! — радостно вскрикнула она и едва не сбила табуретку, бросившись к двери.
Аня выглянула из комнаты.
— Кто?
— Максим.
Карина кинулась к нему с распросами, будто они не виделись вечность.
Через минуту все трое уже сидели в шалаше. Максим принес с собой моток веревки.
— Мама разрешила взять, — пояснил он. — Можно крышу подтянуть.
Карина посмотрела на него с таким восхищением, словно он явился не с веревкой, а с настоящим сокровищем.
— Мы с Аней искали именно такую веревку!
Максим смущенно пожал плечами, и они снова приступили к укреплению шалаша.
Через несколько дней Карина вдруг заметила, что в шалаше появилась новая вещь.
На подушке лежала потрепанная брошюра про Сахалин. Она была раскрыта на середине.
— А это чье? — спросила Карина, поднимая брошюру.
Аня выглянула из-за стенки шалаша. Она как раз пыталась закрепить на крыше несколько виноградных веток.
— Максима.
— Забыл, что ли?
— Не-а. Вчера тоже здесь лежала.
Карина перелистнула несколько страниц.
— А зачем он ее тут оставил?
Аня пожала плечами.
— Откуда я знаю? Может, читает.
— Дома бы читал.
— Ну может быть ему тут хочется.
Карина еще немного полистала брошюру, разглядывая фотографии далекого края, а потом аккуратно положила ее обратно на подушку. Эта забытая книжка почему-то обрадовала ее больше, чем если бы Максим принес в шалаш новый молоток или целую коробку гвоздей. Раньше здесь были только их с Аней вещи: старое одеяло, подушка, жестяная кружка, коврик. Всё это принадлежало их маленькому миру. А теперь Максим оставил здесь свою брошюру так спокойно и уверенно, будто шалаш был и его тоже. И Карине неожиданно понравилась эта мысль.
Вот так и потекли дни. Сначала дети возились возле недостроенного шалаша, копались в сарае и устраивали пикники на широком крыльце. Потом придумывали новые игры, строили секретные планы и проводили вместе почти всё свободное время. Через несколько недель мама Максима, добродушная тетя Ксения, пригласила девочек на чай с блинами и ежевичным вареньем. К тому времени дружба между детьми стала такой крепкой и естественной, что от прежнего смущения не осталось и следа. Если в первые дни знакомства девочки робели от теплой улыбки Максима, то вскоре настолько к нему привыкли, что совершенно перестали замечать его красоту. Для близняшек Максим стал просто своим — соседским мальчишкой, с которым они прожили целое лето, наполненное играми, солнцем и бесконечными открытиями. А от таких летних дней дети становятся почти родными.
В сентябре, когда отгремел первый звонок, сестры снова вспомнили, что Максим — прежде всего красивый мальчик, а уже потом их сосед и друг. Стоило ему появиться в классе, как все девочки словно разом преобразились: стали улыбчивее, прилежнее и нарочито взрослее. Аня и Карина с плохо скрываемым недовольством наблюдали, как одноклассницы одна за другой начинали отчаянную борьбу за его внимание. Каждая по-своему. Одна всю перемену носилась между партами, стараясь попасться ему на глаза. Другая с визгом гоняла по классу мальчишек, отвешивая им тумаки. Третья, устроившись за первой партой, кокетливо накручивала косу на палец и украдкой поглядывала в его сторону. Но Максим будто ничего этого не замечал. Он сидел на пятой парте третьего ряда, прямо позади Ани и Карины. Если ему что-то было непонятно или требовалась помощь, он просто обращался к ним.
В этой негласной войне с одноклассницами сестры неожиданно сплотились еще сильнее. Теперь у них появилась общая цель: уберечь Максима от всех этих куриц и сделать так, чтобы ни одной из них не удалось завладеть его вниманием. И надо признать, старались они не зря. Максим действительно не смотрел по сторонам. Он старательно учился, а на переменах гонял по школьному двору с мальчишками. Зато домой, к нескрываемой зависти девочек, неизменно возвращался вместе с Аней и Кариной. Если сестры задерживались после уроков на шитье, он терпеливо ждал их во дворе. Заметив это, некоторые маленькие кокетки даже пытались подружиться с близняшками. Но Аня и Карина и прежде держали всех на расстоянии, а теперь — тем более. Они ревностно оберегали свой маленький мир. Они никогда не обсуждали этого вслух, не давали друг другу обещаний. Просто где-то глубоко внутри обе знали: никто не может стать ближе сестры. В их жизни существовала только одна настоящая девчачья дружба — та, в которой они выросли сами. Она казалась такой естественной, что сестры даже не задумывались о ней. Поэтому искренне не понимали, как можно дружить с совершенно чужим человеком, как это делали их одноклассницы. Дружба с Максимом в этот счет не входила. Сами того не замечая, они уже давно причислили его к тем людям, которые всегда были рядом и без которых уже невозможно представить будни. Поэтому никого не удивляло, что Максим постоянно бывал у них дома, а сестры — у него. Втроем они делали уроки, ходили в школьные кружки и дружно прогуливали уроки пения. В столовой занимали друг другу места, делились пирожками и котлетами. Максим без всякого стеснения мог стащить с тарелки Ани или Карины ложку размятой картошки. Зато если кто-нибудь другой кроме сестер пытался залезть к нему в тарелку, он тут же серьезно заявлял, что это негигиенично и вообще так есть нельзя. Со временем к этой странной троице привык не только весь класс, но и вся школа. Их перестали дразнить и донимать. Лишь иногда на переменах девочки снова принимались подшучивать, засыпая Максима вопросами прямо на глазах у сестер.
— Максим, а кто тебе больше нравится — Аня или Карина? — лукаво спрашивали они. — На ком бы ты женился? Тебе Аня больше подходит. Она такая же спокойная, как ты. А в Карину уже влюблены Димка из параллельного класса и Борька Рыжик. Так что выбирай Аню — конкурентов меньше.
На подобные подколки Максим обычно долго молчал. А потом вдруг так рявкал, что весь класс мгновенно затихал. Сами же Аня и Карина никак не реагировали на эти разговоры. Одноклассницы казались им пустоголовыми дурочками, которым больше нечем заняться. В такие минуты сестры надевали привычные маски равнодушия и продолжали заниматься своими делами. Но каждый раз, когда Максима спрашивали, кто из них нравится ему больше, у обеих на мгновение замирало сердце. Они привыкли обсуждать друг с другом абсолютно всё. Но именно этой темы старательно избегали. Будто молча договорились никогда ее не касаться. Лишь однажды ночью, когда им уже исполнилось одиннадцать, Аня неожиданно спросила:
— А ты смогла бы встречаться с Максимом?
Карина тихо прыснула.
— Ты что?! — с усмешкой выпалила она. — Мы же друзья. Какая между нами может быть любовь?
— То есть он тебе совсем не нравится? — не отступала Аня.
— Нравится. Но не настолько, чтобы с ним встречаться. И вообще, что за странные вопросы? Максим — это ведь Максим. Как вообще можно думать о нем по-другому?
— То есть если однажды он, как все мальчишки, начнет встречаться с какой-нибудь девочкой, тебе будет всё равно?
Карина задумалась. Ей никогда раньше не приходило в голову, что рядом с Максимом может оказаться какая-то другая девочка; не она, не Аня, а какая-то совсем со стороны. От этой мысли внутри неприятно кольнуло.
— Не совсем, — наконец честно призналась она. — Мне было бы не всё равно. Вот если бы он начал встречаться с Поликарповой, я бы точно молчать не стала.
Аня рассмеялась.
— На Поликарпову он никогда бы даже не посмотрел. Она ему совсем не подходит.
— А кто тогда подходит?
Снова наступила тишина. В темноте Карина услышала тихий щелчок. Аня грызла ногти. Так бывало всегда, когда она о чем-нибудь напряженно думала. Карина знала: если сейчас не отвлечь сестру, та может молча пролежать до самого утра, глядя в потолок и перебирая мысли одну за другой.
— А почему ты вообще об этом думаешь? — не выдержала она. — Ты случайно сама в него не влюбилась?
— Дура, что ли?! — возмутилась Аня. — Что за глупости?
Карина услышала, как зашуршало одеяло и тихо скрипнула двухъярусная кровать. Даже не видя сестру, она поняла: Аня нервно отвернулась к стене. А это могло означать только одно — разговор окончен, пора спать. Карина тоже повернулась на бок и закрыла глаза. Если Аня так бурно отреагировала, значит, Максим ей не нравится. Карина всегда верила сестре безоговорочно. Аня с самого детства повторяла:
— Я никогда не вру. Даже в мелочах. В этом наше различие.
Карина никогда не пыталась проверить, так ли это на самом деле. Она просто приняла ее слова как неоспоримую истину. Если Аня говорит, что не лжет, значит, так оно и есть. Поэтому и теперь у Карины не осталось ни малейших сомнений: Аня не могла влюбиться в Максима. Так же, как и она сама. Их странная дружба могла бы спокойно перейти во взрослую жизнь. Они продолжали бы общаться, смеяться, делиться друг с другом самым сокровенным, так и не задавшись вопросом, кем являются друг для друга на самом деле. А потом, спустя годы, каждый встретил бы своего человека, и это никак не изменило бы той тихой привязанности, которая соединяла их с самого детства. Но жизнь распорядилась иначе.
Однажды в их школе появилась Иоланта Андреевна. Откуда взялась эта молодая, красивая и удивительно уверенная в себе женщина, представившаяся детским психологом, никто толком не знал. Директор лишь сообщила, что Иоланта Андреевна — высококвалифицированный специалист, приехавший к ним из самой столицы. Через месяц к мнению Иоланты Андреевны прислушивались даже те учителя, которые прежде не признавали ничьих советов. Школа начала меняться. На детей перестали кричать. Их больше не отчитывали прилюдно на линейках и общешкольных собраниях. Даже домашних заданий стало заметно меньше. Иоланта Андреевна не уставала повторять, что дети — это личности, а значит, и относиться к ним следует с уважением. Она была убеждена: главная задача взрослых — помочь ребенку раскрыть индивидуальность и научиться самостоятельно понимать, что для него действительно важно. Давлением этому не научишь. Благодаря острому уму, природному обаянию и умению убеждать всего за несколько месяцев Иоланта Андреевна заслужила в школе такое уважение, какого многие учителя добиваются годами. Именно ей удалось добиться льготных путевок в детский лагерь практически для всех учеников пятых  шестых классов. Для школы это стало настоящим событием. Никогда прежде дети не проводили лето вместе всем классом.
Тем летом Ане и Карине исполнилось двенадцать. Они ни разу не были в лагере и потому весь последний месяц перед поездкой жили в радостном предвкушении. Каждая уже мысленно собирала чемодан, представляя, что обязательно возьмет с собой. Максим перед отъездом наведывался к ним даже чаще обычного. Среди его дворовых друзей было немало ребят, которые уже отдыхали в этом лагере, и теперь он пересказывал девочкам все истории, советы и страшилки, какие только удавалось услышать. Недели, как назло, тянулись мучительно медленно, и детям казалось, будто время нарочно испытывает их терпение. Сбор вещей Аня сразу взяла на себя.
— Я лучше знаю, что нам понадобится. Я старше, — твердо заявила она.
Карина даже не подумала спорить. Ей было совершенно безразлично, что сестра положит в чемодан, а что оставит дома. Она заранее догадывалась, каким окажется выбор Ани.
Почти весь их гардероб Аня когда-то выбирала сама. У сестер было множество одинаковых платьев, блузок и шорт. Когда мама вела их на рынок за новой одеждой, Аня неизменно настаивала, чтобы вещи покупали сразу в двух экземплярах. Если же нужной пары не находилось — двух одинаковых платьев, комбинезонов или сарафанов подходящего размера, — она наотрез отказывалась от покупки. Карина в такие минуты молча стояла рядом. Отчасти потому, что боялась расстроить сестру. Отчасти потому, что искренне считала: Аня старше, а значит, ей виднее. Самой же Ане необычайно нравилось выходить на улицу в одинаковых с сестрой платьях. Она никогда не признавалась в этом вслух, но ей льстили взгляды прохожих, соседей и одноклассников. Люди улыбались, останавливались, умилялись, долго смотрели вслед красивым близняшкам в одинаковой одежде. Карина никогда не понимала, почему это так важно. Подобное внимание казалось ей чем-то совершенно обыденным и уж точно не стоило таких усилий. Но если Ане это приносило радость, Карина без колебаний уступала. Уступать она умела. Поэтому и теперь Аня сложила в чемоданы только те вещи, у которых была точная пара. Похоже, она уже решила, что всю лагерную смену они с сестрой будут одеваться одинаково. Бедная Аня еще не знала, какой сюрприз приготовило для них это лето.
Распределением детей по отрядам занималась сама Иоланта Андреевна. Именно она настояла на том, чтобы Аню, Карину и Максима отправили в разные группы.
— Это будет очень непросто, — возразила классная руководительница. — Они вместе со второго класса. Им будет тяжело друг без друга.
— Я сразу обратила внимание на эту троицу, — спокойно ответила Иоланта Андреевна. — Да, первое время им будет нелегко. Но именно поэтому их и нужно разделить. За три недели ничего страшного не случится.
— Позвольте, — не сдавалась учительница. — Вы сами говорили, что детей нельзя подвергать лишнему эмоциональному напряжению. Для них это станет настоящим стрессом. Вместо отдыха они будут только скучать и плакать.
