Призрак Одетты. Глава 5. Герман

ГЛАВА 5. ГЕРМАН

Когда Герману исполнилось четыре года, мама принесла в дом кричащий сверток. Он откинул край одеяла и ошеломлённо уставился на раскрасневшееся, недовольное личико — всё в ямочках и морщинках.
— Кто это кричит? — брезгливо спросил Герман.
— Твой брат, — ответила мама.
— Какой страшненький, — сказал Герман.
Мама с папой рассмеялись и переложили братика ему на колени. И с того момента, как тёплый, кряхтящий сверток отогрел грудь и тяжестью лёг на ноги, Герман полюбил брата всем сердцем. Сначала Герман и Яков росли как обычные братья: ссорились из-за игрушек, дрались, лупили друг друга. Их воспитанием занимался отец — он считал, что мальчиков должен воспитывать мужчина. Но когда Якову исполнилось три года, отец внезапно ушёл из семьи к другой, более молодой и красивой женщине. Всё хозяйство и воспитание легли на плечи и без того надломленной матери. Её методы резко расходились с отцовскими, почти армейскими правилами. Она никого ни к чему не принуждала: хотят — спят после обеда, хотят — носятся по квартире, хотят — смотрят мультики, а захотят — гоняют мяч во дворе.
Но если между мальчиками вспыхивали ссоры, она, по мнению Германа, вела себя совсем не так, как другие матери. Если Яков получал от Германа по носу и, всхлипывая, бежал жаловаться, мать не начинала привычного: «Зачем ты его бьёшь? Он маленький! Отдай игрушку». Она сначала спокойно спрашивала Германа, за что он ударил брата. Герман, насупившись, отвечал, что Яков хотел отнять его трактор.
Тогда мама разворачивалась к ревущему Якову, пожимала плечами и говорила:
— А на хрена ты у брата машинку отбираешь? У тебя своей нет? Тогда иди и реви.
Такая реакция привела к тому, что Герман никогда не ревновал мать к Якову. И не чувствовал необходимости соревноваться с младшим. Бывали дни, когда они дрались так, что дом буквально стоял на ушах, и понять, кто прав, было невозможно. Тогда мать входила в комнату и начинала так яростно кричать и швырять всё, что попадалось под руку, что мальчики замирали, хлопая глазами. Потом они переглядывались — и после одного ошеломлённого взгляда мгновенно становились союзниками. Так они ещё в детстве поняли: в ссорах лучше разбираться самим. Иначе вмешается мать — а это всегда непредсказуемо. Может быть, поэтому Герман рано стал более ответственным: мать никогда не пыталась быть «отцом». Она была женщиной — уставшей, слабой и порой истеричной. И Герман с детства решил для себя, что именно он — старший мужчина в семье, и за Якова нужно отвечать, даже когда они дрались всерьёз, до синяков и слёз.
Яков же с ранних лет рос упрямым и самостоятельным. Если он что-то решал, переубедить его было невозможно. Он не любил двор и других детей, редко показывался на улице. Чаще сидел дома: смотрел мультики или разглядывал книжки со стихами, пока Герман пропадал на футбольном поле.
Однажды на выходных мама сказала, что их пригласили в гости дальние родственники. Пятилетний Яков, не любивший многолюдья, твёрдо заявил, что никуда не пойдёт.
— Тогда ты останешься дома один, — сказала мама.
Яков равнодушно пожал плечами:
— Ну и что, — ответил он и включил телевизор.
Мама тоже пожала плечами и начала собираться. Герман сам погладил рубашки себе и брату.
— Одевайся, — приказал он Якову.
— Я не пойду, — упрямо ответил тот.
— Если ты сейчас же не перестанешь выпендриваться, останешься дома один.
— Ну и что.
Герман, как и мать, рассчитывал, что в итоге Яков испугается и пойдёт. Но тот стоял на своём. Он словно не слышал ни угроз, ни уговоров. И когда они уже обувались в прихожей, Яков всё так же смотрел мультики. Мать никак не реагировала, будто ей действительно было всё равно, что он остаётся один.
— Мы не можем уйти без него! — вскричал Герман.
— А что я могу сделать? — спокойно ответила она. — Силой тащить не буду. Я ведь женщина. А женщины — народ слабый.
Тогда рассвирепевший Герман схватил выглаженную рубашку Якова, подскочил к нему, вцепился и буквально выволок упирающегося, бьющегося в истерике брата к самому порогу. Мать в это время просто стояла рядом и наблюдала, не вмешиваясь, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Любо-дорого было смотреть, как Герман, с упрямой сосредоточенностью, пытается обуть извивающегося Якова, который вырывался, дёргался и всхлипывал, не желая подчиняться ни на секунду. Впрочем, как бы он ни сопротивлялся, силы были неравны, и это противостояние с самого начала было проиграно. В конце концов Яков оказался за порогом — растрёпанный, всё ещё всхлипывающий, с обидой, которая никак не хотела утихать. Ему пришлось смиренно натянуть рубашку и, шмыгая носом, плестись следом за матерью и братом, как самый примерный ребёнок, будто ничего и не произошло. Но уже в гостях всё неизменно менялось: напряжение растворялось само собой, обиды забывались, и спустя какое-то время они снова оказывались рядом — как будто никакой драки и не было вовсе.
Когда Яков пошёл в школу, Герман каждое утро вставал раньше, чтобы приготовить завтрак и проводить брата до автобуса. Потом возвращался и снова ложился спать, ведь сам Герман учился во вторую смену. Даже если накануне они поссорились до крика, утром всё равно шли вместе, молча, дуясь и не глядя друг на друга. На главном перекрёстке Герман всегда нервно брал Якова за руку и переводил через дорогу. Перейдя, тут же отпускал — и они снова расходились, как чужие.
Иногда Герману хотелось его ударить — не просто толкнуть или отмахнуться, а именно врезать так, чтобы тот наконец замолчал, перестал спорить, перестал доводить до кипения каждым своим упрямым словом и взглядом. Яков умел выводить его из себя до предела: спокойно, демонстративно стоял на своём, игнорировал просьбы и угрозы, будто вообще не слышал, и этим специально поддевал, нажимал на самое больное. А иногда ночью, когда в доме становилось тихо, Герман лежал без сна и вдруг вспоминал всё по мелочам: как резко сказал, как толкнул, как сорвался на крик. Он поднимался, подходил к кровати брата и долго смотрел на его спящее лицо — такое беззащитное, тёплое, совсем другое, не имеющее ничего общего с тем упрямым Яковом, который сводил его с ума днём. И тогда приходило стыдное, тяжёлое чувство, от которого сжимало горло. Он ругал себя за каждое грубое слово, за каждую вспышку злости, клялся, что больше никогда не сорвётся, что будет терпеть, уступать, держать себя в руках. Но утро всегда ломало эти ночные обещания. Стоило Якову открыть глаза, заговорить, упрямо не согласиться с чем-то — и всё возвращалось на круги своя. Сонное, тихое ночное лицо исчезало, будто его и не было, и перед Германом снова стоял тот самый Яков: вредный, несговорчивый, цепкий, который нарочно испытывал его терпение. И злость поднималась снова — резкая, горячая, до дрожи в руках, до желания сорваться и наконец выплеснуть всё разом.
Даже когда они подросли, ссоры не исчезли. Просто мать начала реагировать иначе.
Она больше не кричала и не ругалась на всю квартиру. Теперь, стоило братьям сцепиться, она молча входила в комнату, опускалась прямо на пол — будто у неё просто не оставалось сил стоять — и начинала громко, даже кок-то по-детски плакать. Не демонстративно, не истерично, а так, как плачут от усталости и полного бессилия что-то изменить. И этого хватало. Братья замирали на полуслове. Герман и Яков, ещё мгновение назад готовые вцепиться друг другу в горло, мгновенно теряли весь запал. Они переглядывались — растерянно, виновато, и тут же бросались к ней, перебивая друг друга, пытаясь успокоить, поднять, увести с холодного пола, вытереть слёзы, сказать хоть что-то правильное. А за её спиной уже начинали шипеть друг на друга — коротко, зло, сквозь зубы:
— Это ты виноват…
— Да ты первый начал…
Но стоило матери всхлипнуть громче — и они снова стихали, как по команде. С детства они привыкли к мысли, что мать — женщина, а значит, слабая. Её нужно защищать. Она у них одна, отец ушёл, и теперь только они рядом. Значит, её надо беречь, чтобы она не болела и жила долго. И каждый раз, видя её слёзы, они кидались её успокаивать, обещая больше не ссориться и не драться. В конце концов эти странные методы сделали своё дело: братья действительно стали сдержаннее. Ссоры почти исчезли, а вместо них появилось то, что со стороны выглядело как крепкая, почти неразрывная связь. Герман был готов перегрызть горло любому, кто посмеет тронуть Якова. Яков, в свою очередь, постепенно оставил своё упрямство и начал прислушиваться к брату, негласно признавая в нём авторитет.
Когда Герману исполнилось тринадцать лет, в их жизни неожиданно вновь появился отец — тот самый, что когда-то ушёл из семьи. Вернулся он измученным, заметно постаревшим и раздавленным прожитыми годами. Мама молча выслушала его долгую исповедь, полную раскаяния и слёз, но принять обратно отказалась. Однако отец не сдавался. Он приходил снова и снова, умолял о прощении, пытался объяснить, как сильно изменился, но мама оставалась непреклонной. Случалось, он проводил всю ночь на холодных ступенях подъезда, так и не решаясь уйти. Казалось, он пустил здесь корни и готов был ждать хоть до самой смерти, лишь бы ему однажды открыли дверь. Причиной столь разительной перемены стали испытания, выпавшие на его долю. Женщина, ради которой он когда-то оставил семью, сначала разорила его, а затем бросила. Он лишился работы, постепенно скатился к самому дну и лишь тогда, как рассказывал позже сам, встретился с Богом. Кто-то привёл его в церковь, где он долго каялся, пытаясь искупить всё, что натворил. По документам он всё ещё оставался мужем матери своих сыновей. А раз Библия запрещает развод, рассуждал он, значит, ещё не всё потеряно. Если Бог не разорвал их союз, значит, есть Его воля на возвращение к жене и детям. А если Господь на его стороне, то и невозможное может стать возможным. С этой верой отец и переступил однажды порог прежнего дома, решив вымолить у семьи прощение.
Первым искренность его намерений почувствовал Герман. Именно он решился поговорить с отцом по-настоящему. Выслушав всю историю до конца, он без утайки пересказал её матери. Но мама по-прежнему стояла на своём. Тогда однажды, воспользовавшись её отсутствием, Герман пригласил отца домой и накормил горячими варениками. Когда вечером мама вернулась с работы, сын встретил её спокойным, но твёрдым голосом.
