Призрак Одетты. Глава 6. Максим

ГЛАВА 6. МАКСИМ

Обойдя старые тополя, Максим свернул за угол и оказался в компании пьяных до беспамятства одноклассников. Судя по всему, здесь у них был свой выпускной бал. Скудный жёлтый свет единственного на этой улице фонаря выхватывал из темноты их посиневшие лица. Ребята сидели прямо на пыльной земле, прислонившись к стене с давно облупившейся штукатуркой. В запылившихся парадных брюках, в белых рубашках, испачканных кирпичной крошкой от старой обожжённой кладки, они молча тянули крепкий алкоголь прямо из бутылок. Заметив Максима, они загалдели и с шумными приветствиями потянули его в свой круг. Максим лишь с досадой посмотрел на ребят. В баре он уже успел немного выпить, но сделал это исключительно для храбрости. Он рассчитывал совсем на другое продолжение вечера. Так долго представлял себе, как признается Карине в своих чувствах, и вот этот вечер наконец настал. Во время медленного танца ему даже показалось, что она дала повод надеяться на самый благоприятный исход. Всего несколько минут назад Максим был более чем уверен: Карина не отвергнет его как мужчину. И потому её внезапный отказ оказался особенно болезненным. Всё произошло так неожиданно, без всякой видимой причины, что он до сих пор не мог уложить в голове её слова. Он снова и снова пытался понять, что сделал не так. Никогда прежде Максиму не хотелось напиться так сильно, как сейчас. Нельзя сказать, что до этого вечера он совсем не пил, однако к алкоголю оказался куда менее привычным, чем остальные ребята. Уже после первого бумажного стаканчика со спиртным его окончательно подкосило, и он рухнул на землю, словно подстреленное животное.
Ребята протяжно и невнятно заголосили:
— Что это с тобой?
— Ты что, плачешь?
— Максу больше не наливаем! Убери свой стакан, дебил. Не видишь — ему плохо.
— Макс, а что случилось? Карина отказала?
— Да ты просто не ту выбрал! — посыпались насмешки. — Вон Борька ещё до твоего прихода повис на Аньке, и только их и видели. Надо было старшую выбирать. Она тихоня тихоней, а смелее оказалась этой твоей...
Максим поднял с земли обломок кирпича и что было силы швырнул его в пьяного болтуна.
— Заткнись, урод! — взорвался он. — Не смей так говорить ни о Карине, ни об Ане. Они мне как сёстры!
Толпа инстинктивно расступилась, и кирпич, никого не задев, со свистом пролетел между ребятами, словно по узкому коридору.
Все мгновенно всполошились. Несколько до одури пьяных парней уже рванули было к Максиму с кулаками.
— Ты что творишь, придурок?! — выкрикнул кто-то. — Совсем опух? Жить надоело? Сёстры они тебе? Так присматривай за ними получше. Анька твоя с рыжим укатила, а Карина тебе самому от ворот поворот дала. Вот тебя и корёжит. Так что не заливай нам тут про сестёр.
Максим уже почти не различал голосов. Всё плыло перед глазами. Кто-то грубо схватил его за воротник и несколько раз встряхнул, но бить не стали. Лишь две верхние пуговицы с треском отлетели от рубашки. Несколько раз Максим пытался подняться и уйти отсюда, однако мир качался перед глазами, а земля под ногами будто проваливалась, становилась мягкой и пружинистой. В конце концов он так и не сумел удержаться на ногах. Там, в клубе, его уже слегка развезло от вина, а здесь ему подсунули какую-то дрянь, после которой казалось, что жить осталось совсем недолго. По крайней мере, именно так он это ощущал.
Он лежал на земле, измазав белоснежную рубашку жёлто-серой пылью. Комары безжалостно впивались в шею, лицо, уши. Отмахиваться было бессмысленно. Несколько раз Максим со всей силы хлопнул себя по щекам, пытаясь прихлопнуть особенно наглых кровопийц. На коже тут же проступили кровавые полосы раздавленных комаров. Но всё было напрасно. В это время года комары налетали так густо, словно египетская саранча. Наконец Максим сдался и, прислонив голову к разбитому бордюру, крепко уснул.
Сколько он так проспал, Максим не знал. Разбудил его оглушительный грохот, раскатившийся по ночному небу. На одно короткое мгновение ему даже почудилось, будто началась война. Он резко вскочил и несколько раз хлопнул себя по лицу. Вокруг никого не было. Голова гудела так, словно внутри неё раскачивали огромный колокол. Ночь всё ещё не закончилась. Правда, Максиму вдруг показалось, что это уже совсем другая ночь.
«Наверное, я проспал здесь целые сутки», — подумал он. Всё тот же жёлтый свет фонаря скупо освещал улицу. Максим медленно поднял голову. В затылке сразу противно потянуло и сдавило так сильно, что ему показалось: ещё немного — и глаза вылезут из орбит. Небо пылало причудливыми узорами, рассыпаясь разноцветными огненными брызгами. Лишь спустя несколько секунд до него дошло: выпускной подошёл к концу, и ребята собрались возле клуба, чтобы запустить прощальный салют. Музыка по-прежнему грохотала из здания, а голоса доносились удивительно отчётливо, словно вся толпа совсем близко окружила его и кричала на каком-то незнакомом языке. Максим с огромным трудом поднялся и огляделся. Поблизости никого не оказалось. Голова продолжала гудеть, тело не слушалось. Он уже готов был снова рухнуть на землю, когда прямо перед ним вдруг вырос чей-то силуэт. Тусклый свет фонаря и двоение в глазах не позволяли разглядеть человека, медленно приближавшегося к нему.
— Поднимайся, — услышал он над собой знакомый женский голос.
Прищурившись, Максим поднял глаза и с трудом выдавил:
— Аня… это ты?
Девушка наклонилась к нему и осторожно провела пальцами по бурым разводам на его щеке.
— Как же так, Макс? — с лёгкой, едва уловимой иронией произнесла она. — Ты ведь всегда уверял, что никогда нас не перепутаешь.
Максим встряхнул головой и принялся напряжённо всматриваться в её лицо.
Он действительно всегда считал, что Аня и Карина совсем не похожи. Для него отличить одну от другой было проще простого — достаточно лишь заглянуть в глаза. Но сейчас он впервые растерялся. То ли всё вокруг продолжало двоиться, то ли взгляд больше не мог ухватиться за ту единственную черту, которая всегда безошибочно подсказывала ему ответ.
— Что ты здесь делаешь?.. — протянул он.
— Ты ведь сам предложил мне сбежать с тобой после выпускного.
— Но… ты же прогнала меня.
— Я передумала.
Она чуть приподняла подол платья и присела рядом с ним на холодный бетон. Медленно провела ладонью по его вискам и почти шёпотом сказала:
— На самом деле я испугалась. Испугалась, что если мы переступим эту черту, то уже никогда не сможем быть общаться как раньше. Я ведь даже представить себе не могла, что ты относишься ко мне совсем не так, как мне всегда казалось.
Максим поймал её тёплую руку и осторожно прижал к губам. Стоило ей напомнить о побеге, как он сразу понял: перед ним сидит Карина.
— Глупышка... — горячо произнёс он. — С самого первого дня нашего знакомства ты никогда не была для меня обычной соседкой.
— Неужели? — тихо спросила Карина.
Максим кивнул.
— Помнишь, как в нашу первую встречу ты хотела взять меня за руку? Я тогда так испугался... Мы были совсем детьми, но именно в тот день я вдруг понял, что ты никогда не сможешь стать для меня просто другом. А потом ты сама догадалась отпустить мою руку и предложила держаться за другой конец ветки, лишь бы не смущать меня. Знаешь... потом я долго жалел, что выдернул руку.
Он ненадолго замолчал, словно вспоминая тот далёкий день.
— Ты, наверное, этого не знаешь, но ту самую ветку я забрал домой. Обрезал её с двух сторон, сделал немного короче. Мне почему-то казалось, что так незаметно ты снова возьмёшь меня за руку...
Он грустно усмехнулся.
— Но на следующий день за мной пришла Аня. И я тогда понял, что всё испортил. Очень долго жалел, что испугался тебя. Думаю, именно тогда ты и решила, что я для тебя навсегда останусь просто другом. Да и какой девочке понравится такой трусливый мальчишка, каким был я?..
Максим вдруг осёкся и неожиданно хлопнул себя ладонью по щеке.
— Что я вообще несу?.. Я так пьян, что почти ничего не соображаю. Язык совсем меня не слушается... Но ты должна мне поверить. Сейчас я не вру ни единым словом. Может быть, завтра мне будет ужасно стыдно за всё это... зато сегодня ты наконец узнаешь правду.
Он крепче сжал её ладонь.
— Я люблю тебя. Только тебя одну.
Девушка молча слушала его, опустив глаза. На её лице читалось странное выражение — растерянность, смешанная с какой-то тихой, почти болезненной досадой. Она невесело улыбнулась.
— А почему ты не предложил Ане держаться за ветку, когда она пришла за тобой?
— Потому что Аня — это не ты.
— Но ведь мы так похожи. Все нам это говорят. Даже родители иногда нас путают.
— И что? Пусть похожи. Но вы всё равно разные люди.
Она внимательно посмотрела ему в глаза.
— А если разницы почти нет? Если тогда, в детстве, к тебе первой подошла не я, а Аня?
Максим улыбнулся.
— Ты смешная... — язык всё ещё заплетался. — Разница есть. И огромная. Вы с Аней совершенно разные. Ты... просто другая.
— А что же с ней не так?
— Разве я сказал, что с ней что-то не так? — Максим устало рассмеялся. — Аня хороший человек. Очень хороший. Но я полюбил тебя. И этим всё сказано.
Он осторожно коснулся её лица и убрал за ухо выбившуюся прядь волос.
— И ты готов отдать мне всю свою любовь? — спросила она, едва переводя дыхание.
— Да.
— Такую большую... такую горячую, что её хватило бы даже на двоих?
— Да.
— И ты отдашь её только мне?
— Только тебе.
Она мягко уклонилась от его поцелуя, но тут же крепко взяла его за руку.
— Тогда поднимайся. Сбежим отсюда. Как и договорились.
Максим еще раз взглянул на девушку рядом с собой. Его затуманенное алкоголем сознание всё еще терзали сомнения, а едва слышный голос здравого смысла продолжал настойчиво нашептывать что-то тревожное. Но соблазн оказался сильнее. Отогнав последние подозрения, Максим поднялся на ватные ноги. Опираясь на хрупкое плечо своей спутницы, он медленно заковылял по узкой бетонной дорожке. Обогнув клуб, они нырнули во тьму и оказались у торца здания. Стоило густому мраку сомкнуться вокруг, как опьянение вновь накрыло Максима тяжелой волной. Всё его существо жаждало только одного — поскорее опуститься на что-нибудь мягкое и закрыть глаза. Но вместо этого он покорно брел следом за подругой детства.