— Мы не можем заранее знать, как они поведут себя в новых обстоятельствах, — возразила Иоланта Андреевна. — По моим наблюдениям, близнецам иногда полезно ненадолго побыть отдельно. Это помогает им почувствовать себя самостоятельными личностями, а не двумя половинками одного целого. К тому же эти трое слишком зависимы друг от друга. Такая степень привязанности вызывает у меня вопросы.
— Но ведь они дружат с самого детства, — вмешалась завуч. — И никаких проблем никогда не возникало. Да и Карина слишком бойкая. Она способна устроить такой скандал, что весь лагерь на уши поставит. А то и вовсе сбежит.
— Неужели эта милая девочка действительно способна на подобное? — с легкой улыбкой спросила Иоланта Андреевна.
— А разве вы не заметили? — всплеснула руками завуч. — Она у них всем руководит. Настоящий лидер.
Иоланта Андреевна лишь едва заметно улыбнулась, скрестила руки на груди и с тихой иронией покачала головой.
— Вы действительно так думаете?
Не дожидаясь ответа, она продолжила:
— Со стороны именно такое впечатление и складывается. Карина кажется лидером, потому что она громче, смелее и непосредственнее. Но мне видится совсем другая картина. Карина — добрая, открытая и удивительно послушная девочка. Именно поэтому ей труднее всего отделиться от сестры и понять, какая она на самом деле.
Аня производит впечатление тихого и даже робкого ребенка. Но именно она чаще задает направление их отношениям. Она очень нуждается в одобрении окружающих и при этом болезненно боится ошибиться или оказаться в неловком положении. Поэтому сначала вперед выходит Карина. Если все складывается удачно, Аня присоединяется следом. Мне кажется, что сейчас каждая из них живет не совсем своей жизнью. Именно поэтому их стоит ненадолго разделить. Пусть каждая попробует понять, кто она сама по себе. А Максима лучше определить в третий отряд. Так у детей не возникнет соблазна снова объединиться, а кроме того, это будет честнее по отношению к обеим девочкам.
Иоланта Андреевна при желании могла привести еще десятки доводов и неоспоримых доказательств собственной правоты, и в конечном счете всё равно добилась бы своего. Спорить с ней не имело никакого смысла. Эта с виду тонкая женщина обладала несгибаемой волей и всегда держала в рукаве несколько козырей на любой случай. Поэтому всему педагогическому коллективу в итоге пришлось уступить и принять именно то решение, которое предложила Иоланта Андреевна.
Всё сложилось именно так, как и предсказывала молодой школьный психолог. Узнав ошеломляющую новость, девочки сперва молча отошли в сторону. Вернувшись, вперед вышла Карина. Уперев руки в бока, она принялась топать ногами и требовать, чтобы их непременно поселили в одну группу, иначе они немедленно уедут домой. В этот момент к ней подошла Иоланта Андреевна, спокойно взяла ее за руку и отвела в сторону. Аней занялась завуч. Никто из вожатых и учителей не пожалел ни времени, ни сил, чтобы подробно объяснить девочкам распорядок лагеря и причины принятого решения. На несколько дней весь педагогический коллектив словно превратился в единый механизм, работающий ради одной-единственной цели — разлучить сестер на всё время смены. И как бы ни билась в истерике Карина, как бы ни замыкалась в себе Аня, взрослые оставались непреклонны. Девочек и Максима распределили по разным отрядам и старались свести их встречи к минимуму. Даже в столовой следили за тем, чтобы они не садились рядом. Если же кто-то из троих случайно замечал другого, рядом тут же возникал вожатый, ненавязчиво, но решительно уводя ребенка в сторону.
Максим переживал разлуку с сестрами не менее тяжело. В первый день никто из троих так и не притронулся к еде. Игры, концерты, шумные знакомства — всё проходило мимо них. Аня без конца плакала, пряча лицо в ладонях. Карина кричала, топала ногами и снова требовала вернуть всё как было. Максим же пытался бороться иначе. Он спокойно, совсем по-взрослому, разговаривал с директором лагеря, надеясь убедить его изменить решение. Но его даже не выслушали до конца. Обида засела так глубоко, что два дня подряд мальчик отказывался от обеда и ужина. Над своей тумбочкой он приклеил две фотографии, с которых, казалось, смотрело одно и то же лицо. Это была единственная возможность хоть ненадолго почувствовать, будто сестры всё еще рядом. Утешать его никто особенно не пытался, и с собственным одиночеством он учился справляться так, как умел.
Всю первую неделю воспитатели буквально не спускали глаз с этой троицей, опасаясь, что дети попытаются сбежать, встретиться тайком или выкинуть какой-нибудь отчаянный фортель. Впрочем, вместе с постоянным контролем им доставалось и столько внимания, заботы и участия, сколько, пожалуй, не получал никто другой в лагере. Даже ребята из разных отрядов то и дело подходили к сестрам, стараясь поддержать их добрым словом, самодельным рисунком, найденной красивой ракушкой или каким-нибудь другим нехитрым подарком. Детское сочувствие было простым и искренним, без лишних вопросов и объяснений.
Спустя неделю появились первые перемены. Аня, окруженная детьми своего отряда и почти материнской заботой молоденькой вожатой, первой перестала просить о встречах с сестрой. Правда, роль несчастной девочки она отпускать не спешила. Стоило окружающим отвлечься, как на глазах снова появлялись слезы, а лицо принимало привычное страдальческое выражение. Однако Иоланта Андреевна была убеждена, что теперь эти слезы рождались уже не из тоски по Карине. По ее мнению, Аня успела почувствовать, какую силу дает чужое сочувствие, и теперь бессознательно цеплялась за образ жертвы, который приносил ей внимание, участие и особое отношение окружающих.
— Аня уже усекла, что страдания выделяют ее среди остальных детей, — сказала Иоланта Андреевна на одном из педагогических собраний. — Она быстро поняла одну простую вещь: кто первым заплачет, тот и вызывает сочувствие. Теперь она довольно ловко этим пользуется. Посмотрите, как мгновенно вокруг нее начинают суетиться взрослые, стоит только появиться слезам. И ведь это работает. А вот у Карины сейчас совсем другой этап. Она всё еще тянется к сестре. Вы замечали, как она ищет Аню взглядом, когда они случайно пересекаются в столовой? Она скучает. Очень скучает. Но именно сейчас нельзя делать шаг назад. Если позволить им снова быть вместе, всё начнется сначала. Потерпите еще немного. Скоро вы увидите совсем другую Карину. Без постоянной необходимости жить за двоих она наконец начнет жить за себя.
И на этот раз Иоланта Андреевна оказалась права. Уже к середине второй недели Карина неожиданно для всех подружилась с девочкой из своего отряда. Потом появились еще друзья. Она с азартом включалась в игры, соревнования и лагерные затеи, первой соглашалась на любые авантюры и без устали придумывала что-нибудь новое. Истерики словно остались в первых днях смены. Карина больше не спорила с вожатыми, не требовала невозможного и не устраивала шумных сцен. Напротив, выяснилось, что она легко сходится с людьми, умеет слушать, заражает остальных своим восторгом и удивительно быстро становится душой компании. Ее неуемная энергия неожиданно оказалась настоящим подарком для всего отряда. Если нужно было придумать необычный номер, провести конкурс или поднять настроение, все невольно оборачивались к Карине. Она загоралась первой и увлекала за собой остальных. Во многих соревнованиях именно благодаря ей отряд получал решающие баллы, а вскоре оказался и на Доске почета.
Постепенно лагерная жизнь потекла своим чередом. История несчастных близняшек перестала быть главной темой разговоров. Карину всё реже называли одной из сестер и всё чаще — просто Кариной. Ее уже воспринимали как отдельного человека со своим характером, привычками и местом среди ребят. Аня же, напротив, оставалась замкнутой. Она по-прежнему держалась особняком, редко улыбалась, а ее лицо будто навсегда сохранило выражение тихой печали. Но даже когда напряжение заметно улеглось, Иоланта Андреевна не ослабляла контроля. Она внимательно следила за тем, чтобы сестры не оставались наедине и не находили возможности поговорить. Впрочем, теперь это было уже гораздо проще. Каждая из девочек постепенно начинала жить собственной жизнью.
За это время изменился и Максим. Поначалу он тяжело переживал внезапный запрет общаться с сестрами, но его переживания были тихими. Иногда он подолгу смотрел через весь двор или столовую туда, где находились сестры, но так и не решался подойти. Стоило кому-нибудь из них случайно встретиться с ним взглядом, как Максим сразу отворачивался, будто боялся сделать только хуже. Однако и его постепенно затянула лагерная жизнь. У него появились друзья, среди которых были и девочки. Он всё чаще смеялся, участвовал в играх и возвращался в палату уставшим и довольным. Лишь одна привычка оставалась неизменной. Над его кроватью с первого дня висели две фотографии близняшек. А к концу первой недели одна из них исчезла. На оставшемся снимке было невозможно понять, кто именно изображен — Аня или Карина. Да никто особенно и не пытался разобраться. Все были уверены, что Максим просто скучает по сестрам, а поскольку девочки похожи как две капли воды, одной фотографии вполне достаточно.
Все изменилось одним вечером. Вернувшись после долгой игры в шарады, Максим замер у своей тумбочки. Фотографии не было. Сначала он молча осмотрел кровать, потом тумбочку, заглянул под подушку, под одеяло. Через несколько секунд уже переворачивал вещи, вытаскивал ящики и лихорадочно заглядывал под мебель. А потом поднял такой шум, что вожатой пришлось обыскать всю комнату, проверить каждый угол, заглянуть под кровати и долго расспрашивать ребят. Никто не знал, куда исчезла фотография. Но Максим не собирался мириться с пропажей. От его привычного спокойствия не осталось и следа. Он был готов перевернуть вверх дном весь лагерь, лишь бы вернуть снимок. Казалось, вместе с этой маленькой карточкой у него отняли последнюю ниточку, связывавшую его с прежней жизнью.
На этот раз снова вмешалась Иоланта Андреевна. Она молча подошла к мальчику и негромко сказала:
— Пойдем со мной.
Максим послушно поднялся и пошел следом. Когда он переступил порог кабинета, Иоланта Андреевна тихо закрыла за ним дверь.
— Что тебя так беспокоит? — степенно начала Иоланта Андреевна. — Уже поздно. На дворе ночь. Неужели нельзя подождать до утра? Мы обязательно поищем фотографию, когда рассветет.
Максим стоял, насупившись, у самой двери. Он упрямо смотрел в пол, будто боялся поднять глаза: стоило встретиться с Иолантой Андреевной взглядом — и она могла решить, что он уже начал уступать. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Тогда Иоланта Андреевна открыла ящик письменного стола и достала цветную фотографию. Почти такую же. Тот же школьный фон, та же белая рубашка, те же голубые ленты в гладко причесанных волосах. На первый взгляд — точная копия.
Она осторожно положила снимок перед мальчиком.
— Возьми. Это фотография из школьного архива. Пока пусть побудет у тебя. А завтра мы обязательно найдем твою.
Максим лишь мельком взглянул на снимок и тут же отвел глаза.
— Что-то не так? — насторожилась Иоланта Андреевна.
— Это не моя фотография, — коротко ответил он.
— Знаю. Но ведь какая разница? Лицо ведь то же самое.
Максим резко поднял голову.
— Нет!
В этом коротком слове прозвучало столько раздражения и боли, что Иоланта Андреевна невольно замолчала.
— Я хочу свою фотографию.
— Максим, я понимаю. Но потерпи всего одну ночь. Завтра мы найдем ту, что пропала. А пока возьми эту. Разве это так важно?
— Важно!
Он сжал кулаки так сильно, что костяшки пальцев покрылись белыми пятнами.
— Это вы не понимаете!
— Тогда объясни мне.
Мальчик сердито посмотрел на женщину.
— На этой фотографии... Аня.
Последнее слово прозвучало совсем тихо. И тут же Максим осекся. Будто сказал то, чего говорить не следовало. В кабинете снова повисла тишина. Иоланта Андреевна внимательно посмотрела сначала на мальчика, потом на снимок.
— Значит... — медленно произнесла она. — А на твоей фотографии была Карина?
Максим опустил голову. Он не ответил, но молчание оказалось красноречивее любых слов. Иоланта Андреевна невольно улыбнулась.
— Вот оно что...
Она ненадолго задумалась, потом мягко сказала:
— Не волнуйся. Я никому не расскажу. Это останется между нами. Но давай договоримся: сегодня ты перестанешь искать фотографию, а завтра утром мы вместе ее найдем.
Максим молчал.
— Посмотри еще раз. Разве они настолько разные?
Он вскинул голову. В глазах сверкнула почти взрослая обида.
— Они совсем разные.
Он сказал это так уверенно, будто речь шла о самых очевидных вещах на свете.
— Вы просто не умеете смотреть.
Максим резко развернулся, распахнул дверь и выбежал из кабинета. Дверь с грохотом захлопнулась. Еще несколько секунд Иоланта Андреевна сидела неподвижно, прислушиваясь к быстро удаляющимся шагам. Потом открыла нижний ящик стола. Оттуда она достала другую фотографию — слегка потертую, с загнувшимися уголками и остатками клейкой ленты. Именно она еще утром висела над тумбочкой Максима.
Иоланта Андреевна положила оба снимка рядом. Долго переводила взгляд с одного лица на другое. Потом тихо усмехнулась.
— А по-моему, вас совершенно невозможно различить...