— Папа будет жить с нами.
Он сказал это без вызова, как человек, принявший решение. Мама всегда была женщиной справедливой, пусть и своеобразной. С раннего детства она внушала Герману, что он мужчина, и потому отвечает за свою семью. И теперь, услышав его слова, не стала спорить. Она уважила решение старшего сына и не прогнала отца своих детей. Поначалу родители жили в разных комнатах. Потом начали понемногу разговаривать — сначала по необходимости, затем всё чаще. Незаметно вернулся смех, совместные завтраки, прогулки, привычка выходить куда-нибудь вдвоём. Старые раны затягивались медленно, но неуклонно. Спустя год мама окончательно простила мужа, и семья вновь стала единой.
Но судьба решила испытать их ещё раз. Когда жизнь наконец вошла в спокойное русло, пришло письмо из Голландии. Дальний родственник мамы — троюродный дедушка Бернард — оказался смертельно болен. Заботиться о нём никто из родни не хотел. После недолгих обсуждений семья приняла непростое решение переехать в Амстердам.
Поселились они в большом старом особняке Бернарда. Мама полностью посвятила себя уходу за больным. Детей определили в школу, а отец занялся оформлением документов и всеми хозяйственными делами. Бернард был настолько стар и немощен, что напоминал высохшее дерево, давно утратившее жизнь, но почему-то всё ещё не рухнувшее на землю. Он почти не вставал с постели и давно лишился возможности говорить. Подагра искривила его суставы, превратив пальцы и колени в уродливые бугристые узлы. После последнего инсульта тело окончательно отказалось ему повиноваться. Он не мог даже повернуть голову, а вместе с речью утратил и последнюю возможность ворчать, проклинать судьбу, родственников и весь окружающий мир — занятие, которому, судя по рассказам, прежде посвящал немалую часть своей жизни.
Долгих два года мама терпеливо ухаживала за стариком, снося его бесконечные ночные крики, раздражённые стоны, капризы и вспышки недовольства по любому пустяку. При этом ей ни разу не пришло в голову, что за такую самоотверженность она вправе ждать награды. Более того, она не раз говорила сыновьям, что после смерти Бернарда они, вероятнее всего, вернутся в Красноярск. Остальные родственники не проявляли к старику ни малейшего интереса. Никто не хотел навещать медленно угасающего человека. Тем сильнее оказалось потрясение, когда после смерти Бернарда вскрылось завещание. Всё своё имущество он оставил родителям Германа. И лишь тогда выяснилось, каким огромным состоянием владел этот одинокий, скупой старик. Никто и представить не мог, что за внешностью дряхлого затворника скрывается человек с таким богатством. Так для простой семьи из Красноярска началась совершенно новая жизнь — спокойная, обеспеченная и лишённая постоянной борьбы за завтрашний день. Герман и Яков больше ни в чём не нуждались. Они блестяще окончили школу, затем университеты и сумели найти своё место в новой стране. Жизнь вдали от родины лишь сильнее сблизила братьев. Герман по-прежнему оставался человеком открытым, любил шумные вечеринки, красивых девушек и новые знакомства. Он нередко пытался устроить личную жизнь младшего брата, знакомя его со своими очаровательными подругами. Яков же почти не изменился. Всё такой же замкнутый, молчаливый и упрямый, он легко вступал в споры с кем угодно, кроме Германа. Старшему брату он доверял безоговорочно, редко возражал ему и внимательно прислушивался к каждому совету.
Когда Герману исполнилось тридцать лет, родители открыли миссионерский центр. Управление семейной сетью фитнес-клубов они полностью передали сыновьям, а сами посвятили себя помощи бедным, бездомным и людям, оказавшимся в самых тяжёлых жизненных обстоятельствах. Теперь они подолгу пропадали в разъездах, путешествуя по разным странам, и братья получили полную свободу распоряжаться собственной жизнью. Герман открыл кабинет психотерапевта в том же здании, где располагался главный фитнес-центр, и успешно совмещал обе работы. Яков после окончания университета неожиданно понял, что не хочет связывать свою жизнь ни с физикой, ни с математикой. Учиться ему было интересно, задачи увлекали, исследования захватывали воображение, но посвятить этому всю жизнь он так и не смог. Хуже всего было то, что никакой достойной замены он тоже не видел. Он жил без ясно очерченной цели, без мечты, без внутреннего стремления двигаться вперёд. Эта бесцветная апатия всё сильнее тревожила Германа, который уже не знал, чем расшевелить своего меланхоличного младшего брата. Якова ничто по-настоящему не увлекало. Впрочем, одно исключение всё же существовало. С самого детства он любил стихи. Поэзия была для него тем редким местом, где мысли наконец обретали порядок, а чувства — голос. Но Яков прекрасно понимал, что в современном мире это останется лишь любимым увлечением. Больших денег стихами не заработать. Впрочем, деньги его мало заботили. После того как родители полностью посвятили себя миссионерской деятельности, Яков занял должность главного управляющего семейным бизнесом. Материальное будущее было обеспечено, но ощущение внутренней пустоты от этого никуда не исчезало.
Так братья и жили — спокойно, размеренно и безбедно, распоряжаясь своим временем так, как считали нужным. Пока однажды всё не изменилось. В одном из ночных клубов Герман встретил девушку редкой красоты, свободно говорившую по-русски. Она представилась Лолой. И ещё до того, как спиртное окончательно развязало Герману язык и сделало вечер беззаботным, Лола с лёгкой улыбкой предложила ему воспользоваться её услугами фитнес-тренера.
— А я всё думал, где же я тебя видел, — прищёлкнул пальцами Герман. — Ты ведь та самая блогерша.
— Не сказать, что прямо знаменитая, но кое-что у меня всё-таки получается, — с нарочитой скромностью ответила Лола.
Герман даже не стал раздумывать. Он сразу протянул ей свою визитку и пригласил на следующий день в родительскую церковь, чтобы представить Якову, а заодно познакомить с русской общиной. Как ни крути, а порой каждому хочется хотя бы на несколько часов почувствовать себя так, словно он снова оказался дома. Русскоязычных общин в Амстердаме немало, и каждая по-своему стремится создать маленький островок родины посреди чужой страны. Хотя, приезжая потом в Россию, многие всем своим видом стараются показать, что уже давно стали иностранцами.
— Как тебе наша новая знакомая? — спросил Герман, когда после богослужения они ехали домой.
— Обычная, — равнодушно ответил Яков. — Такая же, как и все твои подружки.
— А что не так с моими подружками? — рассмеялся Герман.
— Вот именно, что с ними всё так. До такой степени всё правильно, что становится скучно.
— А тебе что нужно?
Яков вздохнул и откинул голову на спинку сиденья.
— Не знаю, — признался он. — Хочется, чтобы было хоть что-то не совсем правильное. Чтобы в этой идеальной жизни обнаружилась хотя бы одна трещина. А то от всех этих правильностей впору в воду броситься.
Герман хлопнул брата по плечу и, усмехнувшись, сказал, что тот уже с жиру бесится. Яков ничего не ответил, но по настоянию Германа всё же пригласил Лолу пару раз на свидание. После этих встреч он лишь окончательно убедился в правильности своего первого впечатления. Лола оказалась весьма заурядной и малоинтересной личностью. Именно так он и выразился, когда Герман поинтересовался, как прошло свидание.
— Она только и говорит, что о своём блоге и фитнесе, — недовольно пробурчал Яков. — Как сотрудник нашего фитнес-центра она просто идеальна. Но во всём остальном — самая обычная девушка с довольно банальными взглядами на жизнь.
— Не могу с тобой согласиться, — возразил Герман. — Лола с самого начала показалась мне человеком, которого не сразу разгадаешь. Есть в ней что-то такое... притягательное. Хотя бы то, как открыто она дала понять, что как мужчина я ей совершенно не интересен и между нами возможны только деловые отношения. Зато тобой она, похоже, заинтересовалась всерьёз. С чего бы это? Признаться, меня это даже заинтриговало.
— Тебя заинтриговало ущемлённое самолюбие.
— Может быть. А может, через пару дней ты и сам поймёшь, что наша блогерша не так проста, как кажется.
Герман словно в воду глядел. Уже через пару недель Яков сам признался ему, что, возможно, Лола совсем не такая, какой показалась ему при первой встрече.
— И что же заставило тебя изменить мнение? — с улыбкой спросил Герман.
— Даже не знаю, как объяснить... — ответил Яков после недолгой паузы. — Я был уверен, что её интересуют только фитнес и здоровый образ жизни. Таких людей здесь хватает. Но недавно она оставила комментарий под моим стихотворением на сайте. И, признаться, удивила меня.
— Чем именно?
— Тем, что ответила мне стихами.
— Даже так?
— Да. В тот же вечер я написал ей в личные сообщения. С тех пор мы почти каждый день обмениваемся стихами.
— И о чём вы пишете?
— Обо всём понемногу. О том, что видим вокруг. О том, что нас трогает. Иногда это всего несколько строк о погоде. Иногда — стихи о страхе перед будущим, о времени, о вере. В них Лола совсем другой человек. При встрече она кажется куда проще, словно намеренно прячет эту часть себя. Хотя, наверное, это естественно. Не каждому хочется открываться сразу.
Герман внимательно посмотрел на брата.
— Теперь мне и самому стало любопытно. Может, прочитаешь что-нибудь?
Яков усмехнулся.
— Я так и знал, что тебя заинтересует именно чужая переписка.
— Было бы странно, если бы не заинтересовала.
Яков достал телефон, несколько секунд молча листал сообщения, затем остановился.
— Вот. Вчера я отправил ей стихотворение о закате. Она почти сразу ответила своим — о рассвете.
— Почитай.
Яков устроился поудобнее в кресле, взглянул на светящийся экран и начал читать своё стихотворение об уходящем дне:


«Фуксиновые перья облаков
Рубиновое солнце обрамляют.
Царство вагуса и время снов
Во владения свои вступают.
Небо над водой растворяет свет,
Догорают искры суеты.
Не скользит по листьям ультрафиолет.
Затихают над каналами мосты.
Укорочены прохладные лучи,
В складках поднебесья утопая.
Замолкают в сумерках грачи,
Под ногами тени вырастают.
В каждом дне закат — напоминанье:
Всё когда-нибудь покроется забвеньем.
Растворит закат воспоминанья,
Покрывая смерть чужим рожденьем...»

Герман задумчиво поморщился, покачал головой и наконец произнёс:
— Как всегда, всё слишком замысловато и пессимистично. И что же ответила тебе наша блогерша?