Они поднялись по узкой лестнице. Жалобно скрипнули проржавевшие петли тяжелой металлической двери. Темнота стала плотнее, словно сменила холодный синий оттенок ночи на густой, почти осязаемый коричневый мрак. Воздух здесь был пропитан сыростью и едким запахом плавленого целлофана. Они прошли дальше и остановились перед еще одной дверью — низкой, будто рассчитанной на карликов. Максим изо всех сил напрягал глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в непроглядной темноте.
— Где это мы? — пробормотал он, сгибаясь почти вдвое, чтобы протиснуться в низкий проем.
— Уже почти пришли, — спокойно ответила девушка. — Это старая заброшенная гримерная.
Ноги Максима то и дело задевали какие-то мелкие предметы, беспорядочно разбросанные по полу. Они сделали еще несколько шагов. За спиной со скрипом натянулась пружина, и дверь с тяжелым грохотом захлопнулась. В следующее мгновение земля словно исчезла из-под ног. Максим полетел лицом вперед. Руки беспомощно заболтались в воздухе. Он уже приготовился удариться о твердый пол, но неожиданно рухнул на что-то мягкое. Старые пружины жалобно скрипнули, тело слегка подбросило вверх, и он понял, что лежит на продавленном диване, обивка которого пахла пылью и пожелтевшими страницами старых книг. На несколько секунд сознание вновь погрузилось во тьму. Когда Максим открыл глаза, привыкшее к темноте зрение уже позволяло различать очертания предметов. Комната оказалась тесной, заставленной старой мебелью и заваленной ненужным хламом. Одна-единственная дверь. Ни одного окна. На какое-то мгновение ему показалось, что эта безумная выпускная ночь никогда не закончится и теперь ему суждено навеки остаться среди этого затхлого мрака. Сквозь темень он заметил, как женская фигура осторожно набросила старое покрывало на огромное зеркало.
— Карина... это ты? — тихо спросил он.
Вместо ответа девушка подошла ближе и прилегла рядом. Снова недовольно заворчали старые пружины, и Максим оказался в теплых женских объятиях. В его сознании почти сразу начала складываться картина того, что произойдет дальше. Он отчетливо понимал, чем может закончиться эта ночь. Когда он приглашал Карину на свидание, то всеми силами запрещал себе думать о подобном. Всё, чего он тогда хотел, — признаться ей в любви и предложить стать для него не просто другом. Максим не раз слышал, как Карина рассказывала о строгих родителях, с детства учивших ее и сестру хранить целомудрие. Поэтому, ощутив на себе ее осторожные прикосновения и легкие поцелуи, он окончательно растерялся.
— Что ты делаешь? — прошептал он.
— Я хочу быть с тобой, — ответила она.
Родной голос заставил его вздрогнуть. Страхи начали медленно отступать, растворяясь один за другим.
— Ты потом не пожалеешь?
— Нет, — едва слышно произнесла она. — Я никогда не говорила тебе, что чувствую на самом деле. Но я всегда любила тебя. С самого первого дня нашей встречи. С той минуты, когда увидела тебя с нашего крыльца. Мне было очень больно оттого, что ты видел во мне только друга.
Максим крепко прижал ее к себе и коснулся губами ее шеи.
— Почему ты никогда не говорила мне этого? — прошептал он. — Я ведь тоже мучился, не понимая, кто я для тебя.
Он еще сильнее прижал к себе подругу детства. После этого сознание окончательно растворилось в темноте. Он больше не чувствовал запаха старых книг. Не замечал пыльной, заброшенной гримерной. Лишь несколько раз где-то на самом краю сознания вспыхивала мысль, что нужно остановиться. Но она была похожа на узор, оставленный ветром на песке, — достаточно одного легкого дуновения, чтобы от него не осталось и следа.
Очнувшись, Максим вновь ощутил адскую боль в голове и назойливый звон в ушах.
Наверное, уже в тысячный раз за эту ночь он поклялся себе больше никогда не притрагиваться к алкоголю. Теперь сознание стало заметно яснее, но вместе с этим каждая вспышка памяти отзывалась новой волной боли. Он с трудом поднялся и сел на продавленном диване. Та же узкая пыльная гримерная. Те же груды старой мебели и ветхих тряпок. Но стоило взгляду остановиться на накрытом покрывалом зеркале, как память стремительно восстановила события прошедшей ночи. Максим резко огляделся. Карины нигде не было. Поспешно одевшись, он бросился искать выход. Пока выбирался наружу, успел не раз удариться лбом о низкие балки и дверные косяки. Наконец он нащупал заветную дверь, распахнул ее и буквально вывалился на крыльцо. На улице уже рассвело. Только теперь Максим окончательно понял, что наступило новое утро. Минувшая ночь казалась бесконечной, словно растянулась на целую вечность.
Он спустился по лестнице и растерянно осмотрелся. Вокруг — ни души. Пустая площадка перед клубом казалась чужой и непривычно тихой. Наверное, все уже ушли встречать рассвет. Карина тоже ушла? Неужели вот так... не сказав ему ни слова?
Максим торопливо обогнул клуб, затем еще раз, словно надеялся, что за следующим углом она вдруг окажется перед ним. Но двор оставался пустым. Потеряв всякую надежду найти ее, он медленно побрел домой. С каждым шагом мысли становились всё тяжелее. Сначала он пытался успокоить себя. Наверное, Карина просто растерялась, или испугалась. Решила поскорее вернуться домой, пока родители ничего не заподозрили. Да, скорее всего, именно так. Но эта слабая надежда таяла с каждым новым шагом. На смену ей приходил пробирающий до костей страх. Она пожалела. Пожалела обо всём, что произошло этой ночью. Перед глазами один за другим возникали самые мучительные картины. Вот Карина плачет, проклиная себя за случившееся. Вот смотрит на него с отвращением. Говорит, что никогда больше не сможет видеть его. Что он воспользовался ее доверием именно тогда, когда она была беззащитна. Сердце болезненно сжалось. Ведь она доверяла ему больше всех. А если обо всём узнает Лола Эльдаровна... Максим даже замедлил шаг. Он слишком хорошо помнил, насколько строгой была ее мать. Карина всю жизнь боялась причинить ей боль, а теперь ей придется жить с мыслью, что она переступила через всё, чему ее учили с детства. От одной этой мысли Максиму становилось не по себе. Казалось, он собственными руками разрушил не только ее спокойствие, но и всю ее жизнь. Вина тяжелым камнем легла на грудь. Воздуха не хватало. Хотелось повернуть время назад, отказаться от выпитого, уйти из клуба раньше, сделать что угодно — лишь бы эта ночь никогда не произошла. Но дорога упрямо тянулась вперед, а вместе с ней — и мысли, от которых невозможно было убежать.
Еле переставляя ноги, он добрел до долгожданного поворота. Свернув на свою улицу, Максим почти сразу заметил у соседских ворот серо-синюю фигуру. Это была Карина. Она сидела, прислонившись спиной к штакетнику, и беззвучно вздрагивала от рыданий. В одно мгновение Максим решил, что понял причину ее отчаяния. Она стыдится. Боится войти домой. Жалеет о том, что произошло этой ночью. Ему хотелось избить себя до боли — лишь бы заглушить разъедающее чувство вины.
Карина подняла на него заплаканные глаза. Не выдержав угрызений совести, Максим бросился к ней. Но девушка, словно вспугнутая лань, мгновенно вскочила на ноги и скрылась за воротами. Почти сразу глухо щелкнул железный засов. Максим подбежал к калитке и принялся отчаянно стучать. Он умолял ее выйти хотя бы на минуту, уверял, что ему нужно лишь поговорить с ней, но в ответ слышал только тяжелую тишину. Ни шагов, ни всхлипываний, ни единого слова. Постепенно удары становились всё слабее. Последняя надежда, что дверь сейчас откроется, медленно угасала. Максим бессильно прислонился лбом к холодным воротам. Он вдруг отчетливо понял, что уже ничего не сможет исправить, и от этого осознания слезы сами покатились по его щекам. Карина к нему так и не вышла.
Всю следующую неделю Максим сторожил Карину у ворот. Звал ее, стучал, пытался дозвониться. Но она не отвечала и даже носа на улицу не показывала. Лола Эльдаровна уже начала его бранить. Каждый день тянулся для Максима как вечность. Он выходил за свою ограду, садился на лавочку и неотрывно смотрел на заветные ворота, будто сам превратился в одно бесконечное ожидание.
И вот однажды Карина всё же вышла к нему. Увидев ее — бледную, заметно осунувшуюся, — Максим едва удержался, чтобы не броситься навстречу, не упасть перед ней на колени и не просить прощения за всё. Но первой заговорила она. И, слушая Карину, Максим не встретил ни единого упрека, ни тени обиды. Она лишь сказала, что Аня чем-то больна и ей нужно быть рядом с сестрой. Вот и всё. Максим не сразу поверил, что всё может оказаться так просто. Карина никогда не умела скрывать обиду или копить злость. Она всегда говорила прямо, порой настолько откровенно и честно, что это не раз ставило Максима в тупик. Поэтому у него не было причин думать, будто сейчас она лишь прикрывается болезнью сестры.
Она всё так же смотрела на него — с прежней нежностью, с тем же тихим ожиданием, словно между ними ничего не произошло. Этот короткий разговор одновременно успокоил и еще сильнее озадачил Максима. Он понял, что Карина и не думает его бросать. По ее взгляду, по тому, как она держалась рядом с ним, было ясно: она не то чтобы совсем не сожалела о случившемся, но словно та ночь не стала для нее ни трагедией, ни переломом — лишь одним из событий их жизни. От этого Максиму стало еще тревожнее. Он никак не мог понять, что происходит у нее в душе. И всё же твердо решил дождаться дня, когда Карина сама придет к нему и они наконец смогут обо всём поговорить.
Прошел месяц. Максиму так и не удалось увидеться с Кариной. Он терпеливо ждал, ежечасно выглядывая в окно. Ни Карина, ни Аня за всё это время так ни разу и не появились на улице.