Утром фотография самым загадочным образом нашлась, и буря мгновенно улеглась. Максим больше не сердился, а Иоланта Андреевна сдержала свое обещание: никому не сказала, чье лицо было изображено на найденном снимке. Впрочем, в этом и заключалась главная странность. Даже сами сестры далеко не всегда могли с уверенностью определить, кто из них запечатлен на старых фотографиях. Поэтому никто не придал особого значения тому, что Максим поднял такой шум из-за обычной карточки.
— А что тут такого? — пожала плечами Карина, когда услышала эту историю. — Мы же друзья. Конечно, друзья скучают друг по другу.
На этом история и закончилась. Уже к обеду о ней никто не вспоминал. Лишь Иоланта Андреевна еще долго корила себя за простое женское любопытство, подтолкнувшее ее спрятать ту фотографию.
Три недели звонкого лета остались позади, и троица снова встретилась. Поначалу казалось, что разлука только сильнее сплотила их. Первую неделю после лагеря девочки почти не выходили из дома, играли вдвоем и лишь изредка звали к себе Максима. Потом боль понемногу улеглась. Они снова начали появляться во дворе, смеяться, бегать с другими детьми, и со стороны можно было решить, что эксперимент школьного психолога не принес ничего, кроме лишних детских слез.
Однако это было лишь первое впечатление. Первые тревожные перемены дали о себе знать уже через две недели после возвращения из лагеря.
В тот день девочки и Максим сидели за кухонным столом и с аппетитом уплетали вареники. Тетя Ксения, негромко напевая себе под нос, мыла посуду. Из старенького радиоприемника, как всегда, лилась тихая музыка вперемешку с голосом диктора. За долгие годы дети настолько привыкли к этому размеренному фону, что давно перестали замечать его присутствие.
— Что будете делать после обеда? — спросила тетя Ксения, не оборачиваясь.
— Хотим сходить на речку, — ответил Максим.
— В такой зной это не самая хорошая идея, — мягко возразила тетя Ксения. — Скоро вам в школу. Ты ведь не хочешь, чтобы девочки пришли на линейку загоревшими до черноты.
— Я тоже об этом думала, — подхватила Аня. — Может, лучше поиграем в старом сарае?
— Фу, не будь такой неженкой, — фыркнул Максим. — В последнее время ты вообще ведешь себя как принцесса на горошине.
— Сам ты горошина, — обиженно парировала Аня. — В прошлом году мы тебя послушали, а потом ходили с облезлыми плечами. На физкультуре даже переодеваться было стыдно. Карина подтвердит.
Спор оборвался сам собой: все вопросительно посмотрели на Карину. Но та сидела напротив с совершенно отсутствующим взглядом. Она словно оцепенела, поглощая свет расширенными, неподвижными зрачками и всматриваясь в глухую пустоту перед собой, будто там внезапно открылся портал, видимый только ей одной.
— Что это с ней? — недоуменно произнес Максим. — Эй, Карина! Ты что, перезагружаешься?
Карина приложила палец к губам и строго зашипела на ребят. Максим удивленно приподнял брови и умолк. Аня подозрительно посмотрела на сестру.
— Ты что, заболела?
Нахмурившись, Карина поднялась, подошла к холодильнику, на котором стоял старенький радиоприемник, и прибавила звук. Из хрипящего динамика медленно лились гитарные переборы, оплетенные ясным ритмом ударных. Чувственный голос певца густо растягивал каждое слово, и казалось, будто он снова и снова возносит к небесам одну и ту же страстную молитву. Во всей этой музыке было что-то необъяснимо притягательное. Она словно звала за собой, пробиралась под кожу, заставляя сердце болезненно сжиматься. Даже не понимая смысла слов, хотелось плакать. Карина почти прижалась к приемнику, превратившись в губку, жадно впитывающую плачущие гитарные аккорды, густой голос певца и загадочные строки.