Яков никак не отреагировал на замечание брата. Он лишь провёл пальцем по экрану и прочитал ответ Лолы:

«В начале творения предрешено;
Светило большое небу дано.
Каждый рассвет от начала времён
Был запланирован, был сотворён.
Зарево дня — пробуждение страсти.
Вся круговерть принимает участье,
Чтобы восхода огонь не погас.
Если мы живы, то это для нас —
Полосы красок, бликов сплетенье.
Это подарки Творца для творенья.
Тот, кто рисует на звёздном холсте,
В точности знает толк в красоте:
Ветер в листве, роса на тюльпанах,
Блёстки небес, синева океанов,
Дождь на песке, мелькание теней,
Свежесть на коже, краски мгновений,
Первый пух света на тёплых плечах,
Утренний бриз, растворённый в волосах...
Чудо-проект! А может ведь статься:
Все мы — детали одной декорации».

Герман приподнялся с места и, задумчиво подавшись вперед, оперся локтями о колени.
— Что ты думаешь? — спросил Яков.
— Красивые стихи, — ответил Герман. — Очень простые слова, а сколько в них света и движения. Никогда бы не подумал, что Лола именно так видит этот мир.
— Вот и я о том же. Судя по ее характеру, она вообще не похожа на человека, которому близка такая лирика. Слишком уж циничной кажется для подобных строк.
— Откуда тебе знать? — возразил Герман. — Может быть, девочка просто скрывает от окружающих свой хрупкий внутренний мир. В наше время не стоит выставлять истинные чувства напоказ. К тому же ты еще недостаточно хорошо ее знаешь, чтобы делать такие выводы.
— И что ты предлагаешь?
— Пригласи ее на свидание еще раз. Поговори спокойно, без рабочей суеты. Может быть, она вовсе не настолько поверхностная, какой кажется на первый взгляд.
— Думаешь? — с сомнением произнес Яков.
— Уверен. Вам просто нужно еще раз встретиться вне работы.
— Я подумаю.
— Только не тяни. А то я вступлю в игру, и тогда у тебя совсем не останется шансов.
— Ты же говорил, что она тебя отшила.
Герман расхохотался.
— Не дури, — сказал он. — Просто я не особенно старался ее заполучить. А теперь, после ее стихотворения, уже начал сомневаться. Как говорится, такая корова нужна самому. Будешь медлить — заберу ее себя, может быть даже для серьёзных намерений. А против меня у тебя шансов нет.
Яков с улыбкой посмотрел на озорное лицо брата и уже на пороге бросил через плечо:
— Только ты да я. Да свет дня пригож. А вообще и ты дерьмо, только я хорош.
— Вот сволочь!
Герман швырнул ему вслед карандаш, но Яков успел скрыться за дверью спальни. Карандаш с треском ударился о закрытую дверь, отскочил и залетел под диван.

Всю следующую неделю Яков не давал Герману покоя. Все началось уже в понедельник. Герман спокойно работал, когда телефон вдруг принялся разрываться от звонков брата. И ради чего? Чтобы выслушивать бесконечные жалобы на то, как Лола без стука ворвалась к нему в кабинет и принялась самым откровенным образом его соблазнять. Герману это даже показалось смешным. Видимо, девушке смертельно наскучила вся эта ваниль со стихами, и она решила действовать напрямую. Он не то чтобы одобрял подобное поведение Лолы, но, с другой стороны, прекрасно понимал: с Яковом, возможно, иначе и нельзя. Пока тот раскачается, можно успеть состариться. А потом начался и вовсе какой-то мрак. Яков сходил на дебаты по биологии, где Лола неожиданно выступила на стороне креационистов, — и словно потерял голову. Начал нести какой-то вздор о том, что существует другая Лола. Потом и вовсе признался, что влюбился в девушку, которая все это время писала ему стихи, и упорно отказывался верить, что это один и тот же человек.
Поначалу Германа вся эта история только забавляла. Ради смеха он даже предположил, что у Лолы, возможно, раздвоение личности. Но, вопреки ожиданиям, эта мысль Якова не отпугнула. Наоборот, будто еще сильнее подстегнула его. Таким взбудораженным Герман не видел брата уже очень давно. Поэтому он решил развить собственную шутку о безумии Лолы. Для него любые средства казались оправданными, лишь бы больше не видеть потухший взгляд Якова и его вечное вареное состояние. После тех самых дебатов в Якове наконец появилась хоть какая-то жизнь. Пусть странная, нервная, беспокойная, но все же жизнь. Не заметить эту перемену было невозможно.
Теперь Германа тревожило другое: он совершенно не понимал, сколько продлится это состояние и к чему оно в конце концов приведет. Но Герман всегда любил риск, поэтому решил помочь Якову разобраться во всей этой истории. Хотя лично для него с самого начала все выглядело достаточно очевидно. Лола оказалась превосходным стратегом. Она выбрала рискованную тактику, но, судя по всему, заранее просчитала каждый свой шаг. Действовала тихо, осторожно, исподволь сбивая Якова с толку и тем самым лишь сильнее разжигая его любопытство. Не случайно ведь она выбрала именно его, а не Германа. Герман был уверен: с ним подобные уловки не сработали бы. По-настоящему заинтересовать его до сих пор не удавалось ни одной женщине. Яков же всегда оставался мечтателем. Несмотря на всю беспорядочность своей прежней жизни, он так и не прослыл ни бабником, ни сердцеедом. Один только его холодный, отчужденный взгляд говорил сам за себя. Лола, по всей видимости, быстро поняла, что одним хорошеньким лицом и красивой фигурой Якова не покорить. Поэтому и затеяла всю эту игру. И, как выяснилось позже, не ошиблась ни в одном расчете. Яков увлекся ею всерьез. Каждый вечер они переписывались стихами, а днем вместе ходили обедать. Но чем дольше длилось это странное, трудно поддающееся определению общение, тем мрачнее становился Яков. В конце концов он вообще перестал спать по ночам. Теперь он бесцельно бродил по дому, по саду, по пустынным улицам, словно привидение, разыскивая что-то ведомое лишь ему одному. Под утро возвращался измученным и опустошенным. Добравшись до дома, молча падал на диван в гостиной и проваливался в тяжелый, почти мертвый сон. На работу он теперь приходил только после обеда и засиживался в кабинете до глубокой ночи. Отношений с Лолой Яков не разрывал, но перестал соглашаться на прогулки и совместные обеды. Герман все отчетливее видел, как брат угасает у него на глазах. В конце концов он не выдержал и решил сам понаблюдать за Лолой. Для этого он пригласил ее к себе домой под предлогом семейного ужина.
— Мама с папой возвращаются с Филиппин, — сказал он. — Обычно после их приезда мы собираемся всей семьей, ужинаем и подолгу разговариваем обо всем на свете.
— И ты хочешь, чтобы я тоже там была? — с сомнением спросила Лола.
— Вообще-то не я. Это Яков уже успел многое рассказать родителям о тебе. Теперь они сгорают от любопытства. Знаешь, еще никому не удавалось так вскружить голову нашему упрямцу. Так что моей семье очень хочется познакомиться с девушкой, которой это наконец удалось.
На лице Лолы мелькнула триумфальная улыбка. Наконец-то она дождалась этого момента, хотя с тех пор прошло и не так много времени — всего лишь полгода.
— О чём же мы будем говорить? — спросила Лола, откидывая тяжелые локоны за плечи как в каком-нибудь молодежном фильме.
Она всегда делала так, когда хотела выразить своё удовлетворение.
— Сложно предугадать. Папа обычно говорит очень мало, но его заинтересовали твои взгляды в области биологии. Он прочитал множество научных книг и, думаю, не откажется поговорить с тобой на разные темы такого рода. А мама у нас та ещё чудачка. Она может неожиданно завести разговор о чём угодно. Но если ты начнёшь говорить с ней о Боге или Священном Писании, точно не прогадаешь. Она стала очень набожной с тех пор, как папа вернулся в семью и привёл её к своей вере.
— То есть они будут меня экзаменовать? — с лёгким раздражением спросила Лола.
Герман прыснул.
— Что значит «экзаменовать»? Когда люди разговаривают на интересующие их темы, разве это можно назвать экзаменом? Разве тебе самой не хотелось бы обсудить то, в чём ты прекрасно разбираешься? Тем более с такими приятными собеседниками, как мои родители.
— Мне уже начинает не нравиться эта затея, — закатив глаза, пробормотала Лола.
Герман взял её за руку и, поймав её живой, чуть насмешливый взгляд, как можно искреннее произнёс:
— Я бы на твоём месте даже не раздумывая помчался на этот вечер. Ведь если парень хочет познакомить тебя с родителями, это уже о многом говорит. А если этот парень — Яков, то твои шансы на желаемый результат возрастают в разы. До этого дня ни я, ни Яков никогда не думали приглашать кого-то знакомиться с нашими родителями.
Лола поморщилась и, подозрительно прищурившись, спросила:
— А почему тогда ты приглашаешь меня на этот вечер, а не Яков?
— Ха! — насмешливо выдохнул Герман. — Ты что, не знаешь Якова? Он у нас вечно сомневается. Яков уже все уши мне прожужжал, рассказывая о том, что хочет познакомить тебя с родителями, но всё никак не решится. Боится, что тебя могут отпугнуть такие серьёзные намерения.
— А у него действительно на меня серьёзные планы?
— С девяностопроцентной вероятностью. А если ты ещё и понравишься нашим родителям, то дело будет решено. Поверь мне как брату: я его таким ещё никогда не видел.
— Как сказать… — Лола разочарованно отвела взгляд. — За все эти пять месяцев нашего знакомства он не приближается ко мне ближе, чем на вытянутую руку. Я даже в подростковом возрасте так себя не чувствовала. Мы как дети, честное слово: только переписываемся по вечерам, ловим приветливые взгляды на работе, иногда обедаем вместе. А как дело доходит до чего-то более серьёзного, Яков сразу отступает. Я уже начинаю подозревать, что у него не всё в порядке со здоровьем. Ты сам понимаешь, что я имею в виду.
Герман едва сдержал смех, но вместо этого с нарочитой серьёзностью ответил:
— Не глупи. Ты прекрасно знаешь, что это не так. Просто у него сейчас какой-то внутренний кризис. Он почему-то считает, что близость только всё портит — не даёт людям узнать друг друга по-настоящему. Вот и вся его теория.
— Звучит наивно, но в этом весь Яков. Ничего страшного. Мне даже начинает это нравиться.
— Вот и отлично. Так ты придёшь?
— Только если Яков сам лично меня пригласит.
— Пригласит. Не сомневайся.