Как-то раз Максим сидел на старой лавочке, то и дело бросая взгляд на соседний дом. Он словно гипнотизировал калитку, без конца повторяя про себя, как мантру:
«Выйди... Ну выйди же...» Где-то глубоко внутри он понимал, что такими ожиданиями недолго довести себя до помешательства, но ничего не мог с собой поделать. В один из обычных дней щелкнул засов на воротах, протяжно заскрипели петли. Максим весь вытянулся в струну. Несколько секунд ожидания показались ему вечностью. Он уже представлял, как сейчас перед ним появится Карина. Тогда он сразу подойдет к ней и без всяких колебаний предложит стать его женой. И слушать ничего не станет. Пусть она даже отдаленно не думает, будто он тогда просто воспользовался ею. Пусть знает, что чувства его настоящие, а намерения серьезны. Он даже готов вместе с ней поступить в медицинский колледж в Волжском, лишь бы всегда быть рядом. За эти несколько мгновений в голове пронеслись сотни мыслей, прежде чем из-за ворот показалась круглая голова в пестрой косынке. Это была Лола Эльдаровна — с длинной тяпкой на плече, в неизменном цветастом халате и запыленных галошах. Напряжение мгновенно отпустило Максима. Он разочарованно выдохнул и понуро округлил спину.
— Доброе утро, Лола Эльдаровна! — крикнул он.
— Доброе, Максимка! — помахала она ему тяпкой. — Что сидишь? Воробьев считаешь?
— Нет. Просто отдыхаю.
— Понятно.
Лола Эльдаровна прислонила тяпку к бедру, туже затянула выцветший платок на затылке, потом деловито засучила рукава и с хрустом врубилась лезвием в жесткие сорняки у ворот. Сухая трава разлеталась в стороны, галоши тяжело шаркали по земле. Максим, сутулясь на лавочке, лениво следил за ее уверенными движениями. Крепкая, прямая, будто высеченная из одного куска дерева, Лола Эльдаровна работала спокойно и без суеты. И чем дольше он смотрел на нее, тем сильнее внутри поднималось неловкое чувство. Ему вдруг стало стыдно сидеть сложа руки, пока она одна возится под палящим солнцем. Он резко поднялся и шагнул через улицу.
— Лола Эльдаровна, давайте я вам помогу, — сказал он, решительно переходя улицу.
— Чего тут помогать? — отмахнулась она. — Работы всего ничего.
— Всё равно помогу.
Он осторожно забрал у нее тяпку и принялся быстро вырубать сорную траву.
— Как знаешь, — сдалась Лола Эльдаровна. — Тогда я за граблями схожу. Вместе быстрее управимся. Может, еще и грядки сегодня успею выполоть.
Через полчаса добрая половина участка была очищена от сорняков. Максим работал усердно, стараясь лишний раз не встречаться взглядом с честной и строгой Лолой Эльдаровной. Всё это время его не отпускала одна мысль: рассказала ли Карина матери о том, что произошло между ними? Зная Карину и ее неспособность долго держать что-либо в себе, Максим вполне допускал, что Лола Эльдаровна уже давно обо всём знает. Но вместе с тем ему всё труднее становилось сдерживать желание расспросить ее о дочерях. Что всё-таки случилось с Аней? Почему они с Кариной уже целый месяц почти не выходят из дома? Он снова и снова перебирал в голове возможное начало разговора, пытаясь найти слова, которые незаметно подвели бы к самому важному. Но Лола Эльдаровна заговорила первой.
— Попей водички, — сказала Лола Эльдаровна, протягивая ему глиняный кувшин. — Передохни немного. Тут уже совсем чуть-чуть осталось.
— Спасибо. Не переживайте, я даже устать не успел.
— Всё равно передохни.
Максим воткнул тяпку в разрыхленную землю и оперся подбородком о черенок.
— Я наш двор от амброзии еще на выходных вычистил, — сказал он. — А сегодня утром смотрю — опять лезет.
— А что поделаешь? — вздохнула Лола Эльдаровна. — Оставишь так — потом и сорняком всё зарастет, и комары тучами налетят. Я вчера все грядки прополола — даже дышать легче стало. Осталось только тыквенные ряды прочистить.
— А потом начнется сбор урожая, закрутка солений — и так всё лето. Вы прямо как моя мамка.
Лола Эльдаровна рассмеялась, вытерла со лба пот и снова взялась за грабли.
— А что нам еще остается? Вот доживешь до наших лет — и сам поймешь, какое удовольствие в земле ковыряться. Сейчас ты молодой, силы через край, вот и тянет тебя куда-то вдаль. Знаю я это чувство, сама ведь когда-то такой была. Всё хотелось успеть, всё казалось впереди, и жизнь представлялась бесконечно долгой. А теперь иной раз оглянешься — и самой не верится, что когда-то молодой была.
— Что вы такое говорите? Вы и сейчас еще молодая.
— Подхалимничаешь! — зарделась Лола Эльдаровна. — Про Карину выведать хочешь?
— Что вы? Я правда так думаю. А если честно... как она там? Почему совсем не выходит?
Лола Эльдаровна отложила грабли и привычным движением потуже затянула платок на затылке.
— Да чёрт их знает, — с досадой махнула она рукой. — Сидят целыми днями в комнате. Одна ревет, другая утешает. Нам с отцом ничего не говорят. Я уж привыкла, что у них от нас одни тайны. Скоро вступительные экзамены начнутся, а они и думать об учебе не хотят. За книги совсем не берутся. Не знаю, как поступать собираются. Управы на них никакой. Кричать бесполезно, наказывать уже поздно, а разговаривать — всё равно что мёртвого короткой юбкой соблазнять.
— Может быть... если бы вы меня впустили, я смог бы с ними поговорить? — осторожно предложил Максим.
Лола Эльдаровна всплеснула руками и горько усмехнулась.
— Что ты, милый! Они никого видеть не хотят. Стоит нам с отцом зайти, как Анька сразу к стене отворачивается, а Карина просит оставить их одних. Я им не раз говорила, что ты у ворот каждый день сидишь. Так они велели никого к себе не пускать. Мы уже с отцом не знаем, что и думать. Может, обидел кто Аньку на выпускном? Только она молчит. Ни слова не добьешься. Она ведь не Карина — у той всё сразу на языке.
— Думаете, ее кто-то обидел? — нахмурился Максим.
— А как же иначе? На обычную болезнь это совсем не похоже. Чует мое сердце — случилось что-то на том выпускном. Да будь моя воля, я бы давно уже всех расспросила и до правды докопалась. Только Каринка попросила этого не делать. Говорит, так мы Аньке еще хуже сделаем — совсем перестанет людям доверять. А мне даже смешно стало. Она и без того никому особенно не доверяет. Но ради Карины мы с отцом ждем. Посмотрим... Может, всё само наладится. У Аньки и раньше бывало: надуется на весь свет, а потом понемногу отойдет — и снова живет как ни в чём не бывало.
— Надеюсь, скоро ей станет легче.
— Станет, не переживай. Уже понемногу приходит в себя. Хорошо еще, что Карина от нее ни на шаг не отходит. А я всё равно потом выведаю, что там произошло на выпускном.
— И что там могло случиться?.. — задумчиво пробормотал Максим, машинально продолжая работать тяпкой.
В следующую секунду его будто пронзило. Он вспомнил, как после выпускного ребята посмеивались, что Анька ушла с Борькой и потом их обоих никто больше не видел.
Максим замер. Тяпка застыла в руках. Все случайные разговоры, которым он тогда не придал никакого значения, вдруг сложились в тревожную картину.
— Борька... козел. — едва слышно процедил он сквозь зубы. — Ну держись!
— Что? — переспросила Лола Эльдаровна. — Что ты сказал?
— А?.. — Максим будто очнулся. — Лола Эльдаровна... я тут вспомнил, мне срочно нужно кое-куда. Можно я пойду?
Лола Эльдаровна удивленно посмотрела на него, пожала плечами.
— Иди, конечно. Тут уже почти всё сделали.
Максим поспешно попрощался и сорвался с места. Пока он без конца думал о Карине, мысли об Ане будто совсем вытеснились из памяти. Теперь же они нахлынули разом. Перед глазами всплывали обрывки разговоров, насмешки ребят, их многозначительные ухмылки.
«Анька ушла с Борькой...»
«Потом их никто не видел...»
«После выпускного она словно сама не своя...»
Чем дальше он размышлял, тем сильнее крепло страшное подозрение.
«Неужели Борька?..»
В груди горячей волной поднялась злость. А что если это правда, и Анька страдает из-за рыжего? Ух, если это правда... Он это ему не простит. В этих беспорядочных мыслях Максим добрался до главной дороги и почти сразу поймал маршрутку. Дорога до автовокзала показалась ему бесконечной. Он едва усидел на месте. Наконец маршрутка остановилась на нужной улице. Максим быстрым шагом подошел к серой калитке, без стука вошел во двор, взлетел на крыльцо и изо всех сил забарабанил в дверь.
— Борька! Выходи! — хрипло закричал он. — Борька! Ты где?!
Дверь открылась. На крыльцо вышла щуплая женщина. При виде разъяренного Максима ее лицо побледнело, а возле губ проступили глубокие складки. Она торопливо перекрестилась и испуганно прошептала:
— Что ж ты так кричишь? Нет Борьки дома.
Максим глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться.
— Извините. — сказал он уже ровнее. — А где он? Не подскажете?
— На речке с отцом. Рыбачить поехали.
— Когда вернутся?
— К вечеру, наверное. А что случилось?
Женщина беспокойно всматривалась ему в лицо. Максиму стало неловко от того, что он так ее напугал. Она всегда была тихой, мягкой женщиной, слишком близко принимавшей к сердцу всё, что касалось сына. Не раз он видел, как после очередного родительского собрания она украдкой вытирала слезы, стараясь, чтобы никто не заметил. Максим никогда не умел спокойно смотреть на женские слезы. Еще в начальных классах ему хотелось хорошенько встряхнуть Борьку за то, как тот заставлял мать переживать из-за своих выходок. Тогда это казалось ему обычной мальчишеской дурью, которую можно исправить хорошей взбучкой. Но сейчас всё было иначе. Аня и Карина всегда занимали в его жизни особое место. С Кариной его связывало чувство, которое он сам до конца не умел объяснить, — горячее, мучительное, полное надежды. А к Ане он относился иначе: как к родному человеку, которого хотелось защищать и оберегать. И если его догадка окажется правдой, если Борька действительно имеет отношение к тому, что сейчас происходит с Аней, Максим не сможет просто оставить это так. Он должен услышать всё от него самого и понять, что случилось на самом деле.