«А в облаках
Застыл луны неверный свет,
И в нем
Перемешались города, и я
Зову ее несмело
Не потерять бы в серебре Ее одну. Заветную…»

Снова протяжно запели струны, чуть слышно звякнули тарелки. Песня, словно описав широкий круг, неумолимо приближалась к своему завершению, и Карина медленно приходила в себя. Когда она наконец обернулась к ребятам, глаза ее сияли восторгом, словно в них вспыхнул какой-то новый, еще незнакомый свет.
— Кто это? — спросила она, не скрывая восхищения.
Максим усмехнулся.
— Это «Би-2». Ты что, никогда их не слышала?
Карина отрицательно покачала головой. Они с сестрой всегда слушали главным образом классику. Аня с детства обожала музыку из «Щелкунчика», и дома чаще всего звучал именно Чайковский. Всем остальным Карина раньше почти не интересовалась. Но теперь детство понемногу отпускало ее. Незаметно, день за днем, мир обрастал новыми красками, запахами и звуками. Сердце становилось внимательнее, чувства — острее, а душа впервые начинала искать что-то свое. И остановить это пробуждение уже было невозможно.
— Если тебе правда понравилось, могу дать две кассеты, — предложил Максим. — У меня есть два их старых альбома. «Серебро» там тоже есть.
— Ты давно их слушаешь? — удивилась Карина.
— Угу.
— И почему ты никогда не давал мне послушать?! — возмутилась она.
Максим пожал плечами.
— А ты спрашивала? Ты же обычно слушаешь Чайковского.
В разговор вмешалась Аня.
— Наш папа всегда говорит, что классическая музыка облагораживает человека, — с важным видом произнесла она. — А эти непонятные ритмы для танцулек только загрязняют душу.
— Во-первых, «Би-2» — это альтернативный рок, а не какие-то там танцульки, — обиженно возразил Максим. — А во-вторых, они одни из лучших русских рок-музыкантов. Можно сказать, уже легенда. Так что не говори о них так.
— Да что ты вообще знаешь о легендарных музыкантах? — сдерживая раздражение, ответила Аня. — От такой музыки мозги сохнут. А Чайковский был настоящим гением. Так что оставь свои кассеты при себе — нам они не нужны.
— Я вообще-то тебе их и не предлагаю, — резко отрезал Максим. — Карина, ты хочешь их взять?
Карина украдкой взглянула на сестру и тут же опустила глаза.
— Да, — твердо сказала она. — Возьму.
Аня готова была прожечь ее взглядом, но Карина нарочно больше не поднимала глаз.
— Карина, не глупи, — тихо, но настойчиво произнесла Аня. — Тебе это не нужно.
— Нужно, — так же тихо ответила Карина.
Голос ее звучал робко, но в нем уже чувствовалась непривычная твердость.
Раскрасневшись от унижения и бессильной злости, Аня резко вскочила из-за стола и демонстративно вышла из соседского дома. Карина проводила ее взглядом, но не двинулась с места. Раньше она уже бежала бы следом. Это стало привычкой настолько естественной, что она никогда о ней не задумывалась. Стоило Ане обидеться — и Карина всегда первой шла мириться. Теперь что-то удержало ее.
Не упрямство, не обида; просто ей впервые не хотелось отказываться от того, чего она сама действительно хотела. Через несколько минут Аня неожиданно вернулась сама.
— Я против того, чтобы ты слушала такую музыку! Ты забыла, что папа нам всегда говорил? Современная музыка сушит мозги и развращает дух. Пошли домой.
— Нет, — спокойно ответила Карина.
— Карина, не зли меня, — процедила Аня сквозь зубы. — Не забывай, что я старше. Значит, должна меня слушаться.
На этот раз вмешалась тетя Ксения. Она вытерла руки полотенцем, повернулась к детям и спокойно сказала:
— Аня, нельзя так категорично судить людей только потому, что они не разделяют твоих взглядов. Чайковский, без всякого сомнения, был великим композитором, и его музыка бессмертна. Но это вовсе не означает, что все, кто слушает что-то другое, — бездушные или деградировавшие люди. Поверь мне, любовь к классике сама по себе не делает человека ни добрее, ни порядочнее. Нужно уметь уважать чужой выбор.
— Я сейчас не про всех говорю, — тихо возразила Аня, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я говорю про Карину.
— А разве у Карины не может быть собственного мнения? — мягко спросила тетя Ксения.
На глаза Ани навернулись слезы. Она растерянно посмотрела на сестру, надеясь, что та сейчас поддержит ее или хотя бы скажет хоть слово. Но Карина стояла, опустив глаза, и молчала. Губы Ани задрожали. Она крепко стиснула их, пытаясь удержать подступающие рыдания. Не выдержав, Аня выбежала из соседского дома и бросилась к своим воротам. У самого крыльца она едва не налетела на Лолу Эльдаровну, державшую в руках мотыгу.
— Дочь, что случилось? — испуганно крикнула ей вслед мать.
Но Аня даже не обернулась. Она вбежала в спальню, забралась на свою верхнюю полку и, уткнувшись лицом в подушку, горько разрыдалась. Такого чувства отверженности ей еще никогда не доводилось испытывать. Ей казалось, что Карина ее предала, а тетя Ксения прилюдно унизила. «Да кто она вообще такая, эта тетя Ксения? Как смеет указывать мне, что правильно, а что нет? Будто ее мнение кто-то спрашивал. И еще рассуждает о музыке... Да она сама ничего в ней не понимает. Это у нее мозги давно высохли». О Максиме Аня старалась вообще не думать. Во всем, что произошло, виноват был именно он. Не предложи он Карине эти проклятые кассеты — ничего бы не случилось. Карина вскоре забыла бы про эту песню, и все осталось бы как прежде. В порыве отчаяния Аня поклялась больше никогда не переступать порог соседского дома. И с тетей Ксенией она тоже больше здороваться не станет. Это она со своими разговорами о свободе выбора сбила Карину с правильного пути. Теперь сестра уже никогда не будет прислушиваться к ней так, как раньше. Аня чувствовала себя совершенно несчастной. Так больно ей еще не было никогда. К вечеру обида немного притупилась. Как раз тогда домой вернулась Карина. Аня сразу заметила, что сестра виновато сжимала в руках два пластмассовых футляра с кассетами. Аня лишь бросила на них короткий взгляд, демонстративно отвернулась и до самого вечера не сказала Карине ни слова. На все попытки заговорить с ней Аня отвечала молчанием, а потом раньше обычного ушла спать.
— Что у вас случилось? — спросила Лола Эльдаровна Карину, когда они остались одни.
— Не переживай, мамуль. Аня обиделась, но мы помиримся.
— А на что она обиделась?
Карина задумалась. Обычно они с сестрой многое скрывали от родителей. Вернее, Аня всегда настаивала на том, чтобы мама с папой знали как можно меньше о подробностях их жизни, а уж тем более — о причинах их ссор. В этом была вся Аня: скрытная, замкнутая, неприступная. Но сегодня Карина впервые переступила эту негласную границу и, всё еще испытывая страх и сомнения, рассказала Лоле Эльдаровне обо всём, что произошло на кухне у Максима.
— Неужели тебе так понравилась эта музыкальная группа, что ты решила пойти наперекор сестре?
— Мамуль, можно я скажу тебе правду? — заговорщически прошептала Карина.
Лола Эльдаровна наклонилась к дочери, превратившись в одно большое внимание.
— Мне никогда не нравился Чайковский, — робко, будто осторожно пробуя каждое слово на вкус, призналась Карина. — Я всё время думала: как музыка, которая мне совсем не нравится, может просветить мой ум? Каждый раз, когда я ее слушаю, мне хочется либо спать, либо грызть заусенцы. Ты ведь сама говоришь, что нервы не восстанавливаются. А у меня от Чайковского иногда так воспаляются нервы... Думаю, всё потому, что меня заставляли его любить.
Лола Эльдаровна мягко улыбнулась и ласково потрепала дочь по макушке.
— Не переживай, — сказала она. — Ты не обязана слушать то, что тебе не по душе. Я поговорю с папой, и он всё поймет. Но с Аней тебе придется договариваться самой.
— Это будет непросто, — вздохнула Карина. — Ты ведь ее знаешь. Она будет обижаться, пока я не уступлю.
— Знаю. Поэтому тебе проще сразу уступить. Это самый легкий путь.
Карина ничего не ответила. Она подошла к матери, поцеловала ее в щеку, пожелала спокойной ночи и вышла.
Когда Карина вошла в спальню, Аня уже лежала в своей постели, отвернувшись к стене. На полке светился зеленый ночник-лягушонок. Карина задержала на нем взгляд. У смешного лягушонка мягко мерцали глаза и пупырышки на спине. Его тоже выбрала Аня. Карина вспомнила, как тогда ей понравился белый волчонок, но Аня назвала его скучным. В итоге купили «нескучного» лягушонка. Вообще всё в этой комнате было так, как хотела Аня. И раньше Карину это нисколько не тяготило. Она искренне была довольна всем, что выбирала сестра. Но теперь уже не могла представить, что и дальше будет безропотно следовать каждому ее желанию. Всего за три недели в лагере в Карине начались перемены, которые с каждым днем становились всё заметнее. Карина уже успела привыкнуть к тому, что она — просто Карина. Девочка, с которой считаются. Которую любят за ее идеи, за смех, за характер, а не только потому, что она одна из близняшек. Что плохого в том, чтобы быть отдельным человеком? Аня считала, что их главная особенность — в том, что их двое и они похожи как две капли воды. Карина же теперь думала иначе. Каждый человек рождается собой, и этого уже достаточно. Не нужно становиться на кого-то похожим, чтобы тебя любили. Карине вовсе не хотелось быть особенной. Ей хотелось самого простого: оставаться собой и иметь право самой делать свой выбор. Когда именно в ней поселились эти мысли, она и сама не понимала. Но с тех пор, как они пустили корни в ее душе, оставить всё по-прежнему она уже не могла — даже ради любимой сестры.
Карина взобралась на вторую полку к Ане и легла позади сестры, осторожно прижавшись щекой к ее плечу.
— Аня, — тихо позвала она. — Мы ведь всё равно навсегда останемся родными сестрами. Неважно, кто какую музыку слушает.
— Нет, важно, — сразу возразила Аня. — Мы всегда были одинаковыми, а теперь ты предаешь нашу дружбу из-за какой-то рок-группы.
— Мы не можем быть одним и тем же человеком. Разве мало того, что мы и без того во многом похожи? У нас должны быть свои различия.
— Зачем? Нам же хорошо, когда мы одинаковые. Тогда мы лучше понимаем друг друга.
— Мы и дальше сможем понимать друг друга. А небольшие различия помогают людям меняться к лучшему. Помнишь, Иоланта Андреевна нам об этом говорила?
— Да пошла эта дрянь к чёрту! — вспыхнула Аня. — Это всё из-за нее. Если бы она не настояла, чтобы нас расселили в лагере, ты бы так не изменилась.
— Аня... На самом деле я всегда была другой.
— С каких это пор ты стала такой умной? Кто тебе внушил, что ты какая-то особенная?
— Я не говорю, что особенная, — виновато пролепетала Карина. — Просто рядом с тобой мне всё время приходилось становиться такой, какой тебе было удобно меня видеть.
— И что в этом плохого? Зато мы отлично ладили и всегда поддерживали друг друга.
— Я обещаю, что мы и дальше будем поддерживать друг друга.
— Тогда верни Максиму эти кассеты, и закончим этот разговор.
— Нет. Не могу.
Аня резко села и посмотрела на сестру дикими глазами, полными колючих слез.
— За сегодняшний день ты уже, наверное, сто раз сказала мне «нет», — прохрипела она, до боли сжимая челюсти. — Ты что, взрослой себя почувствовала? Сколько ни взрослей, я всё равно всегда буду старше.
— Я знаю. И не спорю с этим, — торопливо ответила Карина. — Но я хочу, чтобы наши отношения стали честнее. Раньше я всё время притворялась, будто мне нравится всё, что выбираешь ты. Я уступала не потому, что мне действительно этого хотелось, а потому, что боялась тебя обидеть.
— И правильно делала. Ты берегла нашу дружбу.
— Но разве тебе не обидно, что я была с тобой нечестна? Что отвечала так, как ты хотела услышать, а не так, как чувствовала на самом деле?
— И что? Ты всегда была врушкой. Я давно к этому привыкла и принимала тебя такой.
— Нет... Ты не могла принимать меня такой, какая я есть. Потому что рядом с тобой я никогда не была собой.
Голос Карины звучал всё увереннее. И именно эта спокойная уверенность приводила Аню в бешенство.
— Сейчас с тобой бесполезно разговаривать! — процедила она сквозь зубы. — Тебе там тетя Ксения совсем мозги промыла своим «личным мнением». Да что она вообще о нас знает? Кто она такая, чтобы меня учить? А ты сидела, как дура, слушала, как она унижает твою сестру, и даже не попыталась заступиться. Если хочешь со мной помириться — выбрось эти кассеты. Тогда снова будем дружить, как раньше.
— Нет, — тихо сказала Карина и решительно спустилась на свою полку. — Но я буду слушать их так, что ты никогда этого не услышишь. Не стану тебя этим тревожить.
— Да мне плевать! — вскрикнула Аня тонким, срывающимся голосом. — Делай теперь что хочешь! Раз сестра тебе больше не нужна!
Зеленоватый воздух комнаты пронзили частые, судорожные всхлипывания. Карина с горечью закрыла глаза и натянула одеяло до самого носа. Она вдруг отчетливо поняла: их прежняя дружба навсегда разрушена. И, как ни больно было это признавать, в этой мысли она чувствовала не только утрату, но и освобождение. Даже если по отношению к оскорбленной Ане это казалось жестоким.