Когда Герман давал Лоле это обещание, он даже представить себе не мог, какая буря ждёт его дома. Яков пришёл в ярость, едва узнав о его поступке.
— Кто тебя просил?! — метался он по комнате. — Я не хочу, чтобы она приходила! Я, может быть, вообще собираюсь с ней расстаться! Чего ты лезешь туда, куда тебя не просят?
Герман, развалившись на диване, самодовольно грыз большую круглую грушу.
— Я хочу сам лично понаблюдать за ней, — спокойно ответил Герман. — Хочу посмотреть, как она будет вести себя с нашими родителями. Хочу услышать, как она будет говорить о биологии и всяких там научных делишках.
— Тогда нужно было просто пригласить её на обед и задать все свои вопросы! — нарезая круги по комнате, возмущённо кричал Яков.
— Я пробовал. Не получается. Она каждый раз увиливает. Вздыхает, закатывает глаза и говорит, что всей этой мути ей хватает и в университете. Поэтому вежливо просит меня не надоедать ей. Но нашим родителям она такое сказать не посмеет. Вот мы и посмотрим, как она выкрутится.
— Как ты не понимаешь?! — не унимался Яков. — Я вообще не хочу, чтобы наши родители её видели, пока я сам во всём не разберусь. И вообще, что ты постоянно лезешь, даже не спросив меня?!
Герман приподнялся и сел на диване. Отбросив огрызок жёлтой груши и вытерев рот ладонью, он сурово прикрикнул на брата:
— Спокойно! Сядь и не мельтеши по комнате, а то у меня уже голова кругом от тебя.
Яков мгновенно пришёл в себя и, словно послушный мальчик, опустился в кресло, закрыв лицо ладонями.
— Значит, так, — серьёзным тоном продолжил Герман. — Во-первых, я не вмешивался. Это ты сам втянул меня во всё это против моей воли. А во-вторых, я тебе кто — мальчик на побегушках, чтобы выполнять все твои указания и капризы? Я сказал, что хочу сам лично понаблюдать за Лолой. Но не тогда, когда она стоит в спортивных лосинах и ведёт пилатес, а в серьёзной, непривычной для неё обстановке. И если я пригласил её от твоего имени, в этом нет ничего страшного. Ты сам меня втянул в эту игру. Если ты и дальше будешь страдать и бродить по ночам, как призрак, то ничего не добьёшься. Поэтому не заводись. Я тебе, между прочим, помогаю. А если тебе моя помощь не нужна, нечего было с самого начала меня о ней просить.
— Но ведь можно было бы как-то иначе… — уже тише произнёс Яков.
— Значит, нельзя было, — перебил его Герман. — Мне что, смотреть, как ты медленно сохнешь от тоски и голода? Перестань ныть и делай как я сказал. Я для тебя стараюсь.
— Понятно, — пробормотал Яков.
Герман сразу смягчился, будто вся предыдущая перепалка уже перестала его интересовать. Он снова откинулся на диван, устроился поудобнее и неторопливо взял из вазочки другую грушу. Несколько секунд в комнате царила тишина, нарушаемая только сочным хрустом.
— А теперь иди и пригласи Лолу на наш семейный ужин, — сказал он, пережёвывая очередной кусок. — Она сказала, что не придёт, если ты сам лично её не позовёшь.
Яков медленно поднял на него глаза. В его взгляде смешались раздражение, обида и бессилие перед братовой настойчивостью.  Герман даже не посмотрел в его сторону.
— Сам дерьмо, — спокойно бросил он, продолжая есть грушу.
Эта невозмутимость разозлила Якова ещё сильнее. Он несколько секунд стоял неподвижно, словно пытался сдержать вспышку, но потом резко махнул рукой и с досадой схватил вазочку с фруктами. В следующий момент она с грохотом перевернулась, и груши одна за другой покатились по полу.
— Идиот… — пробормотал Герман себе под нос, глядя вслед Якову, который уже выходил из комнаты.
Дверь с силой захлопнулась. Герман тяжело вздохнул, наклонился и поднял с пола одну из укатившихся груш.

Вечер состоялся в выходной день. Яков, скрипя зубами, всё же сделал так, как велел ему брат. После рабочего дня он сам подошёл к Лоле и с нарочитой, почти театральной торжественностью пригласил её на ужин в кругу семьи. Но даже тогда Лола не дала ему немедленного согласия. Она спокойно объяснила, что ей нужно сначала проверить своё расписание: вполне возможно, что все выходные у неё уже будут заняты. Для Якова это стало едва заметной надеждой — маленькой лазейкой, за которую он ухватился, понимая, что, возможно, у него ещё есть время подготовиться к неизбежному знакомству родителей с Лолой или вовсе каким-то образом его отсрочить. Однако в тот же вечер Лола сама позвонила ему и сообщила, что всё отменила и теперь непременно придёт на ужин. Её решение было простым и окончательным, без лишних объяснений и сомнений. Так последние надежды Якова отложить знакомство родителей с Лолой рухнули — рассыпались, как карточный домик. Он понял, что отступать больше некуда и ничего изменить уже невозможно. Ему оставалось лишь смириться с неизбежным, хотя где-то глубоко внутри всё ещё продолжала тлеть досада, а вместе с ней и раздражение на Германа, который так ловко подтолкнул его к этому шагу. Помимо Лолы, на вечер были приглашены пастор Вальдемар из их общины и его очаровательная жена Виктория. Их присутствие должно было придать встрече более спокойный и непринуждённый характер, хотя для Якова сам факт предстоящего знакомства родителей с Лолой уже казался достаточно серьёзным испытанием. Лола наотрез отказалась от предложения Германа и Якова встретить её на станции или приехать за ней на машине. Она не хотела создавать лишних хлопот и предпочла самостоятельно добраться до места. Попросив лишь сообщить ей точный адрес, она появилась у их дома ровно в шесть вечера и уверенно позвонила в дверь, словно для неё эта встреча была совершенно естественным и простым событием.
— А вот и наша долгожданная гостья! — воскликнул Герман. — Пунктуальная особа.
Яков вскочил с места и направился в прихожую. За те несколько секунд, что отделяли его от входной двери, он лихорадочно перебирал в голове способы избежать этой встречи. Каких только нелепых мыслей не промелькнуло у него за это короткое время! На мгновение ему даже пришло в голову схватить Лолу в охапку, затолкать в машину и умчаться куда-нибудь подальше от дома. А потом вернуться одному и сообщить семье с гостями, что Лоле внезапно стало плохо и пришлось срочно везти ее в больницу. Воображение услужливо подбрасывало одну нелепость за другой, но все они рассыпались так же быстро, как возникали. До двери Яков дошел, так и не придумав, как избежать этой встречи. Сквозь матовое стекло уже проступал женский силуэт. Как бы нелепо это ни выглядело, он продолжал надеяться, что в последнее мгновение всё каким-то чудом изменится и ему не придется весь вечер со стыдом отводить взгляд, когда Лола вновь примется без умолку рассказывать о фитнесе, правильном питании и своем любимом блоге. Будто во сне, он повернул ручку и открыл дверь. На пороге стояла Лола. Черное вечернее платье неожиданно шло ей гораздо больше, чем привычная спортивная одежда. Собранные на затылке волосы открывали тонкую шею, а в руках она бережно держала накрытый фольгой круглый пирог. Яков машинально поднял на нее глаза — и замер.
Это было то же лицо. Те же губы, тот же знакомый изгиб бровей. Но взгляд... Взгляд был другим. Мягким, немного смущенным, теплым. В нем не осталось ничего от той самоуверенной блогерши, которую он привык видеть. И Яков понял это раньше, чем успел хоть что-нибудь обдумать: перед ним стояла именно та девушка, с которой он гулял по парку.
— Это... ты? — растерянно пролепетал он.
— А ты ждал кого-то другого? — с нарочитой фамильярностью ответила Лола.
Яков застыл, словно пораженный молнией. Теперь у него не осталось ни малейших сомнений: перед ним стоял совершенно другой человек. И как бы старательно она ни воспроизводила привычные интонации, манеру речи и повадки Лолы, различие ощущалось слишком отчетливо. Он молча посторонился, пропуская девушку в дом. Лола вошла в гостиную и остановилась перед собравшимися. Все как один устремили на нее взгляды. Даже Герман на несколько секунд замер. Он еще никогда не видел Лолу такой. Без спортивной одежды, мячей и гантелей, ставших частью ее образа, она казалась удивительно нежной и женственной. Вечернее платье подчеркивало эту неожиданную перемену настолько сильно, что трудно было не залюбоваться ею. Яков подошел и встал рядом, чувствуя себя смущенным школьником.
Первым нарушил молчание отец.
— Что же ты, Яков? Представь нам свою подругу.
Яков неловко прокашлялся.
— Э-м-м... Это моя подруга Лола, о которой я вам уже много рассказывал. Лола, это мои родители, — он назвал их по именам, — а это пастор нашей общины Вальдемар и его жена Виктория. С ними ты, наверное, уже знакома.
— Очень приятно, — тихо произнесла Лола, одарив всех застенчивой улыбкой.
От внимательного взгляда Германа не укрылось, как вспыхнули румянцем ее щеки и едва заметно дрогнул голос. Похоже, их неутомимая блогерша и вправду волновалась. Раньше он за ней такого не замечал.
— Проходи, Лола, не стесняйся, — добродушно сказал Герман. — Яков, возьми у нее поднос. Что ты застыл?
— Что это у тебя? — с любопытством спросила хозяйка дома, подходя ближе.
Лола словно очнулась.
— Это десерт. Он еще теплый.
— Ты сама испекла? — удивилась Виктория.
Щеки Лолы снова вспыхнули. Опустив глаза, она негромко ответила:
— Да. Надеюсь, никто здесь не против сладкого?
Герман внимательно всматривался в Лолу, словно пытался поймать момент, когда маска хоть на секунду соскользнет с ее лица. Она смущалась, краснела, отвечала негромко и будто немного робела перед незнакомыми людьми. Всё это настолько не вязалось с той Лолой, которую он знал, что вызывало почти физическое ощущение неправильности. Но чем дольше он наблюдал за ней, тем сильнее росло другое чувство — растерянность. Если это была игра, то безупречная. Ни один жест не казался выученным, ни одна эмоция — нарочитой. Перед ним стояла девушка, которая не изображала скромность — она действительно была такой. И именно это начинало тревожить Германа куда сильнее любых фантастических объяснений.
— А я думал, ты у нас совсем не любишь сладкое, — произнес он, не сводя с нее взгляда.
Лола подняла на него глаза.
— Что ты такое говоришь? Неужели ты думаешь, что я всю жизнь только и делаю, что сжигаю калории? Бывают дни, когда и я позволяю себе немного лишнего.