Максим извинился перед Бориной мамой и вышел за ворота. Усевшись на низенькую лавочку, он опустил голову на ладони и принялся ждать. Время близилось к полудню. Солнце нещадно палило неприкрытую голову, но Максим даже не думал уходить. Пока не добьется правды, он отсюда ни ногой. Так он и просидел до самого вечера, подставив свою светлую копну волос под беспощадные лучи. Где-то около пяти часов сквозь дрему до него донеслось знакомое тарахтенье мотора. Он вздрогнул, открыл глаза и огляделся. К дому подъезжал трехколесный мотоцикл. Борька сидел за рулем, а в люльке, привалившись к борту, дремал его лохматый отец. Еще издали заметив Максима, Борька радостно вскинул вверх свою длинную конопатую руку и замахал ею, словно флажком.
— Здоров! — приветливо крикнул Борька.
Голодный, измученный жарой и усталостью Максим готов был на месте расквасить это сияющее от радости лицо. Но он дождался, пока Борькин отец выберется из коляски, возьмет снасти, ведро с рыбой и скроется в доме.
— Заходи на ужин, — пригласил Борькин отец. — У нас сегодня уха.
— Какими судьбами? — спросил Боря, протягивая Максиму ладонь.
Максим, скрипя зубами, пожал его большую, иссушенную солнцем руку.
— Поговорить надо, — без предисловий сказал он.
По суровому выражению его лица Боря сразу почувствовал неладное. Улыбка мгновенно исчезла.
— Что у тебя? Выкладывай.
Максим огляделся. Улица была пустынна. Лишь из-за угла доносились звонкие голоса дворовой ребятни. Подойдя почти вплотную, он прошипел сквозь зубы:
— Что ты сделал с Анькой, ублюдок? Ты же знаешь, она мне как сестра. Я тебя убью за это. Что ты с ней сделал?
Борька недоуменно нахмурился и оттолкнул Максима.
— Полегче, браток! Что я с ней сделал? Я ее с самого выпускного не видел.
— А на выпускном что было? Не отпирайся, гад. Вас видели вместе. Ты, пьяная скотина, увел ее с выпускного, и после этого вас больше никто не видел.
— Слышь, ты, хватит обзываться, — Борька угрожающе вцепился в ворот его рубашки. — Сначала докажи, а потом лезь с кулаками. Ничего я твоей Аньке не сделал.
— Не сделал? Тогда почему она с выпускного ревет целыми днями? Из дома не выходит, ничего не ест. Все ведь знают, что вы тогда ушли вместе…
Максим до боли стиснул зубы. От ярости у него заходили желваки.
— Откуда я знаю? — уже менее уверенно заговорил Борька, заметив, в каком состоянии находится Максим. — Я ее никуда не уводил. Она сама подошла ко мне, когда я стоял с ребятами позади клуба. Что-то сказала... Уже не помню. Кажется: «Забери меня отсюда». Мы пошли в сторону набережной. По дороге она дала мне что-то выпить. Кажется, пиво. А потом меня начало вырубать. Так тормозило, что я думал — прямо там и свалюсь. Когда мы почти дошли до набережной, я попросил ее подождать: нужно было отойти в кусты. Вернулся — а ее нет. Будто сквозь землю провалилась. Я поискал вокруг, полазил по кустам, а потом там же и уснул. Проспал до самого утра. Меня ребята потом нашли — продрогшего, всего искусанного комарами. Вот и всё. Да, я был пьян, но всё равно хорошо помню ту ночь. И с Анькой я ничего не делал.
Максим долго, не отрываясь, смотрел на Борю. Тот никогда ему не нравился, но сейчас Максим не видел в его глазах ни страха, ни лжи — только растерянность и правду, какой бы неприятной она ни была. Он отпустил Борину рубашку и с досадой провел пятерней по коротким волосам. Всё стало еще запутаннее.
— То, что она ревет и ничего не ест, — не моя вина, — тихо сказал Боря. — Спроси лучше ее, куда она делась после того, как исчезла с набережной. Может, именно тогда что-то и случилось. Но это не из-за меня.
— Да понял я уже! Заткнись! — рявкнул Максим.
— Сам заткнись.
Максим тяжело вздохнул, опустил голову и устало опустился на прогретую солнцем лавочку.
— Что же с ней произошло?.. Страшно даже представить... — глухо пробормотал он.
Боря сел рядом.
— Пойдем. Поужинай с нами. У нас уха. На сытый желудок легче думается.
Максим уже хотел отказаться, но стоило прозвучать слову «уха», как желудок так громко и жалобно заурчал, что он даже покраснел. Такого предательства от собственного организма Максим никак не ожидал. Борька усмехнулся, протянул ему руку и помог подняться. Так что в тот вечер, вместо того чтобы узнать правду и избить рыжего, Максим сидел за щедрым столом своего недавнего врага и с отменным аппетитом уплетал наваристую уху вприкуску с черным хлебом. После ужина он так подобрел, что даже попросил у Бори прощения.
— Всё нормально, — ответил Боря. — Я понимаю. Но кто, как не ты, знает, что я всегда был влюблен в Карину. Но ни ту ни другую я бы не тронул, даже если бы совсем с дуба рухнул.
Максим слабо улыбнулся. Ревности он больше не чувствовал. Наоборот, ему вдруг стало немного жаль Борю. Карина никогда не воспринимала его всерьез.
Домой Максим вернулся разбитым и совершенно обессилевшим. Теперь всё казалось гораздо сложнее, чем еще утром. Воображение само рисовало страшные картины той ночи. Было жутко даже представить, что могло случиться с Аней после того, как она внезапно исчезла на набережной. Все знали: ночью у реки опасно. В их городке уже случалось, что поутру из воды вытаскивали тело изнасилованной девушки. От одной этой мысли по спине пробегал холод. Его безмерно радовало лишь одно — Аня осталась жива. Но если она до сих пор так мучается, значит, произошло нечто настолько страшное, что воспоминания не отпускают ее ни днем, ни ночью.
Максим закрыл глаза, и усталость мгновенно утянула его в вязкую дрему. Всю ночь ему что-то снилось. Во сне ему казалось, будто он наконец нашел разгадку. Более того — он словно точно понял, что произошло с Аней той ночью, и даже удивился собственной догадке. Но утром всё исчезло. Проснувшись, Максим тщетно пытался ухватиться хотя бы за обрывок сна. Чем сильнее он напрягал память, тем безнадежнее ускользало увиденное, словно его никогда и не было.

Через месяц Аня и Карина снова стали показываться на улице. Они понемногу начали выходить на рынок и готовиться к вступительным экзаменам. Правда, поговорить с ними Максиму по-прежнему не удавалось. Аня всё еще сторонилась людей, а Карина лишь изредка забегала к нему на несколько минут. Разговоры их всегда получались торопливыми, почти заговорщическими. Карина неизменно повторяла, что сейчас должна быть рядом с сестрой и только это имеет значение. Максим дорожил этими короткими встречами. Они говорили обо всём, как когда-то, когда были просто друзьями. Но заговорить о том, что произошло между ними в той гримерной, он так и не решался. Всё ждал, что однажды Карина придет без этой вечной спешки и они смогут спокойно всё обсудить. Однако, словно назло, произошло другое событие, настолько неожиданное, что оно потрясло весь городок, и разговор с Кариной вновь пришлось отложить.
После того как Лола Эльдаровна сводила Аню в местную поликлинику, всем стало известно, что никакой болезни у нее нет — она беременна. Новость разлетелась по Ленинску почти мгновенно. Во многом этому поспособствовала пожилая медсестра из гинекологического отделения — женщина на редкость разговорчивая, к тому же состоявшая в родительском совете школы. А дальше всё пошло так, как обычно бывает в маленьких городках, где каждый знает каждого: слухи множились с невероятной скоростью, обрастая всё более нелепыми подробностями. Ситуацию усугубляло то, что Аня наотрез отказывалась назвать отца ребенка. Поначалу все подозрения пали на Борьку, однако и он, и сама Аня это категорически отрицали. Пытаясь оправдаться, Боря рассказал всем, что произошло в ту ночь: как они вместе дошли до речки, а потом Аня внезапно исчезла. На этом его рассказ обрывался, потому что всё, что случилось дальше, знала только она. Но Аня молчала, не желая произносить ни слова.
Очень скоро бедную девушку начали травить повсюду, где бы она ни появлялась. От аборта она отказалась, да и Лола Эльдаровна никогда не позволила бы ей сделать такой выбор. Поэтому всё лето, пока их одноклассники поступали в институты, училища и техникумы, Аня и Карина почти безвылазно сидели дома, стыдясь лишний раз показаться на улице. Уже к третьему месяцу живот у Ани стал заметно округляться, и каждый ее выход неизбежно притягивал к себе десятки любопытных взглядов.
Максим всё время держался неподалеку, но подойти так и не решался. И именно в это душное, раскаленное лето Карина вдруг по непонятной причине начала избегать его. Казалось, одно его присутствие стало ей невыносимо. Иногда она смотрела на него с такой ненавистью, что Максиму хотелось причинить себе боль, лишь бы больше никогда не встречаться с этим тяжелым, удушающим взглядом. Стоило ему попытаться заговорить с ней, как Карина либо сразу уходила, либо устраивала истерику прямо посреди улицы. Поэтому поговорить с ней по-прежнему было невозможно. Порой Максиму даже начинало казаться, что всё пережитое медленно сводит обеих сестер с ума. Они не отходили друг от друга ни на шаг, словно были связаны невидимой нитью. Никого не подпускали к себе близко, избегали разговоров, замыкались в собственном мире. Лишь изредка можно было увидеть, как они подолгу сидят рядом, горячо перешептываются и, не скрывая слез, будто дают друг другу какие-то страшные клятвы, понятные только им одним.
Такое поведение дочерей всё сильнее выводило из себя Лолу Эльдаровну и их отца Сергея Петровича. Насмешки, косые взгляды и бесконечные пересуды они переносили очень тяжело. Куда бы они ни пришли, вслед им летели язвительные замечания, а за спиной тут же начинался приглушенный шепот. На людях Лола Эльдаровна изо всех сил старалась показать, что ей безразлично чужое мнение и оправдываться она ни перед кем не собирается. Но стоило переступить порог дома, как накопившееся напряжение выплескивалось на дочерей. Она снова и снова требовала объяснений, пытаясь добиться ответа на единственный вопрос, который волновал весь Ленинск: кто отец Аниного ребенка. Поскольку ответа никто так и не получил, люди начали строить собственные догадки — одна нелепее другой. Самые грязные и отвратительные слухи расползлись по Ленинску, словно ядовитый сорняк, проникая в каждый двор, в каждый дом, так что спрятаться от них было уже невозможно.
Как-то раз Лола Эльдаровна стояла на остановке и ждала кольцевой автобус. Запыхавшись после похода на рынок, она обмахивалась сложенной газетой, как веером. Завидев ее, Максим подошел и предложил помочь.