Прошел месяц после их первой серьезной ссоры. Аня по-прежнему упорно дулась и демонстративно игнорировала Карину, как и все ее попытки помириться. Иногда Карина замечала, что сестра нарочно крутится поблизости, словно всеми силами старается разжечь в ней любопытство. То сидит, смеясь над раскрытой книгой, то прячет что-то за пазухой, то торопливо пишет, прикрывая верх листа ладонью. Но стоило Карине обратиться к ней, как Аня мгновенно натягивала на лицо холодное, надменное выражение и отворачивалась. Карина уже слишком хорошо знала сестру, чтобы не понимать: на самом деле Аня только и ждала, когда Карина снова попытается заговорить с ней, чтобы в очередной раз продемонстрировать свою обиду. Поначалу Карина поддавалась этим уловкам. Хотя бы в этом ей хотелось уступить сестре. Но со временем эта бесконечная игра начала ее утомлять, и она перестала бегать за Аней, словно преданный щенок. Давалось это нелегко. По привычке, стоило им оказаться в одной комнате, Карина едва сдерживалась, чтобы не заговорить первой, не рассмешить Аню, не начать дурачиться, как раньше. Она скучала по их разговорам, по ощущению близости, но больше не хотела подкармливать сестринское самолюбие.
Прошел еще месяц. Аня наконец поняла, что Карина больше не стремится заслужить ее расположение и прежние уловки уже не действуют. Карина остро чувствовала, как внутри сестры нарастает раздражение, но ничего менять не стала. Со стороны могло показаться, что она выбрала самый простой путь. И только сама Карина знала, каких усилий ей стоило каждый день не поддаваться капризам Ани. Ведь куда легче было подойти, пообещать, что она больше никогда не станет слушать рок-музыку, — и тогда все снова стало бы как прежде. Она честно признавалась себе, что никогда не была безоглядной поклонницей «Би-2». Ей искренне нравились их песни, нравились энергия, манера исполнения, стиль, но вовсе не настолько, чтобы месяцами не разговаривать с самым близким человеком. И все же Карина продолжала идти выбранной дорогой. Она уже сделала первый шаг к собственной самостоятельности, а теперь отступить значило бы отказаться от самой себя. Да и возвращаться к тому, что было прежде, ей больше не хотелось. Хотя жить без сестры оказалось невыносимо.
До конца лета оставалось меньше недели. Все это время Карина одна ходила в гости к Максиму. Если же Максим приходил к ним сам, то обычно не переступал порог дома, стараясь не сталкиваться с обвиняющим взглядом Ани. Приближался сентябрь, начались приготовления к школе. Именно в эти дни Карина особенно надеялась, что в их отношениях наконец что-то изменится. Она хорошо понимала: для Ани их неразлучная троица была не просто дружбой. Ей нравилось ощущение исключительности, нравилось ловить восхищенные взгляды одноклассников, слышать разговоры о том, какие они дружные. Если бы окружающие заметили, что между ними пробежала трещина, тут же поползли бы пересуды, сплетни, насмешки и злорадство. А этого Аня не переносила. Поэтому незадолго до начала учебного года именно она первой, словно невзначай, заговорила с Кариной.
— Что наденешь на первый звонок? — спросила Аня.
Карина изо всех сил удержалась, чтобы не выдать своей радости.
— Не знаю, — спокойно ответила она. — Может быть, прошлогоднюю блузку.
— Ты смеешься? Ты из нее давно выросла.
— Может быть, тогда скажем маме и вместе съездим в город за покупками? — осторожно предложила Карина.
— Почему бы и нет, — равнодушно пожала плечами Аня.
В тот миг Карине хотелось броситься сестре на шею и разрыдаться у нее на плече. Столько времени жить бок о бок, ежедневно видеть друг друга и при этом молчать — это оказалось настоящей пыткой. Но Аня сидела все такая же холодная, колючая, неприступная. Поэтому Карина лишь крепче сжала руки и заставила себя подождать еще немного.
Начался учебный год. Аня, Карина и Максим снова были вместе, словно ничего и не произошло. Со стороны казалось, будто время повернулось вспять. Они по-прежнему приходили в школу вместе, сидели за одним столом в столовой, ждали друг друга после уроков, обсуждали рефераты, ходили в одну спортивную секцию. Никто даже не догадывался, что прежней дружбы между ними уже нет. Конечно, Аня и Карина помирились. Но это примирение оказалось совсем не таким, как бывало раньше. Не прозвучало ни слов раскаяния, ни слов прощения. Они не пытались разобраться, что именно их ранило, не обсуждали случившееся. С того дня, как Аня первой заговорила с Кариной, они больше не игнорировали друг друга. Но к той ссоре уже никогда не возвращались. Аня больше ни разу не упрекнула сестру за ее музыкальные вкусы. Карина же слушала «Би-2» только в наушниках и только тогда, когда Ани не было рядом. Одевались они, однако, по-прежнему одинаково: похожие платья, одинаковые блузки, схожие комбинезоны. Карине было совершенно безразлично, во что она одета. Поэтому, прекрасно зная, насколько это важно для Ани, она каждое утро без возражений надевала то, что выбирала сестра. Аня молча бросала на нее быстрый взгляд, и Карина всякий раз читала в нем тихое, почти незаметное одобрение. Больше они не ссорились. Но вместе с той ссорой исчезло и что-то гораздо более важное — доверие. Карина по-прежнему оставалась открытой. Она, как и раньше, была готова рассказать сестре любую свою тайну, если бы та захотела слушать. Но Аня словно захлопнула перед ней дверь. И не только перед ней — перед всем миром. Если Карина начинала чем-то делиться, Аня молча выслушивала ее, не задавая ни единого вопроса. Лицо оставалось спокойным и неподвижным. Ни один мускул не выдавал ни интереса, ни сочувствия, ни желания поддержать разговор.
Со временем и Карине расхотелось открывать перед сестрой душу. А ведь именно тогда наступил тот возраст, когда секретов вдруг становится столько, что кажется, будто они вот-вот разорвут сердце изнутри. Карина искренне не понимала, как Ане удается так долго молчать и держать все мысли при себе. Ей же хотелось обсуждать каждую мелочь, каждое переживание, каждое новое чувство. Поэтому главным свидетелем всех ее девичьих тревог, восторгов, слез и откровений стал Максим. Ему поневоле пришлось привыкнуть ко всему. Даже если среди ночи, часа в три, Карина тихонько стучала в его окно, он сначала ворчал, ругался себе под нос, а потом все равно выходил во двор — выслушать ее очередные переживания или попытаться дать хоть какой-нибудь разумный совет. Карина приходила к нему буквально со всем. То ее доводили до отчаяния прыщи на лбу. То учитель несправедливо занизил оценку. Иногда она являлась злая как черт и была готова возненавидеть весь мир, особенно учительницу алгебры. А иногда стучалась в окно с сияющей улыбкой и взахлеб рассказывала, что жизнь прекрасна во всех своих проявлениях. То сердце вдруг начинало колотиться так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди. То ночью накатывал необъяснимый страх смерти, и она никак не могла уснуть. Сегодня ее выводил из себя Боря-рыжик, а уже завтра ей самой хотелось без конца над ним подшучивать. Одним словом, Карина бурно проживала все радости и все мучения пубертатного возраста. А бедному Максиму оставалось только стать невольным участником бесконечного потока ее переживаний, страхов, надежд, философских размышлений о жизни, любви и будущем.
Вот так и жила теперь эта троица — вместе лишь по названию. В школе они по-прежнему были неразлучны, а дома расходились каждый в свой угол. В старших классах время неслось куда стремительнее, чем когда-то в начальной школе. Карина и Аня успешно сдали выпускные экзамены и начали готовиться к поступлению в колледж. Еще в десятом классе Аня решила, что станет медицинской сестрой, а Карина — акушеркой. Несколько раз они вместе ездили в Волжский, чтобы посмотреть медицинский колледж и познакомиться с будущим местом учебы. К тому времени отношения между сестрами заметно потеплели, хотя до прежней дружбы было уже далеко. Карина давно смирилась с тем, что вернуть прошлое невозможно. Тоска, еще недавно не отпускавшая ее ни на день, постепенно улеглась. Теперь ей хватало уже того, что Аня рядом, что они могут спокойно разговаривать — пусть даже о пустяках. Для такой неисправимой болтушки, как Карина, и это было настоящим счастьем.
Самым долгожданным и памятным событием стал выпускной вечер. Сестры не изменили своей многолетней традиции и появились в одинаковых вечерних платьях глубокого сине-стального оттенка. Тяжелая струящаяся ткань ниспадала до самого пола, подчеркивая их удивительное сходство и вместе с тем раскрывая красоту каждой по-своему. Этот наряд они выбирали вместе. Более того, в этот раз именно Карина настояла, чтобы платья были совершенно одинаковыми, а прически — как можно более похожими. Когда сестры вошли в зал, разговоры вокруг на мгновение стихли. Их строгие, благородные силуэты притянули взгляды всех выпускников. Аня впервые за долгое время светилась такой искренней радостью, что различить сестер в тот вечер оказалось гораздо труднее, чем обычно. Даже Максим, подойдя к ним, на секунду растерялся. Он всегда узнавал каждую безошибочно — с любого расстояния, под любым углом. Но сегодня и его сбила с толку непривычно оживленная Аня: она улыбалась, шутила, говорила без умолку.
Весь вечер Максим держался настоящим джентльменом. Он одинаково внимательно ухаживал за обеими сестрами, поочередно предлагая каждой руку. Многие парни наверняка мечтали оказаться на его месте. Но Максим с какой-то почти собственнической ревностью окружил девушек своим вниманием, словно не желая уступить никому ни единого танца, ни единой минуты рядом с ними.
Когда заиграла медленная музыка, зал словно по негласному сигналу разделился на пары. Максим остался стоять рядом с сестрами, не решаясь пригласить ни одну из них. Ему казалось несправедливым оставить другую в одиночестве. Именно в этот момент перед ними возник Боря — рыжий, словно осеннее солнце. Лукаво улыбнувшись, он обратился к Максиму:
— Могу я украсть одну из твоих дам?
Максим сразу понял, кого Боря собирался пригласить. Ревность вспыхнула в нем так внезапно, что напрочь вытеснила привычную деликатность. Он шагнул в сторону, с нарочитой галантностью поклонился и жестом предложил Боре растерянную Аню. Боря даже не успел ничего сказать. Максим уже взял Карину под руку и увел ее к танцующим.
— Мне кажется, он хотел пригласить меня, — тихо сказала Карина, когда они медленно закружились под музыку.
— С чего ты взяла?
— Не притворяйся. Все знают, что Борька с первого класса в меня влюблен.
— И что? Это еще не значит, что ты должна с ним танцевать.
Карина улыбнулась.
— Я этого не говорила. Просто Боря хотел пригласить меня, а ты отдал ему Аню.
— Ничего страшного. Потанцует с Аней. Сегодня вы с ней похожи как никогда. Для него разница невелика.
— Это правда. Нас сегодня даже мама с папой перепутали.
— Вас многие путают... Кроме меня.
Максим чуть отстранился и внимательно посмотрел ей в глаза. Карина вдруг почувствовала, как между их ладонями становится горячо. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже сквозь музыку. Никогда раньше ей не становилось так неловко под его взглядом.
«Это же Максим, — торопливо повторяла она про себя. — сосед, друг, просто друг».
Но слова больше не помогали. Горло стянуло сухим комком.
— Что с тобой? — тихо спросил Максим, почувствовав, как дрогнули ее пальцы.
Карина нарочито громко рассмеялась. Она всегда так делала, когда пыталась спрятать смущение.
— Что это ты сегодня такой чувствительный? Неужели решил меня очаровать?
Максим лишь крепче притянул ее к себе, не позволяя снова все обратить в шутку.
— Может быть... потому что пришло время, — едва слышно прошептал он ей на ухо.