— Вот и правильно, — улыбнулась хозяйка дома, мягко беря ее под руку. — Пойдем, детка, поможешь мне на кухне.
Виктория тут же вызвалась помочь, и женщины скрылись на кухне. Едва они отошли, Герман незаметно ткнул Якова локтем.
— Что это с ней? — тихо спросил он.
— Это та самая, о которой я тебе говорил, — почти шепотом ответил Яков. — Теперь ты понимаешь, что я ничего не выдумал?
— Не сходи с ума. Не думаешь же ты всерьез, что в ней живут две личности?
— Если бы ты сам не заговорил об этом раньше, мне бы подобное и в голову не пришло.
— Хорошая девушка, — довольно заметил отец.
Братья сразу умолкли.
— По одному взгляду видно, что она скромная и застенчивая. Таких сейчас редко встретишь, — с одобрением произнес Вальдемар.
Герман и Яков переглянулись. Отец же мечтательно добавил:
— Я всегда представлял, что однажды в нашу семью войдет именно такая девушка.
— Еще рано об этом говорить, — смущенно пробормотал Яков. — Мы пока просто друзья...
Герман едва заметно покачал головой. Еще минуту назад растерянность Якова казалась ему следствием богатого воображения, но теперь она уже не выглядела ни смешной, ни надуманной. Он перевел взгляд на кухню. Сквозь широкий дверной проем хорошо было видно Лолу. Поверх черного вечернего платья она уже успела повязать пестрый передник и теперь уверенно нарезала овощи тонкими ломтиками. Между делом она о чем-то негромко разговаривала с матерью и Викторией, время от времени улыбалась, внимательно слушала их и охотно подхватывала разговор. Казалось, ей вовсе не приходилось подстраиваться под эту обстановку — она держалась спокойно и естественно, словно давно знала этих женщин. Герман нахмурился. Что-то в этой картине упрямо не складывалось. Слишком уж разительно отличалась эта Лола от той самоуверенной девушки, которую он видел прежде. Неужели Яков действительно не ошибся? Неужели тогда, в парке, он встретил не плод собственного воображения, а совсем другого человека? Сам не отдавая себе отчета, Герман пересек гостиную и остановился у входа на кухню. Обычно он старался держаться подальше от женских разговоров. Стоило женщинам собраться вместе, как беседа почти неизменно переходила с рецептов на диеты, потом — на уход за волосами, домашние хлопоты, рабочие истории или семейные заботы. Одним словом — бесконечная болтовня обо всем подряд. Он почти не сомневался, что и Лола быстро вернется к привычной роли. Сейчас начнет рассказывать о правильном питании, объяснит матери, почему вредно есть после шести, сколько воды необходимо выпивать за день, как нужно спать, чтобы не болела спина, и непременно объявит сахар главным врагом человечества. Он даже поймал себя на том, что мысленно ждет именно этого. Но разговор, который неторопливо тек между женщинами, разрушал его ожидания одно за другим. С каждой минутой Герман всё отчетливее понимал: перед ним не просто девушка, старательно разыгрывающая чужую роль. Если это и было притворство, то настолько безупречное, что в нем не удавалось найти ни единой трещины. И впервые за всё это время Герман всерьез допустил мысль, что объяснение, которое предлагал Яков, может оказаться не таким уж невозможным.
— Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем, — наизусть процитировала мама строки из Библии.
— Да, вы правы. Именно этот стих я и имела в виду, — оживленно ответила Лола.
— И почему тебя так трогает именно он? — поинтересовалась Виктория, стряхивая с овощей капли воды.
Лола крепче сжала в левой руке нож. Ее пальцы продолжали уверенно и ловко крошить овощи, но голос вдруг стал задумчивым, с едва уловимой грустью.
— Потому что, когда мы причиняем кому-то зло, мы потом не удивляемся, если однажды с нами поступят так же, — тихо произнесла она. — Мы словно заранее готовы к последствиям. Даже не отдавая себе в этом отчета, будто ждем расплаты за содеянное. А если она не приходит, то сами, порой бессознательно, находим способ наказать себя.
Она на мгновение умолкла, продолжая мерно стучать ножом по разделочной доске.
— Но когда мы делаем людям добро, а жизнь раз за разом отворачивается от нас, когда вместо благодарности нас начинают использовать, тогда постепенно исчезает всякое желание делать что-то хорошее. Куда проще ожесточиться и стать такими же, как все. Мне кажется, именно это и есть та слабость, о которой говорится в этом стихе. Когда смотришь, как люди, творящие зло, живут в достатке и, кажется, преуспевают во всем, невольно начинаешь терять смысл в том, чтобы верить в Бога и ждать от Него помощи. Тогда могут прийти мысли, что, возможно, Его и вовсе нет. Но вся сила этого стиха — в последних словах: мы пожнем. Только бы самим не ослабеть. Иногда кажется, что время наших испытаний бесконечно, но мы должны смотреть дальше сегодняшнего дня — с надеждой на то, чем всё закончится. Рано или поздно Бог явит Свою верность, и тот, кто продолжал сеять добро, несмотря на мрак вокруг, непременно получит свою награду. Ведь вы сами говорите, что Бог верен и всегда исполняет Свои обещания. Всё, что Он начал, Он доведет до конца. И если мы действительно будем в это верить, у нас хватит сил жить не так, как живет большинство людей в этом мире.
Лола умолкла, продолжая размеренно постукивать ножом по разделочной доске. На кухне повисла тишина. Мама и Виктория едва заметно переглянулись. Герман заметил, как у матери заблестели глаза, а на ресницах начали проступать слезы. Видимо, слова Лолы невольно коснулись чего-то очень личного, напомнив о тех непростых испытаниях, через которые ей когда-то довелось пройти и которые она смогла выдержать, сохранив верность Богу. Нужно было срочно что-нибудь сказать, пока мама окончательно не расплакалась.
Первой нарушила молчание Виктория. Подойдя к Лоле, она восхищенно воскликнула:
— Поразительно! Ты меня просто удивляешь. Где ты всему этому научилась?
Лола смущенно покачала головой.
— Моя бабушка учила меня готовить еще с детства. Она сама резала овощи так ловко, что даже лезвия ножа не было видно.
— Нет, я не об этом! — рассмеялась Виктория. — Хотя режешь ты и правда мастерски. Я спрашиваю: кто научил тебя читать Библию? Даже проповеди моего мужа не трогают меня так глубоко, как сейчас тронули твои слова.
— И самое удивительное — сколько искренности во всем, что ты говоришь, — тихо добавила мама, украдкой смахнув слезу. — Чувствуется, что ты не просто прочитала эти слова, а глубоко прожила их.
Лола наконец закончила нарезать овощи и повернулась к женщинам.
— Наверное, это прозвучит как повтор, но и этому меня научила бабушка. Она была глубоко верующим человеком и научила меня читать Библию не только глазами, но и сердцем. Именно она говорила, что делать добро далеко не всегда разумно с человеческой точки зрения. Но человек должен прислушиваться к своей совести, потому что именно через нее нас направляет Высший Разум.
— Какая удивительная девушка, — не сводя с нее восхищенного взгляда, произнесла Виктория. — Жаль, что ты не встретилась нашему сыну.
— Что ты такое говоришь? — рассмеялась мама. — Герман рассказывал, что у них с Яковом всё серьезно. Кстати, а вот и сам Герман.
Герман, застывший в дверном проеме словно мраморное изваяние, не мог пошевелиться. Он будто даже не слышал, как мама несколько раз окликнула его.
— Да что с этим парнем сегодня такое? — с легким возмущением сказала она. — Ладно, и без него справимся. Виктория, возьми, пожалуйста, вот эти тарелки. Лола, положи губку на место. Я потом сама всё уберу.
Когда мама и Виктория вышли из кухни, Герман подошел к Лоле и, расплывшись в нарочито заговорщической улыбке, тихо прошептал ей на ухо:
— Отлично подготовилась. Смотрю, ты учла все мои рекомендации. Можешь не сомневаться — маме ты точно понравилась.
Лола неторопливо подняла на него глаза. Их взгляды встретились всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Герман вдруг почувствовал, что своими словами переступил незримую черту. В ее глазах промелькнули удивление, разочарование и сдержанное негодование, — словно в один миг рухнуло доверие, которое между ними только начинало возникать. Она молчала. И именно этого молчания Герман выдержать не смог: он первым отвел взгляд.
Наконец наступило долгожданное время ужина. Все расселись за столом. Виктория зажгла свечи, и, склонив головы, присутствующие прочли благодарственную молитву.
Герман украдкой приоткрыл глаза и посмотрел на Лолу. «Сидит такая набожная, будто и правда молится...» — по привычке усмехнулся он про себя. Но уже в следующую секунду улыбка исчезла сама собой. Лола не играла в благочестие. Она молилась — просто, искренне и настолько естественно, что сама мысль о притворстве показалась ему мелкой и несправедливой.
Как только прозвучало долгожданное «Аминь», все с заметным оживлением потянулись к блюдам. Герман всегда любил семейные ужины. Не столько из-за еды, сколько из-за той удивительно легкой атмосферы, которая неизменно собиралась за этим столом. Несмотря на глубокую веру, родители никогда не превращали ее в повод поучать других или изображать из себя людей, стоящих на ступень выше остальных.
Мама, как и прежде, то и дело отпускала безобидные колкости в адрес папы. Тот привычно хмурил брови, принимался для порядка ее отчитывать, но уже через мгновение сам не выдерживал и улыбался. Их маленькая словесная перепалка давно стала частью семейного ритуала, который каждый раз повторялся по одному и тому же сценарию, но почему-то никогда не надоедал. Они оставались удивительно простыми людьми. Их вера не давила на окружающих и не требовала постоянных разговоров о собственной праведности. С ними было легко — можно было смеяться, спорить, подшучивать друг над другом и не бояться сказать лишнее. Поэтому Герман был уверен: даже окажись Лола самой обычной блогершей, которая без конца рассуждает о правильном питании, тренировках и здоровом образе жизни, родители все равно приняли бы ее тепло. Возможно, мама не стала бы с таким восторгом намекать Якову на скорую свадьбу, но уж точно не отвернулась бы от девушки только потому, что та оказалась не похожей на них. Однако после разговора на кухне всё изменилось. Было видно невооруженным глазом: мама Лолой искренне очаровалась. Теперь она наверняка будет исподволь подталкивать Якова не затягивать со свадьбой. Впрочем, зная брата, Герман лишь мысленно усмехнулся. Якова не так-то просто было склонить к чему бы то ни было. Разве что отец скажет свое веское слово. Вот к его мнению Яков всегда прислушивался особенно внимательно.