— Что тут помогать? — устало сказала она. — Сейчас автобус придет, а там от остановки до нашего дома рукой подать.
— И всё-таки я помогу, — настоял Максим.
— Как знаешь. Тогда посторожи сумки, а я пойду садовый журнал куплю.
Лола Эльдаровна подошла к ларьку и встала в небольшую очередь. Чуть в стороне, под навесом торговой палатки, стояла молодая женщина с сыном лет девяти. Мальчишка, крепко зажав в руке толстый синий маркер, с увлечением выводил на белой стене ларька какие-то каракули.
— Малыш, не рисуй здесь. Это тебе не альбом, — строго сказала Лола Эльдаровна.
Мальчик тут же насупился, отвернулся от нее и как ни в чём не бывало продолжил свое занятие.
— Не рисуй, тебе говорят. Потом ведь не ототрется. Ты же дома не разрисовываешь стены и двери.
— Отстаньте от него! — неожиданно вспыхнула молодая женщина. — Вам-то какое дело? Пусть рисует. Он еще маленький.
Лола Эльдаровна неспешно повернулась к ней.
— Если вы будете всё ребенку позволять, однажды он и чужой дом подожжет. Тогда тоже скажете, что ему можно, потому что он маленький?
Молодая женщина презрительно усмехнулась и уже открыла рот, чтобы ответить, но в разговор неожиданно вмешалась пожилая дачница. Ради такого случая она даже отставила в сторону свои доверху набитые корзины.
— Ты бы лучше за своими детьми следила. У самой дочка на сносях, а кто отец — так и не знаешь, — проквакала она.
Возле ларька сразу стало оживленно. Разговор мгновенно притянул взгляды всех, кто стоял на остановке. Максим сразу понял, к чему всё идет. Подхватив сумки, он поспешил к Лоле Эльдаровне.
— А может, твоя тихоня и сама не знает, кто ее обрюхатил? — высокомерно раскудахталась молодая женщина. — Лучше бы своих девочек как следует воспитывали, чтобы потом не краснеть перед людьми. А за своим ребенком я уж как-нибудь сама присмотрю.
— Вот-вот! — тут же подхватил кто-то из толпы. — У самой рыльце в пуху!
Лицо Лолы Эльдаровны густо залилось краской. Смотреть на нее в эту минуту было страшно. Казалось, еще мгновение — и она сорвется. Максим осторожно взял соседку под руку и, прежде чем она успела броситься в перепалку с этими базарными женщинами, увел ее прочь.
— Не обращайте внимания, — тихо сказал он. — Они дуры. А это, к сожалению, не лечится.
В ту же секунду Максим почувствовал, как всё тело Лолы Эльдаровны мелко дрожит. Она будто из последних сил сдерживала себя, чтобы не сорваться. Губы ее побелели и пересохли, дыхание стало тяжелым и прерывистым, а в глазах неподвижно стояли мутные слезы, которые она не позволяла себе пролить. Не говоря больше ни слова, Максим наскреб последние деньги и поймал такси. Всю дорогу Лола Эльдаровна просидела, не шелохнувшись. Она смотрела в одну точку за окном, будто ничего вокруг не замечала. Лишь по судорожным вдохам, напряженным скулам и едва заметно подрагивающим пальцам можно было понять, каких усилий ей стоит сохранять внешнее спокойствие. У Максима с каждой минутой всё сильнее нарастало тревожное предчувствие. Он понимал, что это молчание не сулит ничего хорошего. Поэтому, когда они подъехали к дому, он, не дожидаясь приглашения, молча пошел следом.
Едва они переступили порог, Лола Эльдаровна словно перестала владеть собой. Весь страх, стыд, бессилие и унижение, которые она столько месяцев носила в себе, в одно мгновение обрушились на дочерей, спокойно готовивших на кухне обед.
Никогда прежде Максим не видел ее такой. Казалось, всего за несколько минут она превратилась в другого человека.
— Твари неблагодарные! — кричала она так, что ее голос, наверное, был слышен на всей улице. — Мы с отцом всю жизнь на вас батрачим, чтобы вы ни в чём не нуждались! А вы нас даже за родителей не считаете! Всё шепчетесь между собой, будто мы вам чужие! Мы перед вами теперь должны на цыпочках ходить? Лишь бы вам угодить, лишь бы вам было хорошо! Мы вам кто? Собаки? Анька, говори сейчас же, кто отец! От кого брюхатая ходишь? Говори, или так выпорю, что месяц сесть не сможешь!
Она схватила со стола большой черпак и с яростью замахнулась им на дочь.
— Говори! Не выводи меня! Ты меня знаешь! — почти ревела Лола Эльдаровна. — Мало того что в подоле принесла, так еще и повод даешь людям невесть что придумывать! Я разве так тебя воспитывала? Позоришь нас с отцом! Уже невозможно людям в глаза смотреть!
Она со всего размаха ударила Аню по плечу, но в ту же секунду между ними встала Карина.
— Мама, пожалуйста! Она же беременная! Пожалей ее! — закричала Карина.
— А ты всё ее прикрываешь! Пошла вон! — в истерике выкрикнула Лола Эльдаровна. — Если бы не ты, она давно бы во всём призналась! На свою голову родила вас…
И тогда удары посыпались уже на Карину. Черпак с глухим стуком раз за разом опускался на ее худую спину, плечи, руки, бедра. Она лишь крепче прижималась к Ане, закрывая ее собой и стараясь принять каждый удар на себя. Аня судорожно цеплялась за сестру, плакала и пыталась оттащить ее, но Карина не отступала ни на шаг. Максим рванулся вперед так стремительно, что сумки, привезенные с рынка, выскользнули у него из рук. По полу с грохотом покатились яблоки, рассыпался картофель, со звоном разбилась стеклянная банка, но он даже не заметил этого. В несколько шагов он оказался рядом, выхватил черпак из рук Лолы Эльдаровны и крепко обхватил ее за плечи, изо всех сил стараясь удержать.
— Бегите! Ко мне домой! Быстрее! — крикнул он девочкам.
Карина, дрожа всем телом, подхватила сестру под руку. Аня едва держалась на ногах. Она плакала навзрыд, вздрагивая от каждого всхлипа, и всё пыталась обернуться назад, будто до конца не верила в случившееся. Карина почти силой увлекала ее за собой. Спотыкаясь, захлебываясь слезами и не чувствуя под босыми ногами ни горячей земли, ни мелких камней, они выбежали из дома и бросились через двор к соседскому дому — единственному месту, где сейчас могли почувствовать себя в безопасности.
Еще долго Лола Эльдаровна билась в руках Максима, вырывалась, захлебывалась криком и рыдала, как раненый зверь, который уже не чувствует ни боли, ни сил. Вся накопившаяся за эти месяцы обида, страх и отчаяние вырвались наружу одним страшным потоком. Она то пыталась освободиться, то снова обмякала в его руках, будто сама не понимала, что делает. Но постепенно силы начали покидать ее. Сопротивление становилось всё слабее. Наконец она совсем обессилела, медленно осела на пол и, закрыв лицо руками, разрыдалась уже не от ярости, а от полной беспомощности.
— Что теперь делать?.. — сквозь слезы повторяла она. — Такой позор… Разве я так их воспитывала?.. Никогда нам теперь не отмыться… Вся семья запятнана… Что люди скажут?.. Как мы теперь будем жить?..
Она говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое. То ругала себя, то снова возвращалась к тому, что скажут люди, то повторяла, что не понимает, где всё пошло не так. В ее словах уже не было прежней злости — только растерянность и полное бессилие. Максим не знал, какие подобрать слова, чтобы успокоить соседку.
Он видел перед собой не ту строгую и властную женщину, которая всегда держалась уверенно и не позволяла никому увидеть ее слабость. Сейчас перед ним сидел измученный человек, сломленный тяжестью обстоятельств. Но одно Максим понимал совершенно ясно: она бросилась на дочерей не потому, что перестала их любить. Месяцы унижений, пересудов, косых взглядов и постоянного давления сделали свое дело. Она слишком долго пыталась держаться, слишком долго убеждала всех вокруг, что ей всё нипочем. Но даже самый крепкий человек однажды достигает предела. И Лола Эльдаровна этот предел перешла.
До самого вечера Максим не отходил от затравленной соседки. Он ухаживал за ней почти так, как ухаживают за больным человеком: поил ее валерьянкой, прикладывал к горячему лицу влажное полотенце, осторожно вытирал слезы, которые всё никак не прекращались. Он даже сам приготовил ужин к возвращению Сергея Петровича, понимая, что сейчас она не способна думать ни о чем другом. Лола Эльдаровна настолько обессилела после всего случившегося, что уже не могла подняться с постели. Ее будто разом покинули все силы, которые она так долго в себе удерживала. Она лежала молча, отвернувшись к стене, иногда тихо всхлипывая, пока наконец не провалилась в тяжелый сон. Лишь когда убедился, что она немного успокоилась, Максим смог уйти. Он передал ее Сергею Петровичу, словно дежурный врач, который заканчивает свою смену, и, выжатый до последней капли, медленно отправился в свой дом.
Как только Максим переступил порог дома и увидел на кухне заплаканную Карину в объятиях матери, он сразу понял: и здесь произошло что-то неладное. Судя по всему, они сидели так уже давно — слезы на щеках девушки успели высохнуть. Но опухшие веки, тени под глазами и потухший взгляд выдавали глубокое, неутихающее горе.
— Что у вас тут? — устало спросил Максим.
— Ничего, — ответила Ксения, не выпуская Карину из объятий. — Ты голоден? Садись, поешь.
— Нет. Не хочу.
Он не сводил глаз с Карины. Она сидела неподвижно, закутавшись в большой махровый плед, и не решалась даже взглянуть на него. Максим уже давно замечал, что в последнее время она будто избегает его, но никак не мог понять почему.
— Мама, ты не могла бы оставить нас наедине? Мне нужно поговорить с Кариной, — сказал он, присаживаясь за пустой стол.
Ксения перевела взгляд с сына на сгорбившуюся девушку, по-матерински перекрестила ее и молча вышла из кухни. Наконец они остались вдвоем. Карина больше никуда не спешила, не пряталась и не плакала. Она лишь сидела, опустив голову и безвольно уронив плечи.
— Как Аня? — тихо спросил Максим.
— Отдыхает, — едва слышно ответила Карина. — Тетя Ксения ее накормила, заварила чай с ромашкой. Теперь она спит.
— А ты?
Карина только пожала плечами. Плед слегка соскользнул, обнажив острые ключицы. На правом плече проступило большое буро-фиолетовое пятно. Максим резко поднялся и подошел к ней. Не спрашивая разрешения, осторожно отвел плед в сторону. Перед ним открылись худые плечи и тонкие руки, сплошь покрытые ссадинами и гематомами.