Карину заколотило, как при сорокоградусной температуре. Что делать? Ничего не помогает. Она теряется и краснеет. Если он сейчас на нее посмотрит, то заметит ее смущение, и завтра им обоим будет стыдно за этот диалог и эти объятия. Самым пугающим было для Карины то, что она не могла найти в себе силы сопротивляться. Они так часто бывали вместе, но никогда не были так близки, как сейчас. Но даже не это пугало. Карина оторопела, потому что вдруг обнаружила, что очарована и покорена новым ощущением рядом с Максимом. Ощущением близости не с другом, а с парнем. До этого ведь она никого так близко не подпускала. Лола Эльдаровна слишком строго относилась к добрачным отношениям. Поэтому Карине и Ане еще с детства вбили в голову, что честь — самое дорогое, что есть у девушки.

— А ты, я смотрю, опасен, — еле выдавила из себя Карина.

— Не настолько, чтобы бояться, — отшутился Максим.

— Тебя тут никто и не боится, — с натянутой отвагой сказала Карина.

— Правда? А слабо тебе со мной сбежать?

Карина ощутила, как покрылась пупырышками, от чего ей стало страшно и любопытно одновременно. Почему с ней такое сейчас происходит? И почему вдруг Максим стал для нее каким-то другим? Зачем он предлагает ей сбежать с ним? Хоть и казалось это странным и необычным, но тем самым новое ощущение еще больше возбуждало в ней любопытство и интерес.