Пока Герман размышлял, папа незаметно перевел разговор на Лолу. Сначала они обсуждали древние захоронения, затем почему-то перешли к первобытным людям, а от них — к озоновому слою. Герман исподволь наблюдал за девушкой. Ни жестом, ни взглядом она не выдавала ни скуки, ни желания поскорее сменить тему. Напротив, говорила увлеченно, с живым интересом, словно речь шла о предмете, который был ей по-настоящему дорог.
— То есть ты считаешь, что из-за того, что климат в первые времена существования Земли разительно отличался от нынешнего, и люди, и растения были совсем другими? — спросил папа, принимаясь за молодую картошку.
— Думаю, да, — кивнула Лола. — Меня всегда удивляло, что ученые почти не обращают внимания на слова, записанные в первых главах книги Бытия. А ведь практически каждое из них можно рассматривать как отправную точку для научного исследования.
— Например? — с интересом спросил пастор Вальдемар.
— Например, антропологи и сегодня находят останки людей, чей рост значительно превосходил современный. Или вспомните виноградную кисть, принесенную из долины Есхол. Разве это не может говорить о том, что и растительный мир тогда был совсем другим?
Папа ненадолго задумался.
— Хорошо, допустим. Но что, по-твоему, могло создать такие условия?
— Мне кажется, многое зависело от атмосферы. Если концентрация кислорода была значительно выше...
— Подожди, — мягко перебил Вальдемар. — Даже если кислорода в воздухе было больше, организм ведь не сможет бесконечно его усваивать. Газообмен происходит благодаря гемоглобину в эритроцитах. Красные кровяные тельца все равно свяжут лишь определенное количество кислорода.
Лола с улыбкой кивнула.
— Да, это совершенно верно. Но есть один нюанс. При повышенном атмосферном давлении кислород начинает гораздо активнее растворяться непосредственно в плазме крови и проникать в ткани.
Папа даже отложил вилку.
— Подожди... То есть он способен переноситься не только гемоглобином?
— Именно. Поэтому и существуют барокамеры. Наверняка вы о них слышали. В них создают повышенное давление при высокой концентрации кислорода. Благодаря этому ткани насыщаются кислородом гораздо интенсивнее, и восстановительные процессы идут значительно быстрее.
— Точно! — оживилась Виктория. — Одна моя знакомая ходит в очень дорогой центр, где используют такие кислородные камеры. Она рассказывала, что даже глубокие раны там заживают в несколько раз быстрее.
— Да, именно поэтому мне кажется, что подобные условия могли серьезно влиять и на живые организмы, — продолжила Лола. — Селекционеры и ботаники давно отмечали, что при повышенном давлении и высокой концентрации кислорода растения способны достигать гораздо больших размеров. Даже томаты могут вырастать значительных размеров.
Виктория задумчиво покачала головой.
— Тогда получается, что в начале творения условия на Земле действительно могли быть совсем другими. Даже слова о Всемирном потопе: «разверзлись все источники великой бездны» — могут косвенно указывать на то, что прежде Землю окружала особая оболочка — та самая «твердь», о которой говорится в первой главе книги Бытия.
— Я тоже часто об этом думаю, — тихо сказала Лола. — Мне всегда хотелось понять, какой на самом деле была Земля в начале творения. И чем больше я изучаю этот вопрос, тем сильнее убеждаюсь, что такая продуманная система, как наша Вселенная или даже человеческий глаз, не могли возникнуть из череды случайностей. Всё слишком тонко и слишком сложно устроено.
Папа промокнул губы салфеткой и тепло посмотрел на Лолу.
— Я с вами абсолютно согласен. В конце концов, даже смешно, что люди отказываются верить в Создателя, когда вокруг столько свидетельств Его замысла. И знаешь... мне очень приятно с тобой говорить. Ты удивительно интеллигентная девушка и замечательный собеседник. Даже не верится, что в таком юном возрасте тебя интересуют такие вещи.
Лола смущенно улыбнулась.
— Биология увлекала меня еще со школьной скамьи.
— Мы очень рады, что ты сегодня к нам пришла, — ласково сказала мама. — По-моему, еще никогда наши семейные вечера не были такими интересными.
— Это правда, — поддержала Виктория. — У тебя талант не только к биологии. Ты умеешь создавать вокруг себя особую атмосферу.
Заметив, как Лола сконфузилась и залилась румянцем, Яков поспешил перевести разговор в другое русло.
— Как насчет десерта? — бодро произнес он. — Я видел, что Лола принесла кое-что особенное.
Мама всплеснула руками и сокрушенно охнула, вспомнив, что совсем забыла про десерт. Лола тут же предложила помочь. Как только они вышли на кухню, Яков наклонился к Герману и поспешно прошептал:
— Сделай так, чтобы мы с ней остались наедине.
— Закатай губу обратно — прохрипел Герман. — Может, вам еще красную дорожку до спальни постелить в родительском доме?
— Дурак. Не о том речь. Мне поговорить с ней нужно.
— А как ты с ней познакомился, Яков? — вмешался в братское перешептывание Вальдемар.
Яков выпрямился и растерянно заморгал.
— А мы… — снова начал он мямлить. — Мы познакомились, когда… Точнее, мы уже знали друг друга, а потом…
Германа уже начинала раздражать его рассеянность. Точь-в-точь первоклассник у школьной доски. Он незаметно пнул Якова под столом и решительно перехватил разговор:
— Так ведь в вашей церкви они и познакомились. Я пригласил Лолу на богослужение, и там они с Яковом впервые встретились.
— А ты как с ней познакомился? — спросил Вальдемар, переводя взгляд на Германа.
Герман едва заметно замялся. Сейчас было бы крайне неуместно сказать, что впервые они встретились в ночном клубе. Однако, быстро сообразив, он нашел ответ, который нельзя было назвать откровенной ложью.
— Она предложила свои услуги тренера по пилатесу и йоге. Лола — довольно известный среди молодежи спортивный блогер, поэтому сотрудничество с ней стало бы отличной рекламой для нашего фитнес-центра. Вот почему я, не раздумывая, взял ее на работу.
— Нужно было познакомить ее с нашим сыном, — весело пошутил Вальдемар.
— Я тоже об этом подумала, — рассмеялась Виктория.
Герман заметил, как Яков недовольно нахмурился. Впервые он увидел на лице брата едва уловимый, но вполне настоящий укол ревности. И в эту самую минуту мама опустила на стол большой шоколадный пирог с глянцевой поверхностью. Со всех сторон раздались восторженные возгласы, а папа с Германом даже зааплодировали.
— Это же брауни! — вскликнула Виктория. — Неужели сама испекла?
Лола по очереди подавала всем десертные блюдца.
— Да, — просияв улыбкой, ответила она. — Но это не так сложно, как кажется.
— Тоже бабушка тебя этому научила? — не унималась Виктория.
— Нет. Это я подсмотрела в поваренной книге.
Герман украдкой покосился на Якова. Тот сидел бледный как полотно.
— Выпей что-нибудь, — пробурчал Герман, не сводя с брата глаз. — А то сидишь как мумия. Смотреть страшно.
— Она что-то рассказывала о бабушке, — едва шевеля губами, пролепетал Яков. — Это точно она...
— Успокойся. Лучше съешь брауни.
— Эй, вы там, на Камчатке! — задорно окликнула сыновей мама. — Что притихли, как мыши? Будете хлопать глазами — останетесь без сладкого.
И снова загремела посуда, посыпались восторженные возгласы. Лола охотно поделилась рецептом, а мама, не поленившись, старательно записала его в свой блокнот. Мужчины за обе щеки уплетали шоколадный пирог и наперебой просили добавки. За весь ужин Якову удалось лишь несколько раз встретиться взглядом с Лолой. Она словно боялась смотреть на него. Герман тоже это заметил. Стоило Лоле столкнуться с настойчивым взглядом Якова, как она тотчас опускала ресницы. Но даже в этих мимолетных пересечениях взглядов Герман успел разглядеть глубокую нежность и искреннюю привязанность. Вместе с тем его профессиональный опыт подсказывал и другое: где-то в глубине ее глаз прятались раскаяние и мучительное чувство вины. Еще час назад Герман убеждал себя, что Лола лишь искусно играет роль. Теперь же эта мысль казалась ему почти нелепой. И как бы странно это ни звучало, он неожиданно сам начал всерьез возвращаться к собственной гипотезе о диссоциативном расстройстве личности. Когда-то он придумал ее скорее в шутку, просто чтобы хоть как-то объяснить безрассудное упрямство младшего брата. Но сейчас чем дольше он наблюдал за Лолой, тем сильнее убеждался: перед ним совершенно другой человек. На мгновение Герману даже пришла в голову нелепая мысль: а вдруг существует сестра-близнец, о которой Лола почему-то никогда не рассказывала? Эта догадка была почти фантастической, но почему-то казалась не менее правдоподобной, чем все остальные объяснения. А если эта тихая, скромная, немного запуганная девушка действительно будто бы заперта внутри той Лолы, которую все знают, можно ли хоть как-то помочь ей освободиться? Возможно ли вернуть ей право быть собой? Ведь именно в эту девушку Яков был влюблен без памяти. От подобных догадок происходящее становилось еще трагичнее. Герман не мог припомнить, чтобы брат хоть раз в жизни любил кого-то с такой силой. Ему даже не хотелось представлять, что станет с Яковом, если он потеряет ту, без которой уже, кажется, не мыслил своей жизни. Герман слишком хорошо знал брата, чтобы относиться к этому легкомысленно. За внешним упрямством Якова всегда скрывалась удивительная способность любить до самоотречения. И если он действительно привязался к Лоле так сильно, как это выглядело со стороны, подобная потеря могла оставить слишком глубокий след. А Герман с детства привык чувствовать ответственность за младшего брата. Ему всегда хотелось хоть немного облегчить ему жизнь, уберечь от ударов, которые еще можно было предотвратить. Но стоило эмоциям немного улечься, как неизбежно просыпался профессиональный интерес. Чем дольше Герман наблюдал за Лолой, тем отчетливее понимал: происходящее совершенно не укладывается в привычные психологические схемы. Он перебирал в памяти всё, что когда-либо читал о диссоциативных состояниях, снова и снова мысленно сопоставляя факты. Если его догадка действительно окажется верной, это будет случай, с которым он прежде никогда не сталкивался. Подобное не просто заинтересовало бы любого практикующего психотерапевта — ради возможности разобраться в таком феномене многие ученые отдали бы годы исследований. От этой мысли Герман невольно усмехнулся. Воображение тут же, будто само собой, нарисовало газетные статьи, научные конференции и восторженные отзывы коллег. «Ну да, — мысленно одернул он себя, — только Нобелевской премии мне сейчас и не хватает». Он едва заметно покачал головой, отгоняя собственные фантазии, и снова посмотрел на Якова.