У него защипало в глазах. Казалось, увиденное перевернуло в нем всё. Он бережно притянул Карину к себе и, уткнувшись лицом в ее волосы, крепко обнял.
— Зачем ты так себя мучаешь? — с болью прошептал он. — И меня... зачем мучаешь?
Плечи Максима дрожали от сдерживаемых рыданий. Карина медленно подняла исполосованные руки и тоже обняла его.
— Я просто не знаю, как мне теперь жить, — тихо, затравленно произнесла она. — Мне так хочется, чтобы ничего этого не было. Чтобы всё оказалось только страшным сном.
Максим слегка отстранился и заглянул в ее измученные глаза.
— О чем ты? Что ты имеешь в виду? Ты жалеешь о том, что произошло между нами? Поэтому избегаешь меня, придумываешь разные причины? Боишься, что о тебе будут говорить так же, как теперь говорят об Ане? Я сделал тебе больно?
В ее глазах вспыхнули такая боль и такое отчаяние, что у Максима болезненно сжалось сердце. Неужели она действительно так мучается из-за того, что случилось между ними? Будто угадав его мысли, Карина опустила взгляд и тихо сказала:
— Нет. Не жалею. Мы ведь оба этого хотели. Просто... перед родителями теперь стыдно.
— Нет, прошу тебя... — торопливо заговорил Максим. — Я хоть завтра женюсь на тебе. Пусть они не думают ничего плохого... Я люблю тебя. Всю жизнь любил. С самого детства. Давай поженимся — завтра, или даже сегодня. Лола Эльдаровна всё поймет...
— Она ничего не знает, — перебила его Карина. — Прошу тебя, не говори об этом моим родителям. Им сейчас и без того тяжело из-за того, что произошло с Аней.
Максим судорожно замотал головой и принялся покрывать ее лицо поцелуями.
— Нет. Не скажу, — сбивчиво повторял он. — Обещаю. Только не переживай. Не уходи больше. Не убегай от меня. Мы поженимся хоть завтра. Я буду работать, а ты на следующий год поступишь в медицинский колледж. Мы будем ухаживать за Аней. Вот увидишь, всё обязательно наладится. Мама нам поможет. Аня родит ребенка, и мы вместе будем его растить. Только будь рядом.
Карина прикрыла глаза.
— Обещаю тебе, — прошептала она. — Я больше не уйду. Мы всегда будем вместе. Постараемся всё забыть. И у нас с тобой всё будет так, словно это впервые... но уже после свадьбы. А тот случай в гримерной мы больше никогда не вспомним. И никому о нем не расскажем.
Карина прижалась к Максиму, и они, совсем как в детстве, когда были просто соседями и лучшими друзьями, разрыдались друг у друга на плече. Измученные последними событиями, они так и уснули на кухне, не выпуская друг друга из объятий. Это была ночь, после которой их жизнь навсегда меняла направление. Для обоих она разделилась на «до» и «после». Еще вчера Максим был обычным выпускником школы, а теперь впервые почувствовал себя взрослым мужчиной. Даже сквозь сон мысли не отпускали его. Как уберечь сестер от людской злобы, пересудов и косых взглядов? Как защитить их от новых вспышек отчаяния и от возможного гнева родителей? Как сделать так, чтобы Аня спокойно выносила ребенка и благополучно родила? По каким-то необъяснимым причинам Максим ощущал ответственность и за еще не родившегося малыша. Наверное, потому, что Аня всегда была для него почти родной сестрой, а родных не бросают, особенно тогда, когда им тяжелее всего. Мысли теснились одна за другой, не давая ему покоя. Он и сам не понимал, спал ли в ту ночь по-настоящему. Вздрагивал от каждого шороха, прислушивался к каждому скрипу. Ему все чудилось, будто кто-то пытается пробраться в дом, а он не может даже подняться на ноги — тело словно налилось свинцом и перестало ему повиноваться. Он боялся рассвета. Слишком многое должно было решиться с его приходом. Что скажут люди? Как поведут себя родители Ани и Карины? Что будет с самой Аней? Ответов не было. Была только эта ночь — тихая, неподвижная, — в которой обе сестры находились рядом с ним и были в безопасности. Максим ловил себя на том, что хочет лишь одного: чтобы она длилась как можно дольше. Но действительность оказалась совсем иной. Едва забрезжил рассвет, в дверь негромко, почти робко постучали. Максим сразу открыл глаза и огляделся. Карина была рядом. Свернувшись калачиком, она дремала на стуле, прислонившись головой к подоконнику. Он бесшумно поднялся, осторожно укрыл ее пледом и подошел к двери.
— Кто там? — хрипло спросил он.
— Максим, открывай. Это я.
Он узнал голос сразу. На пороге стояла Лола Эльдаровна. За одну ночь она словно постарела на десять лет. Плечи опустились, щеки впали, глаза опухли от слез, а в уголках губ залегла такая усталость, будто она не спала много суток. Лола Эльдаровна часто бранила дочерей, могла вспылить, не раз грозилась наказать их, но за всю жизнь ни разу — ни она, ни Сергей Петрович — не подняли на них руку. То, что произошло накануне, оказалось страшнее всего, что она могла себе представить. Теперь ее не отпускали ни стыд, ни раскаяние. Перед глазами вновь и вновь вставали испуганные лица дочерей, их синяки, их крики. Она не понимала, как смогла дойти до такого.
Переступив порог кухни, Лола Эльдаровна сразу увидела Карину. Та, свернувшись калачиком на стуле, крепко спала, закутавшись в плед. Несколько прядей волос упали ей на лицо, и во сне она казалась совсем маленькой — почти такой же, как много лет назад. Лола Эльдаровна замерла. Осторожно прикрыла ладонью рот, словно боялась даже собственным дыханием потревожить дочь. Глаза защипало, и по щекам одна за другой покатились слезы. Тихие всхлипывания разбудили Карину. Она медленно открыла глаза, не сразу понимая, где находится. Увидев мать, девушка на мгновение застыла.
Лола Эльдаровна сделала было шаг вперед, но тут же остановилась.
— Кариночка... — вырвалось у нее дрогнувшим голосом. — Доченька... Прости меня...
Она больше ничего не смогла сказать. Карина смотрела на нее несколько долгих секунд. Потом поднялась со стула и сама подошла к матери. Лола Эльдаровна боялась даже прикоснуться к ней. Когда взгляд невольно упал на покрытые синяками плечи дочери, она судорожно зажмурилась.
— Господи... Что же я наделала...
Карина сама потянулась к матери, уже не пытаясь сдержать нахлынувшие слезы. Она и не думала сердиться на нее. Карина слишком хорошо знала свою мать. Если та вспылила, это еще не значило, что ее сердце ожесточилось. Она не сомневалась: всю ночь Лола Эльдаровна мучилась раскаянием. И сама Карина думала лишь о том, как мама переносит случившееся. Лола Эльдаровна осторожно, словно боясь причинить новую боль, обняла дочь. Рыдания вырвались наружу с такой силой, что плач эхом разнесся по всему дому. На эти возгласу сразу выбежала Ксения, а следом появилась и Аня. Примирение оказалось таким бурным, что Максиму невольно подумалось: еще немного — и вся изба захлебнется женскими слезами. Он радовался только одному: Лола Эльдаровна нашла в себе силы сделать первый шаг. Карина и не думала держать на мать обиду. Аня же сама повисла у нее на шее, горячо вымаливая прощения. Смотреть на это без слез Максим уже не мог и потому тихо вышел во двор.
— Вернемся домой, — сказала Лола Эльдаровна, когда они немного успокоились. — Всё будет хорошо. Родишь малыша — вместе его вырастим. А всяких идиотов не слушай. Как жили честно, так и будем жить. Никто нам не нужен. Сами справимся.
Она ласково погладила Аню по голове.
— Про отца ребенка я больше спрашивать не стану. Захочешь — сама расскажешь. Не захочешь — значит, так тому и быть. Не плачь, моя девочка. Мама рядом. Мы всё переживем. И папа уже давно не сердится. Это я всё твердила ему: узнай, кто этот негодяй. А теперь понимаю — не в этом дело. Главное, что ты жива. Всё остальное переживется.
Еще долго Лола Эльдаровна успокаивала дочерей, просила у них прощения и плакала вместе с ними. То и дело она гладила их по волосам, целовала в лоб, повторяя, что больше никогда не позволит случиться подобному. Аня и Карина тоже не могли сдержать слез. Каждая из них словно сбрасывала с души тот тяжелый груз, который носила все эти дни. Домой они вернулись уже с более легким сердцем. Как и обещала Лола Эльдаровна, больше не было ни скандалов, ни допросов, ни мучительных расспросов. В доме снова стало тихо. Родители окружили дочерей заботой и старались лишний раз не тревожить их воспоминаниями о пережитом. Постепенно начали стихать и пересуды. Люди, как это часто бывает, находили новые поводы для разговоров, и чужая беда переставала занимать их так же сильно, как прежде. Косые взгляды встречались все реже, шепот за спиной постепенно смолкал.
Со временем Аня уже могла без опаски сходить в магазин за хлебом, а позже снова стала ездить с матерью на рынок, помогая продавать сезонные овощи. Жизнь понемногу возвращалась в привычное русло. Конечно, она уже никогда не стала такой, как прежде, но в ней вновь появилось место для спокойных дней, домашних разговоров и осторожной надежды, что самое страшное осталось позади.
Максим тоже не забыл о своем обещании и при каждом удобном случае напоминал Карине, что ему уже пора просить ее руки у родителей. Но Карина всякий раз отказывалась. Толком ничего не объясняла, лишь находила какие-то несерьезные отговорки. То время неподходящее, то свадьбу летом она не хочет — слишком жарко. А потом и вовсе заявила, что лучше им подождать год, чтобы она успела поступить в медицинский колледж. Так неизвестно еще, насколько бы затянулся разговор о женитьбе, если бы не повестка из военкомата. Увидев ее, Карина сразу дала свое согласие, и уже осенью они сыграли скромную свадьбу.
Гостей было немного. Свадебный вечер устроили во дворе дома невесты. Накрыли длинный стол, пели песни, желали молодым счастья, достатка и любви на долгие годы. Поздравить их пришли только самые близкие и родные люди. Аня была уже на пятом месяце беременности, поэтому выдержала только официальную церемонию. Потом она заперлась в своей комнате и больше не выходила до самого окончания торжества. После свадьбы Карина не пошла спать в свою прежнюю комнату. Теперь она была женой, а значит, ее домом стал расписной дом напротив. В эту ночь Карина и Максим были вместе. После того страшного выпускного Максим поклялся себе больше никогда не брать в рот спиртного и сдержал свое слово даже в день собственной свадьбы. Поэтому той ночью рядом с Кариной он был абсолютно трезв.