— Запросто, — ответила Карина, немного поколебавшись.

— Когда весь класс пойдет встречать рассвет на реке, мы с тобой сбежим, — прошептал Максим.

Карина не успела ответить: музыка закончилась, и всем невольно пришлось вернуться за свои столы. Раскрасневшаяся Карина уселась на свое место и залпом выпила два стакана с газировкой. Пузырьки больно закололи в носу, заставив Карину невольно прослезиться. Слезы брызнули по щекам, и Карина в тот же миг поняла, что это не только от газиков в носу. Максим, по всей видимости, тоже немного растерялся и вместо того, чтобы вернуться за свой стол, завис у барной стойки с другими ребятами, откуда частенько поглядывал в сторону Карины. Когда Аня села рядом, Карина уже пребывала с мокрыми глазами, вытираясь салфеткой. Карина изо всех сил сражалась с распирающими ее эмоциями, чтобы не проболтаться. И нужно отдать ей должное: она держалась целых восемь минут. Но когда ее терпение уже начало трещать по швам, Карина открыла рот и всё махом выдала сестре.

— Максим в меня влюблен. Ты себе представляешь? — лихорадочно заговорила она.

— С чего вдруг? — равнодушно спросила Аня.

— Он мне дал это понять. А еще он предложил мне сбежать, когда мы пойдем всем классом встречать рассвет. Наверное, он хочет признаться мне в любви наедине.

— А ты что?

— А я согласилась. Не знаю, почему, но мне очень хочется услышать его признания.

— И ты пойдешь с парнем одна ночью невесть куда? А если мама узнает? Снова будешь врать? — строго сказала Аня.

— Я маме потом сама всё объясню. Тем более Максима она знает. Он ничего плохого не сделает, я ему верю.

— Как знаешь.

— До рассвета я вернусь.

На мгновение Аня снова стала такой же, как прежде: бледная и холодная. Карине показалось, что Ане совсем не хочется с ней говорить, поэтому она умолкла и уставилась на танцующую толпу девушек в вечерних платьях. От растерянности и предвкушения свидания с Максимом у Карины всё поплыло перед глазами, а ведь ни она, ни Аня, по строгому наущению матери, даже не прикоснулись к спиртным напиткам. Ей становилось то жарко, то холодно. Трясло, как при лихорадке. Карина цеплялась за любую возможность отвлечься от своих мыслей, чтобы угомонить волнение. И тут на помощь пришла Аня.

— Боря тоже пригласил меня на свидание, — сказала она без малейшего трепета. — Тоже предложил мне скрыться, когда все пойдут на реку. Ох уж эти парни. Никакой фантазии.

Карина изумленно захлопала ресницами:

— Правда?

— Почему это тебя так удивляет? — колючим тоном произнесла Аня. — Не думаешь ведь ты, что он будет всю жизнь за тобой бегать?

Карина замотала головой. В эту минуту она совсем забыла о том, что Боря бегал за ней с первого класса.

Аня тем временем продолжала:

— Когда мы танцевали, он признался мне, что на самом деле всегда был влюблен в меня. Но боялся подойти, так как я ему казалась неприступной стеной. Ты же казалась ему доступной и легкой добычей. Я только сейчас поняла, что он через тебя хотел подобраться ко мне. Хотя можно было бы не выбирать такой сложный путь. Я ведь на самом деле не такая строгая, какой кажусь.

Аня вскинула голову и оценивающе взглянула на сестренку. К своей досаде, она заметила, что Карина не нашла ничего оскорбительного в ее словах. Она наоборот просияла, как начищенный песком самовар, и залепетала, как восторженный ребенок:

— Так ведь это здорово! А я всё время чувствовала себя перед ним виноватой. А он вон какой глупый: такой длинный путь выбрал, чтобы подобраться к тебе.

Глаза Ани вмиг яростно вспыхнули.

— Не смей так говорить! — вскричала она. — Я всегда подозревала, что ты испорчена и высокомерна! По-твоему, все парни глупы только потому, что ты их не интересуешь?

Карина побледнела. Ее никогда даже не навещали подобные мысли. Она даже не знала, что такие мысли вообще могут существовать в чьих-либо головах.

— Нет конечно, — оправдывалась Карина. — Я не это имела в виду… Просто зачем нужно было так всё замудрить, если бы он мог просто подойти к тебе, как Максим. Он ведь нашел в себе силы просто подойти ко мне, а Боря этот…

Но тут она увидела, как на глаза Ани навернулись слезы и она поспешила прикрыть лицо рукой, как козырьком.

— Аня, ты плачешь? — удивилась Карина и приобняла сестру за плечи. — Почему? Скажи, что с тобой? Это из-за того, что я так сказала?

Карину вдруг осенило, что ее сестра уже давно влюблена в Борю. Ну конечно, как она могла такое не заметить? Да, Аня была права, когда обвинила, ее в высокомерии и эгоцентричности. Обняв Аню за плечи, Карина принялась клясть себя за то, что не смогла заметить таких явных вещей. «Как можно было упустить из виду такой очевидный факт? — корила себя Карина. — Скорее всего, Аня давно влюблена в Борю. Просто характер у Ани совсем другой, она скрытная, и поэтому было сложно знать точно, что у нее на уме». Но даже это не могло облегчить совести Карины.

— Прости меня, — горячо прошептала Карина. — Я не знала. Ты права, я думаю только о себе. Если бы я знала, что тебе он так нравится…

— То что? — грубо оборвала ее Аня. — Что бы ты тогда стала делать? Пошла бы и ему всё рассказала? Начала бы устраивать мою жизнь? Всем бы продемонстрировала свое благородство, чтобы еще раз доказать, что ты святая, а я дрянь последняя?

Пораженная до глубины души подобным обвинением, Карина даже не нашлась, что ответить. Аня же не стала дожидаться реплик сестры. Она выскочила из-за стола и поспешила покинуть банкетный зал.

Карина осталась сидеть, как прибитая к стулу. Несколько раз она порывалась выскочить из-за стола и помчаться вслед за Аней — найти ее, утешить, еще раз поговорить и объясниться. Но она осталась сидеть, как парализованная. Пару раз Карина бросала взор на парней за барной стойкой. Среди этой буйной толпы она заметила Борю и Максима. Вместе со всеми они пили за здравие учителей и свое светлое будущее. Глаза Максима уже затянулись хмельной дымкой, и Карина твердо решила отказать ему сегодня в свидании. Она не может уйти сейчас и бросить Аню в слезах. Это ведь единственный в жизни выпускной, и если она уйдет, Аня всю жизнь будет вспоминать этот вечер с болью и разочарованием.

Прошло около часа, Аня в зал так и не вернулась. Карина уже не могла ни о чём думать, кроме как об Ане: где она и что с ней? Так что когда в конце праздника Максим, чуть пошатываясь, подошел к ней, Карина холодно отшила его, сказав, что ей сейчас совсем не глупостей. Максим в недоумении попросил объяснить, что случилось, но Карина была настолько раздосадована, что ни за что накинулась на Максима с упрёками.

— Что с тобой такое?! — яростно вскричала она. — Напился и говоришь невесть что. А завтра будешь жалеть обо всём. Как можно так легкомысленно раскидываться такими словами? Что ты вообще понимаешь? Поиграть решил со мной? Катись куда хочешь и сбегай сколько тебе угодно. А когда проспишься и отрезвеешь, тогда и поговорим.

На лице Максима читались такие ущемление и обида, что Карина сразу же пришла в себя. Она уже готова была попросить прощения, но Максим горько усмехнулся и, не сказав ни слова в ответ, убрался прочь. Карина посмотрела ему вслед и твердо пообещала себе извиниться перед ним, но лишь после того, как найдет Аню. В полной решимости Карина в очередной раз выскочила в фойе. Потом прочесала весь женский туалет. Обойдя все кабинки, она опросила всех девчат, не видели ли они Аню. Но никто ничего не знал. Весь остаток праздника Карина изводилась, разыскивая и дожидаясь сестру. И когда надежды совсем не осталось, вдруг кто-то из ребят сообщил ей, что видели Аню с Борей.

— Они ушли вместе. Обещали вернуться до рассвета к реке, — еле держась на ногах, сказал один из одноклассников. — Так что не переживай. Пойдем к реке. Там и увидишь свою Аню. Ничего не сделает с ней Борька. Тем более что он лыка не вяжет. Просто поболтают — и всё.

Это мало утешило Карину, но она хотя бы перестала носиться в поисках сестры. И сейчас она снова вернулась к мыслям о Максиме. Ей стало так неприятно и горько от всего, что она ему наговорила. Больше всего она мечтала, чтобы наступило утро и она смогла бы поговорить с трезвым Максимом и попросить у него прощения.

В два часа ночи выпускники наконец двинулись в сторону реки. Карина чувствовала себя измотанной и несчастной. Ребята не соврали ей, когда сказали, что Аня придет встречать рассвет. Правда, пришла Аня без Бори. Карина кинулась к сестре, но Аня злобно отпихнула ее от себя. Даже в предрассветных сумерках Карина смогла разглядеть изменившийся взгляд сестры. Это невозможно было ничем объяснить, просто Карина знала, что сестра изменилась. Даже лицо Ани как будто еще больше заострилось, и из глубины глаз уж предательски просачивался взгляд женщины. Не нужны были объяснения, Карина была половинкой своей сестры и поэтому без слов догадалась, что случилось с Аней за эти несколько часов. Удивительно, как трансформируются лицо и взгляд с потерей девственности. Аня выглядела как изнасилованная озлобленная кошка, стыдливо уводящая глаза в сторону. Карина ничего не стала больше говорить. Она оставила сестру в покое и до наступления рассвета больше не приближалась к ней.