Пока Герман перебирал в памяти всевозможные научные теории и случаи из книг, Яков успел несколько раз наступить ему под столом на ногу. Герман был настолько поглощен своими мыслями, что не сразу это почувствовал. Подняв глаза, он увидел, что брат готов прожечь в нем дыру взглядом. Столько требовательного нетерпения было в этом молчаливом взгляде. Герман мгновенно опомнился. Он взглянул на часы. Вечер подходил к концу, а позволит ли Лола хотя бы проводить себя до станции — оставалось большой загадкой. Она порой бывала такой же непреклонной и упрямой, как сам Яков. Герман поднялся из-за стола и принялся собирать грязные тарелки.
— Что ты делаешь? — всполошилась мама. — Оставь, я потом всё уберу. Давайте лучше пройдем к камину, а я сейчас сварю кофе.
— Не беспокойся, мама, — мягко остановил ее Герман. — Ты и так сегодня столько трудилась. Ужин был великолепным. Теперь отдыхай, а с посудой мы сами справимся.
Мама и Виктория для приличия немного посопротивлялись, но потом всё же смиренно прошли вглубь гостиной и устроились на мягком диване. Герман, Лола и Яков быстро собрали грязные тарелки и сложили их высокой стопкой на кухне. Когда на столе не осталось ничего, кроме подсвечника и кружевной салфетки, Герман вошел на кухню, поставил на поднос кофейник, крохотные белые чашки и блюдо с халвой, после чего с самым простодушным видом заявил:
— Вы ведь сами справитесь с посудой? Спасибо большое. Яков, подай Лоле фартук.
Лола уже стояла к ним спиной. В отличие от Якова, она даже не подумала спорить. Словно вымыть посуду в гостях было для нее совершенно обычным делом. Яков растерянно оглядел кухню, потом посмотрел на огромную стопку тарелок и вопросительно уставился на Германа. Казалось, он искренне пытался понять, с какой стати именно им выпала эта почетная обязанность. Лишь переведя взгляд на Лолу, он наконец уловил нехитрый замысел брата. Герман едва слышно вздохнул. Иногда сообразительность Якова приходилось ждать чуть дольше, чем хотелось.
— У вас полчаса, — шепнул он брату. — Потом мама начнет звать вас обратно.
Яков кивнул в ответ, и Герман поспешно вышел из кухни, успев лишь всучить брату передник.
Оставшись с Лолой наедине, Яков сразу почувствовал себя неуклюжим, неповоротливым и почему-то ужасно грузным. Тяжело сглотнув, он подошёл к девушке и, прежде чем она успела обернуться, осторожно накинул ей на плечи фартук.
— Спасибо, — сказала она, не прекращая греметь тарелками.
Яков неловко принялся искать по бокам тонкие завязки, несколько раз невольно коснувшись её талии. Лола едва заметно отступила и, не выпуская из мокрых рук полотенце, ловко завязала узел за спиной.
— Тебе тоже не помешал бы передник, — бросила она через плечо. — А то запачкаешь рубашку.
Яков что-то невнятно пробормотал, посторонился и торопливо принялся рыться в шкафах. Наконец среди кухонной утвари нашёл старый, выцветший передник и поспешно надел его. Теперь они стояли рядом, перебирая посуду и время от времени случайно касаясь друг друга локтями. Яков счищал с тарелок остатки еды, а Лола аккуратно расставляла всё в посудомоечной машине. Время неслось с бешенной скоростью. Якову казалось, будто секундная стрелка настенных часов отбивает каждый удар прямо у него в висках. Нужно было что-то делать. Заговорить. О чём-нибудь спросить. Сделать комплимент. Но он словно разучился всему этому. Мысли вспыхивали одна за другой, однако каждая казалась настолько нелепой, что он безжалостно обрывал её ещё до того, как она успевала оформиться в слова. Он так сердился на собственную нерешительность, что готов был хорошенько встряхнуть самого себя. Минуты проходили одна за другой, а они всё так же молча возились с посудой. Первой нарушила тишину Лола.
— Твои родители очень милые люди.
— Уверен, ты им тоже очень понравилась, — с облегчением подхватил разговор Яков. — Вообще мама ко всем относится тепло, но о тебе у неё сложилось совершенно особое мнение.
Лола промолчала. Яков уже испугался, что пауза снова затянется и разговор окончательно оборвётся.
— И ещё... хотел сказать, что ты сегодня потрясающе выглядишь. Тебе очень идёт это платье.
— Спасибо. Не так уж часто находится повод надеть что-то подобное. Голландские женщины ведь не слишком любят наряжаться, правда?
— Это правда. Зато славянских женщин всегда можно узнать в толпе. Если они и не выглядят как модели с подиума, то всё равно почти всегда ухожены, опрятны и умеют красиво себя подать.
— Ты, наверное, скучаешь по родине?
— Не совсем, — задумчиво ответил Яков. — Иногда вспоминаю, как мы жили в Красноярске. Здесь нам живётся гораздо легче. Но всё равно временами тянет к своим. Думаю, не я один это чувствую. Кровь всё-таки обладает удивительной силой. Поэтому нас снова и снова влечёт к людям своего круга, даже если где-то в глубине души мы порой осуждаем особенности собственного народа.
— В этом я с тобой согласна. Признаться, я немного волновалась, когда сюда шла, и долго сомневалась, стоит ли вообще приходить. А сейчас очень рада, что ты меня пригласил. Давно я не чувствовала себя настолько уютно. Кажется, я уже начала забывать, какой должна быть настоящая семья.
— А у вас дома таких вечеров не бывает? — осторожно спросил Яков.
Лола выпрямилась и на несколько секунд задумчиво посмотрела на свои руки.
— Нет. — тихо ответила она, будто только сейчас вспомнив, что никогда ему этого не рассказывала. — Не знаю, говорила ли я тебе... У нас случилось большое горе. Моего отчима насмерть сбила машина. С тех пор в доме стало очень тихо. Слишком тихо.
— Прости. Я не знал, — искренне произнёс Яков. — Ты мне никогда об этом не рассказывала.
— Я стараюсь не говорить о таких вещах.
— Я заметил. Обычно ты выглядишь весёлой, беззаботной. Глядя на тебя, трудно представить, что внутри может жить такая боль.
— Что ты, — покачала головой Лола. — Первое время было тяжело. Но уже стало легче.
Яков подал ей очередную тарелку и, слегка наклонившись ближе, почти шёпотом произнёс:
— Зачем ты прячешь свою боль за этой улыбкой? Сейчас... именно сейчас ты кажешься мне настоящей.
Лола неторопливо повернулась к нему, но глаз так и не подняла.
— А разве мы с тобой настолько близки, чтобы я могла показывать тебе своё настоящее лицо? — спросила она осторожно.
Почувствовав её дыхание совсем рядом, Яков на мгновение растерялся. Но почти сразу овладел собой и спокойно ответил:
— Думаю, мы уже достаточно близки, чтобы хотя бы не притворяться друг перед другом.
Он решительно наклонился к её губам. Но Лола отвернулась и встала к нему спиной.
— Хочешь, чтобы я снова, как тогда, упала в обморок? И что тогда скажут твои родители?
Яков легко коснулся губами её макушки и горячо прошептал:
— Почему ты не можешь быть такой, как теперь... всегда?
— Я такая и есть, — стараясь сохранить твёрдость в голосе, ответила Лола.
— Нет. Это неправда. И ты сама это знаешь. Скажи мне, что происходит? Только, пожалуйста, скажи правду.
Лола наклонилась, торопливо захлопнула дверцу посудомоечной машины, затем мягко высвободилась из его объятий и начала снимать фартук.
— Подожди, — почти умоляюще произнёс Яков, удержав её за локоть. — Ты не можешь вот так уйти.
— А я и не ухожу, — спокойно ответила Лола, осторожно высвободив руку.
— Тогда куда ты идёшь?
— В гостиную. Мне сейчас очень хочется выпить чаю.
Яков суетливо открыл нижний шкаф, где аккуратными рядами стояли коробки с разными сортами чая.
— Какой предпочитаешь?
— Ромашковый.
В памяти Якова всплыли их немногочисленные встречи с Лолой. Почти на каждом свидании она заказывала имбирный чай. О его пользе она не раз рассказывала и в своём блоге. Поэтому её просьба застала Якова врасплох.
— Ромашковый? — переспросил он. — Я думал, ты пьёшь только чай с имбирём.
Лола нервно смяла в руках кухонное полотенце.
— Не всегда. Иногда по вечерам мне хочется расслабиться... — Она запнулась, словно сказала больше, чем собиралась. — Я пойду. Сделай мне, пожалуйста, чаю.
С этими словами она поспешно выскользнула из кухни. Оставшись один, Яков с трудом удержался, чтобы не ударить кулаком по разделочному столу. Он понимал, что сегодня упустил свой шанс. Теперь неизвестно, сколько ещё придётся ждать, прежде чем снова останется с Лолой наедине и сможет узнать правду. Несколько раз глубоко вдохнув, он взял себя в руки, заварил чай и вернулся в гостиную.
— Ромашковый чай, — сказал Яков, протягивая Лоле дымящуюся чашку.
Герман перехватил его полный отчаяния взгляд и вопросительно посмотрел на брата. Яков едва заметно покачал головой. Этого оказалось достаточно. Герман перевёл взгляд на Лолу. Она сидела у камина, поджав под себя ноги. Вся её поза выдавала внутреннее напряжение, хотя на лице по-прежнему держалась приветливая улыбка. Она отвечала на вопросы, смеялась над чужими шутками, поддерживала разговор, но пальцы всё крепче сжимали блюдце с шоколадным десертом. Герман слишком хорошо умел читать людей, чтобы не заметить этого. Он многозначительно посмотрел на Якова.
— Пойду принесу ещё сливок.
Герман поднялся с кресла и неспешно направился на кухню.
— Захвати мою любимую чайную ложку и сгущённое молоко. Я его ещё утром открыл! — крикнул ему вслед Яков.
— Я тебе не лакей. Поднимись и сам найди свою ложку и своё молоко, — не оборачиваясь, ответил Герман.
Яков виновато обвёл присутствующих взглядом и с кривой усмешкой произнёс:
— Да уж. И зачем тогда вообще нужны братья?
Он словно нехотя поднялся и последовал за Германом. Едва за ними закрылась кухонная дверь, Герман тут же повернулся к брату.
— Ну, что у вас произошло?