Всё произошло словно впервые. Воспоминания об их первой ночи в заброшенной гримерной давно стерлись, стали расплывчатыми, и Максим уже не мог точно вспомнить, как всё было тогда. Но теперь всё ощущалось совсем иначе. Карина была нежной, осторожной и даже немного испуганной. А когда всё закончилось, Максим смутился, увидев, что простыня под ними оказалась испачкана кровью.
— Я думал, так бывает только в первый раз, — растерянно сказал он.
Раскрасневшаяся от смущения Карина едва заметно покачала головой.
— Не всегда, — тихо ответила она. — Люди ведь не роботы, чтобы у всех всё происходило одинаково. Иногда крови вообще не бывает, а иногда она бывает даже во второй или третий раз. В этом нет ничего странного. Можешь мне верить, я всё-таки будущий медик.
— Тебе снова было больно?
— Нет. Всё уже хорошо.
Максим прижал ее к себе.
— Как я теперь смогу уехать в армию и оставить тебя? — грустно прошептал он.
— Поезжай спокойно. Я теперь твоя жена и никуда не денусь. Буду жить с твоей мамой и заботиться о ней.
— Пиши мне каждый день, — потребовал Максим.
— Каждый день — это уже слишком, — рассмеялась Карина. — Но раз в неделю или хотя бы раз в две недели точно буду.
Провожать Максима на вокзал собралась чуть ли не вся улица. Даже Аня с огромным животом приехала попрощаться с ним. Всю дорогу Максим не выпускал из своей руки ладонь Карины. Он еще не успел вдоволь насладиться семейной жизнью, как уже приходилось уезжать неизвестно куда. Утешало его только одно: теперь вместо двух лет ребята служили всего год. Поэтому Максим уже успел всё распланировать.
— Вернусь из армии, а ты будешь уже учиться в колледже, — говорил он Карине по дороге на вокзал. — Я устроюсь на работу, а потом тоже поступлю куда-нибудь на заочное. Через три года ты получишь специальность акушерки, как мечтала. Так что всё у нас будет хорошо. Главное — что мы наконец-то вместе.
Карина прижималась к мужу и только молчанием показывала, что со всем согласна, лишь бы он скорее вернулся. Максим заметил, что после тех тяжелых событий в ней что-то изменилось. Она стала тише, задумчивее, а в ее глазах будто навсегда появилась тонкая полупрозрачная шторка, за которой прятался маленький уголок ее души — тот самый, куда ему почему-то не было позволено заглянуть. Но Максим не стал расспрашивать ее и пытаться выведать, что происходит. Он чувствовал: возможно, то, что она скрывает, связано с Аней и той ночью. Максим догадывался, что, скорее всего, только Карине Аня смогла признаться, от кого носит ребенка. И Карина преданно хранит ее тайну, не позволяя никому — даже ему — касаться этой правды.
На прощание он еще раз крепко поцеловал жену и протянул ей новый альбом рок-группы «Би-2».
— Тебе понравится, — сказал он. — Там все песни будто специально для тебя. Все твои любимые.
Карина снова прослезилась и поцеловала Максима. Потом к нему по очереди подходили друзья, соседи, родственники. Каждый говорил ему напутственные слова.
Последней подошла Аня. За долгое время она впервые так прямо и открыто посмотрела на него. Максим даже смутился, встретившись с ее взглядом. В ее бесконечно глубоких глазах смешалось столько чувств — боль, благодарность, нежность и что-то еще, чему он не мог дать названия, — что ему на мгновение показалось, будто он тонет в этой безмолвной глубине. Он ничего не сказал. Лишь протянул руку и обнял ее.
— Я тебя люблю, сестричка, — прошептал он. — Береги себя и малыша. Всё будет хорошо. Я буду вас защищать.
Аня на короткое мгновение прижалась щекой к его мягкой щетине. И в тот же миг, когда их животы соприкоснулись, Максим почувствовал сильное движение ребенка внутри нее. Будто малыш вдруг ожил, словно хотел пробиться сквозь преграду и первым прикоснуться к нему.
— Ого! — пораженно воскликнул Максим. — Кто это там такой непоседливый?
Он осторожно положил ладонь на живот Ани и, бодро, почти по-солдатски, сказал:
— Тихо, малыш. Всё хорошо. Маме твоей нельзя волноваться. Пока я не вернусь, ты здесь за старшего.
Как только он убрал руку, на белое хлопковое платье Ани упали две крупные слезы. Они медленно расплылись по ткани, оставляя темные пятна. Максим не успел поднять глаза, как Аня быстро поцеловала его в щеку и поспешила скрыться среди людей. Ему было до боли жалко ее. Она так и не призналась никому, что произошло с ней в ту ночь. Максим лишь догадывался, что, скорее всего, ей пришлось пережить страшное насилие. И всякий раз, когда он позволял себе думать об этом, внутри него поднималась такая ярость, что становилось трудно дышать. Нервы натягивались до предела, словно бельевые веревки во дворе у его мамы, которые она всегда затягивала слишком сильно, а потом удивлялась, почему они рвутся от пары мокрых полотенец. Так и он чувствовал: еще немного — и его просто разорвет от бессилия и злости на того, кто смог сотворить такое беззащитной Ане. Даже сейчас, провожая ее взглядом, Максим не мог выбросить это из головы. Он обещал себе: когда вернется из армии, обязательно узнает, кто это сделал. И тот человек не уйдет от наказания.
Распрощавшись со всеми и еще раз поцеловав молодую жену, Максим сел в поезд и вместе с другими призывниками отправился в далёкий Владикавказ. Первые два месяца службы стали для него самыми длинными и тяжелыми. Хотя Максим был не из робкого десятка и к ранним подъемам, тяжелой работе и дисциплине привык еще с детства, новый армейский распорядок давался ему непросто. Он много раз слышал от других ребят, что современная армия — это лишь показуха и далекая тень настоящей службы. Но судьба распорядилась иначе: именно ему пришлось столкнуться с самой настоящей армией. Строгий порядок, железный режим, бесконечные правила. Никому никаких поблажек. Никаких телефонов, гаджетов и Интернета. Только письма из дома и редкие выезды в город. Письма приходили регулярно. Карина сдержала свое обещание и садилась писать ему чуть ли не каждую неделю. Даже на расстоянии Максим чувствовал ее прежний живой характер. В письмах она словно снова становилась той самой Кариной, которую он знал раньше: болтала обо всём подряд, шутила, рассказывала мелочи, которые для нее казались важными. И это радовало его больше всего. Значит, Карина понемногу возвращалась к себе. Значит, боль прошлого постепенно отпускала ее.
Вообще в армии Максим неожиданно для самого себя стал гораздо мягче и чувствительнее. В голову лезли самые странные, порой даже романтичные мысли. Он вспоминал детство: как шалил и доводил маму до слез, как тайком воровал яблоки у соседей, как совершал маленькие поступки, которые тогда казались ему пустяками. Теперь же ему становилось за них так стыдно, что он каждый раз обещал себе: вернусь домой — обязательно всё исправлю, попрошу прощения и возмещу каждому, кого когда-то обидел. И только письма Карины приносили ему настоящее спокойствие. В них он чувствовал, что его любят, ждут и помнят не только его ошибки, но и всё хорошее, что в нем есть. Она рассказывала обо всем, что происходило в родном городке. Так же дурачилась и шутила, как когда-то в школе. Иногда Максиму казалось, что он настолько ясно слышит ее голос между строчек, что на несколько мгновений забывает: он далеко от дома. В одном из писем Карина писала:
«Спешу сообщить тебе радостную новость. Аня наконец родила. Ты не угадал. Да и вообще никто не угадал, кроме меня. У нее родилась не мальчик, а замечательная девочка. Только появилась на свет — а уже успела показать свой характер. Грудь брать не хочет, по ночам спать тоже не собирается. Все вокруг нее только и делают, что бегают с тех пор, как их выписали. Я сама почти не высыпаюсь. Аня назвала ее Лолой — в честь нашей мамы. Мама до сих пор иногда не может сдержать слез от счастья. Аня понемногу восстанавливается после родов. Правда, они у нее были очень тяжелыми. Бедняжка мучилась почти восемнадцать часов и совсем выбилась из сил. Уже хотели делать операцию, но, к счастью, всё обошлось. Во время родов врачи обнаружили удивительную вещь. Оказывается, у Ани изначально развивалось два плода. После рождения Лолы вышел еще один послед, но он оказался пустым. Врачи всё проверили и сказали, что второй ребенок тоже был девочкой. Представляешь? У Лолы могла быть сестренка-близнец, но она исчезла еще на раннем сроке беременности. Врачи говорят, что такое иногда случается: когда организму не хватает ресурсов для двоих, один плод перестает развиваться, чтобы другой смог выжить. Когда Аня узнала об этом, она так сильно плакала, что долго не могла спокойно смотреть на Лолу. Наверное, поэтому малышка и стала плохо брать грудь. А потом у Ани совсем пропало молоко.
Сейчас мы кормим ее смесью из бутылочки. Лола растет, развивается и прекрасно всех строит по очереди. В общем, всё у нас хорошо. Только Аня иногда впадает в какое-то странное уныние. Начинает думать о той девочке, которая так и не родилась. Аня почему-то уверена, что во всем виноваты стрессы, которые она пережила во время беременности. Но ведь прошлого уже не изменить. Ту девочку не вернуть. Нужно радоваться тому, что Лола рядом и с ней всё хорошо. Ты ведь знаешь Аню. Она всегда найдет повод переживать, а потом сама же от этого страдает.
Теперь немного о нас. Твоя мама посадила в теплице новый сорт помидоров. Говорит, что они будут сладкими, как мед. Мы с ней живем дружно. Я ей во всем помогаю, а она занимается со мной химией и биологией для поступления. Она у тебя учитель от Бога. Постепенно я привыкаю называть ее мамой. С каждым разом это получается всё легче. В общем, у нас всё хорошо. Мы тебя ждем и молимся, чтобы ты вернулся целым и невредимым. Твоя, то есть, наша мама научила меня молиться и читать псалмы. Теперь каждый вечер мы делаем это вместе. Еще она записала меня на крещение. Так что к твоему приезду я уже буду крещёной. Батюшка сказал, что мне могут дать новое имя. Я пока не решила, какое именно выбрать. Нашей маме нравится Людмила. Может быть, так и будет.
На этом пока всё. Напишу тебе через неделю или две. Как получится — сейчас у нас полно хлопот с племянницей. Пиши скорее. Целую. Твоя Карина».