Наконец солнце взошло над серой полоской реки, и до изнеможения усталые и сонные ребята начали расходиться. Аня ушла первая. Карина не стала ее в этот раз догонять. Начались громкие прощания, обещания оставаться на связи, слезные признания и тому подобное. Когда всё это закончилось, Карина вместе с остальными ребятами зашагала вверх по пляжу. Она всё еще оглядывалась в надежде увидеться с Максимом, но он так и не появился. Но Карину ждал другой сюрприз. Проходя мимо зарослей кустов и камышей, она вдруг услышала насмешливые вздохи ребят:

— Кто это у нас тут примостился? Борька, вставай! Вот презренный…

Карина ринулась к оторопевшей толпе. Протиснувшись вперед, она увидела Борьку, храпящего в кустах. Распростершись на траве, как морская звезда, Борька мирно спал, не подозревая, что стал достоянием насмешек. Его рыжие спутанные волосы торчали во все стороны, как ржавый железный ершик. Рубашка, расстегнутая до пояса, обнажала розовую веснушчатую грудь. Ребята продолжали насмехаться, пытаясь привести Борю в чувство. Карина живо нарисовала в своей голове омерзительную картину. В ее сознании, как пазл, собралась следующая сцена: Аня подождала, когда Боря напьется до беспамятства, и увлекла его за собой. По всей видимости, она так была влюблена в него, что решила переступить все мамины указания. От ожившей картины Карине стало до того противно, что она поспешила удалиться оттуда. Она бросилась бежать со всех ног, утирая на бегу слезы. «Когда всё это уже закончится? Скорее бы наступило следующее утро!» — думала она. Стерев ноги до крови, она примчалась на родную улицу, которая всё еще утопала в безмятежных снах. Подойдя к своим воротам, Карина прислонилась к калитке и беззвучно зарыдала. Ей было и мерзко, и больно за Аню. Карина пыталась себя убедить, что ничего плохого не случилось: такое ведь происходит со всеми девушками и ребятами, когда они взрослеют. И с ней однажды это тоже произойдёт. Но от одной мысли, что Аня валялась в кустах с пьяным одноклассником, Карину снова накрывало такое горькое разочарование, что она едва могла удержать удушающий вопль. Карина твердо дала себе обещание никому об этом не рассказывать, а в особенности родителям. Значит, ей нужно было выплакаться здесь, чтобы потом избежать расспросов от домашних. Она присела рядом с калиткой и горько зарыдала. Весь подол ее платья уже был запачкан песком, травой, пылью, слезами. Подошвы ног горели, пальцы были натерты до крови. Карина сидела на земле и, раскачиваясь, как в люльке, безутешно рыдала. И вдруг в самый разгар горя она увидела Максима. Он шел домой с противоположной стороны от реки. Видимо, он весь вечер проболтал с ребятами в центре города, а сейчас протрезвевший шел к дому. Когда Карина увидела его, ей захотелось прижаться к нему и всё рассказать, ведь ей никогда не удавалось долго держать свои эмоции в узде. Но именно этого она сейчас испугалась. Нельзя было, чтобы кто-то узнал об Ане и Боре. Даже если Карина была уверена, что Максим, ее лучший друг, никому не проболтается, всё равно она не могла себе позволить так поступить с сестрой. Поэтому, едва уловив движение Максима в свою сторону, Карина вскочила на ноги и скрылась за воротами. Щелкнул железный засов. До ее ушей донесся голос Максима, но Карина уже ничего не слышала. Она вспорхнула на крыльцо, вбежала в дом и наглухо затворила дверь.

Аня уже была дома. Она успела переодеться и принять душ. Даже в привычной пижаме она уже не выглядела прежней. Карина не стала ничего говорить. Она тоже переоделась, приняла душ и улеглась спать. Перед сном Карина несколько раз, как мантру, повторила себе, что ничего не случилось и никто ничего не узнает.

Весь следующий день прошел в молчании. Аня не обмолвилась с сестрой ни словом, а Карина даже не знала, с чего бы ей следовало начать. Несколько раз к их дому подходил Максим. Карина очень боялась, что, оставшись с ним наедине, тут же выдаст всё, что ее мучает, тем самым открыв тайну сестры. Поэтому она только раз вышла к нему, попросив дать ей немного времени, чтобы прийти в себя после выпускного.

— Это никак не связано со вчерашним, — повинилась Карина. — Ты был пьян, а я расстроена. Мне стыдно за всё, что я наговорила, и за то, что вела себя подобным образом. Ты ведь меня знаешь, обычно я так не делаю.

Максим отчаянно ухватился за ее руки и прижал их к губам. В глазах его читались смешанные чувства: невыразимые терзания, нежность, страсть, чувство вины.

— Я так боялся, что ты не захочешь со мной общаться, — поспешно заговорил он. — Мне не стоило вчера напиваться. Это я всё испортил. Сегодня утром, когда я увидел тебя, плачущую, у калитки, у меня чуть было сердце не разорвалось…

— Ты здесь ни при чём, — замялась Карина.

В животе у нее снова всё забурлило, и Карина почувствовала, что еще немного — и она выльет на Максима все переживания. Поэтому она, не медля ни минуты, поспешила распрощаться.

— Я потом приду к тебе сама. Дай мне немного времени.

Карина еще никогда не видела, что Максиму было так сложно с ней прощаться. Его густые брови сошлись на лбу домиком, и таким жалобным он раньше не выглядел никогда. Он словно умолял ее остаться с ним. Словно боялся, что она уйдет и не вернется. Но, как бы ни было сложно, Карине пришлось на время перестать с ним видеться.

Вместе с Аней они заперлись в своей комнате и лишь изредка показывались на кухне. На все вопросы родителей отвечала Карина. Она применяла свою фантазию, как могла, чтобы прикрыть Аню. То говорила, что у Ани разболелась голова после шумной вечеринки, то у нее женские дни, то она переживает из-за вступительных экзаменов. А сама тем временем ходила за Аней как тень, настаивая, чтобы та поела. Аня не хотела даже смотреть на еду. Она могла весь день не вставать с кровати и горько плакать, ни о чём не рассказывая. Карина не расспрашивала Аню, это было бесполезно. Но всякий раз, когда сверху доносился плач сестры, Карина поднималась к Ане и ложилась рядом с ней. Они ни о чём не говорили. Аня безутешно хлюпала носом, обливаясь слезами, а Карина, обняв сестру, гладила ее по голове. В таком настроении прошел целый месяц. Сестры совсем потеряли счет времени. Они целыми днями только и делали, что сидели в своей спальне, никого не желая видеть.

Постепенно Аня начала приходить в себя. Она первая заговорила с Кариной, попросив включить музыку Чайковского. Карина с радостью и поспешностью исполнила просьбу сестры. Комнату снова залила восхитительная музыка гениального композитора. Аня и Карина лежали вместе на верхней полке. Неожиданно Аня повернулась к сестре и обняла ее за плечи. Этот жест был громче всех слов признательности и благодарности. И если бы Карину снова попросили пройти с Аней весь этот тяжелый месяц, то ради одного этого жеста Карина бы согласилась пройти все мучения снова. Карина тоже обняла Аню, и так они пролежали молча, впитывая музыку из «Лебединого озера».

Аня стала медленно возвращаться к жизни. Карина помогала ей одеваться, выводила ее на свежий воздух. За ушедший месяц Аня так исхудала и побледнела, что стала похожа на живого мертвеца. Но забота и участие Карины помогли ей снова вернуться к повседневным радостям. Аня снова начала общаться с родителями, ходить за продуктами в магазин, облачаться в любимые платья, слушать классическую музыку. Карина, видя, как сестра возвращается к повседневным обязанностям, тоже постепенно возвращалась к жизни. Она почувствовала, что и в ней самой произошли перемены. Она стала взрослее и сдержаннее. Теперь ей не было страшно за свой язык. Карина была уверена, что никому не проболтается теперь. Буря внутри Карины поутихла, и она смогла преодолеть свое желание поговорить с кем-то о случившемся на выпускном. Теперь она была убеждена, что смогла похоронить тайну Ани в глубине своей души и никто об этом никогда не узнает, по крайней мере от нее.

Казалось бы, всё пошло на поправку, и тяжелые дни миновали. Карина и Аня даже стали ближе после всего случившегося. Аня впервые за всё время, после их первой ссоры в двенадцать лет, сама начала тянуться к Карине. Она даже пошла на рынок и купила для Карины новый альбом «Би-2».

— Прости, что я тебя совсем не понимала, — сказала Аня. — Ты права: ты — личность, и ты не должна быть такой, как я хочу.

Карина готова была расплакаться, но Аня ее остановила:

— Только не плачь, не то я тоже начну. У меня уже глаза щиплет от слез. Давай уже больше не будем горевать.

Карина сдержалась при Ане, но, выйдя за порог дома, она всё же дала волю своим слезам. Наконец наступило истинное примирение, о котором Карина уже даже перестала мечтать. Аня как будто совсем преобразилась. Стала старше, мудрее, терпимее и понятливее. Карина была твердо убеждена, что теперь их отношения будет складываться по-новому.

В такой идиллии и гармонии прошли еще недели две, когда вдруг Аню стало тошнить по утрам. Когда это случилось в первый раз, Лола Эльдаровна смолчала, подумав, что всё дело в испорченной запеканке. Но когда Аня стала регулярно выскакивать из-за стола, а потом и вовсе отказалась от еды, то всем в доме стало ясно, что Аня беременна.