— Да ничего особенного. Поговорили немного. Я попытался узнать, что с ней происходит.
— Узнать или выведать? — с подозрением спросил Герман. — Ты же не умеешь останавливаться, когда тебе что-то становится интересно.
— Я не давил на неё, если ты об этом.
— Тогда почему она сидит у камина сама не своя?
Яков ненадолго замолчал.
— Наверное, потому что я снова попытался её поцеловать. Она не позволила.
Герман тяжело вздохнул.
— И после этого ты ещё надеялся, что она станет откровенничать?
Яков лишь молча кивнул.
— Яша, иногда я тебя совсем не понимаю, — покачал головой Герман. — Ты ведь сам рассказывал, что в прошлый раз она потеряла сознание. Неужели ты решил, что теперь всё изменится?
— Значит, ты всё-таки мне поверил? — перебил его Яков.
Герман задумчиво почесал подбородок.
— Если честно, сначала я думал, что ты всё это слишком преувеличиваешь. Но теперь и сам вижу: с ней действительно происходит что-то странное. Не понимаю только, что именно.
— Вот и я не понимаю. И не знаю, как до неё достучаться.
Герман ненадолго задумался, потом неожиданно усмехнулся.
— Можно, конечно, попросить пастора Вальдемара помолиться, изгнать беса-блогершу и вернуть твоей любимой её тело.
— Очень смешно, — сухо отозвался Яков.
Улыбка быстро исчезла с лица Германа.
— Ладно, шутки в сторону. Пока мы ничего не знаем, остается только наблюдать. Нужно понять, какая она дома, как общается с близкими, что вообще происходит в её жизни. Может быть, тогда всё станет на свои места.
— И как ты предлагаешь это сделать?
— Постарайся попасть к ней домой. Познакомься с матерью. Осмотрись. Может быть, увидишь что-нибудь, на что сейчас никто не обращает внимания. Иногда именно такие мелочи помогают понять человека.
Яков покачал головой.
— Это не так просто, как тебе кажется.
Яков открыл холодильник и достал с полки открытую банку сгущённого молока, купленную в русском магазине. Откинув жестяную крышку, он перелил часть сгущёнки в прозрачную вазочку.
— Что значит не так легко? — недоумённо спросил Герман.
— А то, что я уже говорил с ней об этом. Она напрочь отказывается от этой затеи. Каждый раз находит какую-нибудь причину: то сейчас не самое подходящее время, то ещё что-то в этом роде. В общем, она меня не пригласит. Я это уже понял.
Запрокинув голову, Яков прильнул губами к жестяной банке и стал допивать остатки сгущённого молока.
— Ты что делаешь? — Герман выхватил у него банку. — Уши отвалятся от такого количества сладкого.
Яков бессильно опустил голову и несколько раз ударил себя кулаками по бёдрам.
— Я не знаю, что мне делать, — тихо произнёс он. — Гер, мне кажется, что становлюсь безумным. Я уже не могу без этой девушки. Я только сегодня это понял, когда снова её увидел. Но ты ведь сам видишь: это совсем другой человек. Как такое вообще возможно?
— Эх ты, — вздохнул Герман. — Пойдём. Что-нибудь придумаем.
Взяв сливки и вазочку со сгущённым молоком, Герман вышел из кухни. Яков взял из сушилки чайную ложку и сконфуженно направился вслед за ним. Яков знал: если Герман говорил «Что-нибудь придумаем», значит, рано или поздно он действительно находил решение. Брат редко отступал, даже когда ситуация казалась почти безвыходной. В такие моменты Яков всегда испытывал к нему сильную благодарность. Так было и сейчас. Он часто обещал себе, что обязательно поблагодарит Германа, когда всё закончится. Но когда приходило время, он почему-то снова замыкался и вёл себя так, будто никто ему ни в чём не помогал.
— Что вы там так долго? — спросила Виктория, когда они вернулись в гостиную. — Лола как раз рассказывала нам такую забавную историю!
Она с улыбкой посмотрела на девушку.
— Оказывается, Ленинск, откуда она родом, летом буквально кишит лягушками. И вот однажды весь её класс отправился в поход. Они развели костёр, подвесили котелок и начали варить грибной суп. Всё было как обычно. Пока суп готовился, ребята отошли за дровами. Когда наступило время ужина, уже стемнело.
Все внимательно слушали Викторию, а Лола, смеясь, кивала, вспоминая эту историю.
— Ребята расселись вокруг костра и разлили суп по мискам. И только потом заметили, что вместе с грибами в горло иногда попадает что-то маленькое и скользкое. Но никто сначала не придал этому значения. А утром, когда они собрались мыть котелок, увидели на дне с остатками супа маленьких лягушат, которые плавали вверх брюхом. Оказывается, они запрыгнули туда, пока ребята бегали за хворостом. Вода была ещё тёплой, и они там остались до самого ужина. Вот так весь класс и пообедал грибным супом с лягушатами.
— А мы здесь за подобные деликатесы готовы большие деньги отдавать, — добавила Виктория.
Все снова рассмеялись. Только Герман и Яков одновременно поморщились.
— Хорошо, что мой ужин уже успел перевариться, — сказал Герман. — А то после такой истории я бы ещё долго не смог смотреть на еду.
— Брось строить из себя нежную барышню, — весело сказал Вальдемар. — Мы в нашу юность и не такое переживали. Всё-таки наше детство было гораздо интереснее, чем у нынешней молодёжи.
— Тут трудно спорить, — поддержал его отец. — Иногда мне даже жаль смотреть на молодых людей. Целый день они сидят, уткнувшись в экраны, а настоящая жизнь проходит где-то рядом. Потом и вспомнить будет нечего. Хорошо, что наши дети выросли до того, как стало привычным пялиться в экран. У них хотя бы остались настоящие истории.
— Да, — с усмешкой заметил Яков. — Есть лягушек по ночам куда интереснее, чем сидеть дома за компьютерными играми.
Услышав его сарказм, Лола впервые за весь вечер рассмеялась по-настоящему.
— Но по крайней мере у тебя остались бы воспоминания на всю жизнь — улыбнулась она. — К тому же никто умер и-за пары съеденных лягушек.
— А ты, оказывается, ещё та авантюристка, — рассмеялся Герман. — Не обращай внимания на Якова. У него с детства слабый желудок.
— Нормальный у него желудок, — возразила мама. — Его тошнит не от еды, а только тогда, когда он сильно переживает.
— Значит, от лягушек его бы не стошнило? — с улыбкой спросила Виктория.
— Это, конечно, требует проверки, — подхватил Герман. — Хотя среди нас есть только один человек, который знает, как правильно приготовить такое блюдо.
Он перевёл взгляд на Лолу.
— Может, пригласишь Якова в гости и устроишь ему настоящий кулинарный эксперимент?
Все снова засмеялись, но Лола неожиданно стала серьёзной.
— Думаю, без экспериментов мы как-нибудь обойдёмся.
Герман сразу заметил, как изменилось её лицо.
— Ну вот, — сказал он, посмотрев на мать. — А ты говоришь, что сейчас всё не так как раньше. Оказывается, современные девушки тоже не спешат знакомить друзей с родителями.
Несколько взглядов невольно обратились к Лоле. Она замерла на мгновение, словно неожиданно оказалась в центре внимания.
— Просто дело в том, что моя мама всё ещё носит траур по отчиму, — тихо сказала она.
— Понимаю, — кивнул Герман. — Но, может быть, новые люди и тёплая компания помогли бы ей немного отвлечься.
— Ты совсем не знаешь мою маму, — мягко, но уверенно возразила Лола.
— Герман, хватит, — строго сказал отец. — Нельзя так напрашиваться в гости.
— Да, сынок, не стоит ставить человека в неудобное положение, — поддержала его мама. — У них в семье всё ещё тяжёлое время. Лола ведь ясно дала понять, что сейчас не готова приглашать Якова.
Герман уже понял, что разговор зашёл не туда. Он собирался отступить, но тут мама, сама того не желая, помогла ему. Услышав её сочувственный тон, Лола подняла глаза.
— Нет, это не так, — поспешно сказала она. — Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать, что...
— Милая, не нужно оправдываться, — ласково перебила её мама и положила руку ей на ладонь. — Мы всё понимаем. Прости их. Они иногда бывают слишком прямолинейными. Я бы на твоём месте тоже не торопилась приглашать домой постороннего человека.
Мама строго посмотрела на сыновей. Те сразу виновато опустили глаза — совсем как в детстве.
— Нет, дело совсем не в них, — горячо возразила Лола. — Яков мне не посторонний человек. То есть... не то чтобы мы были очень близки, но мы достаточно хорошо общаемся.
Она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова. Эта девушка могла часами рассказывать о вещах, которые многих людей заставляли бы испытывать неловкость: о природе человека, о страхах, о смерти, о том, что скрывается за пределами обычного понимания. Но стоило разговору коснуться её самой, её семьи или её прошлого, как вся её уверенность куда-то исчезала.
— Вы всё неправильно поняли. Просто я действительно давно хочу познакомить его со своей семьёй, но...
— Но сейчас не лучший момент? — спокойно подсказал Герман.
— Да, — тихо ответила Лола.
— Тогда всё понятно, — сказал он, уже примирительно. — Не переживай. Это я слишком поторопился. Просто у нас в семье так принято: если человек становится для нас важным, рано или поздно мы приводим его домой знакомиться с родными.
Последние слова Герман произнёс почти буднично, но Лола зацепилась именно за них. Её глаза наполнились слезами. Герман внимательно посмотрел на неё. Он всё ещё не мог привыкнуть к тому, насколько иначе она реагировала на самые простые вещи. Девушка, которую он знал по блогу, казалась уверенной, независимой и почти недосягаемой. А сейчас перед ним сидела совсем другая Лола — растерянная, доверчивая и неожиданно уязвимая. Чем дольше он наблюдал за ней, тем сильнее убеждался: этот человек с её лицом никак не совпадает с образом той самой блогерши.
Лола глубоко вдохнула и тихо сказала:
— Прошу вас, вы всё неправильно поняли. Мне сегодня было очень хорошо у вас. Я давно не чувствовала себя частью такой семьи. У вас так тепло... так спокойно. И если для вас это действительно важно, я с удовольствием приглашу Якова к нам в гости.
В комнате на мгновение стало тихо. Все посмотрели на неё.
— Правда? — удивлённо спросила мама. — Но ты совсем не обязана...
— Нет, я хочу этого, — уверенно ответила Лола.
— И когда же состоится эта встреча? — тут же спросил Герман.
Лола снова покраснела, но, словно уже приняв решение, сказала:
— В следующем месяце. Да, в следующем месяце, на День благодарения.