Через полгода письма стали приходить реже, а сами они заметно сократились. Если раньше Карина могла исписать несколько страниц, подробно рассказывая обо всём, что происходило вокруг, то теперь лишь коротко описывала их с мамой жизнь. Судя по ее словам, ничего особенного не случалось. Всё было спокойно, привычно, буднично. Но Максима это как раз и настораживало. Карина была не из тех людей, кто упустит возможность рассказать обо всех событиях в мельчайших подробностях. Она могла превратить самый обычный день в целую историю, наполненную смешными мелочами и живыми подробностями. А теперь будто сама старалась оставить между ними расстояние. Однажды он не выдержал и позвонил маме на работу. В тот день Ксения проверила четыре контрольные работы подряд и настолько вымоталась, что сначала даже не узнала голос собственного сына.
— Сынок, а почему ты звонишь сюда? — спохватилась она. — Что-то случилось?
— Нет, мам. Не переживай, — замялся Максим. — У меня всё хорошо. Я просто хотел узнать… что у вас там происходит?
— В каком смысле? Всё нормально.
Максим сразу уловил, как дрогнул ее голос, а потом мать словно специально сделала его бодрым и беззаботным.
— Мам, не обманывай меня. Что-то случилось. Я же чувствую. Карина стала писать намного реже и совсем коротко. Это на нее не похоже.
— Сынок, если честно… — нерешительно начала Ксения. — Только ты сразу не переживай. Она немного заболела.
— Что с ней?
— Ничего серьезного. Обычный грипп. Скоро уже выписывают из больницы.
— А теперь у нас из-за гриппа в больницу кладут? — насторожился Максим. — Мама, скажи мне как есть. Я ведь чувствую, что там что-то не так.
— Что ты опять себе надумал? — недовольно проворчала Ксения. — Наверное, поэтому Карина и не хотела тебе говорить. Она знала, что ты сразу начнешь переживать и придумывать всякое. А на самом деле ничего страшного не произошло. Служи спокойно. О нас не думай. Если будет что-то серьезное, мы тебе обязательно скажем.
Больше ничего Максим от нее не добился. Но он слишком хорошо знал свою мать, чтобы поверить, будто всё действительно так просто. Поэтому в тот же день он решил позвонить Лоле Эльдаровне. Он словно дал самому себе обещание: во что бы то ни стало узнать правду. Длинные гудки отдавались в аппарате, и сердце Максима с каждым мгновением билось всё быстрее. Наконец кто-то поднял трубку. Это была Аня. Голос почти такой же, как у Карины, только немного ниже и мягче. Максим сам не ожидал, насколько сильно обрадуется, услышав его. На несколько секунд он даже забыл, зачем звонил.
— Привет! — радостно сказал он. — Как же я рад тебя слышать! Как ты там? Как дочка?
— Привет! — удивленно и не менее радостно ответила Аня. — Я тоже рада. У нас всё хорошо. Дочка растет. Хочешь послушать ее?
В трубке послышались шорохи, тихая возня, а потом раздалось нежное детское лепетание.
— Привет, Лолочка! — неожиданно для самого себя воскликнул Максим.
Он не мог объяснить, почему от этих невнятных звуков у него вдруг так встрепенулось сердце.
— Ну как ты там? — начал он, обращаясь к ребенку. — Маму слушаешься? Хорошо кушаешь? По ночам спишь? Я скоро приеду. Веди себя хорошо, ладно? Ты ведь у нас хорошая девочка.
Лолочка что-то радостно лепетала в ответ, будто действительно пыталась поддержать разговор. Аня снова взяла трубку.
— А ты как? Скоро вернешься? — спросила она.
Максим сразу заметил: в ее голосе появилась какая-то грусть.
— Скоро. Уже совсем скоро. Слушай, я вот зачем позвонил… Ты не знаешь, что с Кариной? Она в последнее время редко пишет мне.
— Ах… так ты поэтому звонишь, — тихо произнесла Аня.
В ее голосе мелькнуло разочарование, которое Максим не смог не заметить.
— С ней всё хорошо. Обычная простуда. Скоро уже будет дома. Я скажу ей, что ты звонил.
После этого разговор словно сам собой закончился. Аня отвечала коротко, без прежней легкости. А потом и вовсе сказала, что ей пора кормить малышку, и, не дожидаясь ответа, отключилась. Теперь Максим уже почти не сомневался: произошло что-то серьезное. Но через три дня пришло длинное письмо от Карины и, прочитав его, он наконец успокоился. Карина снова была прежней — будто прорвался тот поток живых подробностей, которого ему так не хватало. Она подробно рассказывала обо всех последних событиях. Из письма Максим узнал, что Карина простудилась на речке и три дня пролежала с высокой температурой. Из-за этого она пропустила один из вступительных экзаменов по химии. А значит, в этом году снова не сможет поступить в колледж. Но, судя по ее письму, Карину это почти не расстроило. Все ее мысли были заняты маленькой Лолой.
«Как интересно наблюдать за тем, как она растет! — писала Карина. — Такая любопытная и шустрая. Всех вокруг себя собирает. Мы вечерами сидим возле нее и только смотрим, что же она придумает на этот раз. Как жаль, что ты не можешь этого видеть. Она такая умница. Всему учится очень быстро. Наша мама уже поставила Лолочку в очередь в детский садик. Может быть, через год Аня сможет поступить в медицинский колледж…»
Именно эти слова заставили Максима понять, почему Карина не слишком старалась поступить в этом году. Она ждала Аню. Где-то глубоко внутри ему стало больно от этого осознания. Раньше он никогда не думал об этом так серьезно, но теперь вдруг ясно увидел: для Карины ее сестра всегда будет на первом месте. Никто не сможет стать ей ближе, чем Аня. Даже он. Эти девочки словно были соединены невидимыми корнями, которые невозможно разорвать. И почему-то от этой мысли Максиму стало тяжело. Раньше его никогда не тревожила их близость. Он считал ее чем-то естественным — ведь они сестры-близнецы. Но теперь впервые задумался: а разве нормально, когда два человека настолько растворяются друг в друге? Ему вспомнился тот давний вечер, когда они с Кариной впервые серьезно поссорились из-за группы «Би-2». Тогда она пришла к нему ночью, заплаканная, и впервые сказала слова, которые он не смог забыть.
«Я никогда не буду полностью счастлива рядом с Аней, но и без нее я даже не представляю своей жизни. Какое это проклятье — быть половинкой одного целого. Мне никогда не почувствовать себя отдельным человеком, пока она рядом. Я люблю ее так сильно, что иногда даже ненавижу…»
Эти слова Карина сказала ему много лет назад, но Максим помнил их так отчетливо, будто услышал только вчера. Тогда он не придал им особого значения. Ему казалось, что это просто всплеск эмоций, слова, сказанные в момент боли и обиды. Он не пытался глубоко понять, что скрывается за ними. Но теперь, спустя столько лет, эти слова всплыли в памяти совсем иначе. Теперь в них он слышал не просто детскую обиду или ревность сестры. Он слышал в них боль человека, который всю жизнь был не только собой, но и чьей-то половиной. И впервые Максим задумался: может быть, Карине действительно нужно уехать?
Эта мысль появилась неожиданно, почти незаметно — как маленькое зерно, случайно попавшее в землю. Сначала он даже испугался ее и попытался отогнать. Ему казалось неправильным вмешиваться в отношения двух сестер, которые столько всего пережили вместе. Но чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждал себя: возможно, именно так он сможет помочь Карине. Ведь он видел, как сильно она любит Аню. Видел, как готова забывать о собственных желаниях ради сестры. Как легко ставит ее нужды выше своих. Даже сейчас. Она могла бы поступить в колледж. Могла бы начать строить свою жизнь. Но вместо этого снова ждала Аню, снова оставалась рядом, снова откладывала собственные мечты. А что будет дальше? Сколько еще лет Карина будет жить не для себя? Сколько еще будет чувствовать ответственность за сестру, будто без нее Аня не сможет справиться? Чем дольше Максим размышлял об этом, тем тверже становилось его убеждение: им нужно разлучиться. Не потому, что он хотел забрать Карину у Ани. Нет. Он хотел вернуть Карину самой себе. Дать ей возможность впервые почувствовать себя отдельным человеком. Не чьей-то половиной. Не сестрой Ани. Не той, кто всегда рядом, кто всегда спасает и поддерживает. Просто Кариной. С каждым днем эта мысль крепла, словно укоренялась внутри него, пока постепенно не превратилась почти в единственную цель. Теперь всё ожидание службы сводилось к одному — скорее вернуться домой. Увидеть Карину. Обнять ее. И увезти отсюда. Не в соседний город, где до Ленинска можно добраться за пару часов. Не туда, где прошлое всё равно будет постоянно напоминать о себе, а как можно дальше. Настолько далеко, чтобы у них появился шанс заложить новый фундамент. Он даже начал серьезно задумываться о том, чтобы вместе с Кариной и мамой вернуться в тот край, где когда-то родился сам. Поселиться где-нибудь у холодного Охотского моря, среди суровой природы и бескрайних просторов, где никто не будет знать их историю и никто не станет вмешиваться в их жизнь. Там они могли бы начать заново. Все рассказы о призраках, странностях и мрачных легендах тех мест его нисколько не пугали. После всего, через что ему пришлось пройти, никакие истории о потустороннем уже не казались страшнее человеческой боли. К тому же там у них еще оставались дальние родственники. Пусть не самые близкие, пусть придется просить помощи и начинать практически с нуля, но это было неважно. Главное — они будут вместе. Главное — Аня будет далеко. Не потому, что Максим ненавидел ее. Он не мог ненавидеть человека, которого считал почти родной сестрой. Но он видел в ней ту силу, которая удерживала Карину на месте. Он хотел, чтобы Аня научилась жить без Карины. А Карина — без постоянной тревоги за Аню. Чтобы она больше не чувствовала себя обязанной быть рядом каждую секунду. Чтобы смогла строить собственную судьбу, не оглядываясь назад и не чувствуя вины за то, что выбрала себя. Всё оставшееся время службы Максим жил этой мыслью. Он представлял их будущий дом, новую жизнь, спокойные вечера. В его воображении всё выглядело просто и правильно.
Он возвращался домой с полной уверенностью, что поступит именно так. Он был убежден, что делает это ради Карины. Ради ее счастья. Ради их будущего. Но, как часто бывает, человек строит планы, думая, что держит свою жизнь в руках. А у судьбы на этот счет всегда есть собственное мнение. И порой она разрушает даже самые искренние намерения, потому что знает то, чего мы пока не видим.