Призрак Одетты. Глава 7. Павэль

ГЛАВА 7. ПАВЭЛЬ

В ночь после похорон Нилса малыш Павэль, в силу своего несмышлёного возраста, не мог понять, отчего в доме вдруг стало так мрачно и тоскливо. На кладбище его не взяли. Он слышал, как мама сказала, что детям нечего делать в таких местах. Все ушли, оставив его дома одного. По крайней мере, ему так казалось. Он не плакал и не просил взять его с собой. За спокойный, мужественный нрав папа любил его особенно сильно. Когда дом опустел, Павэль долго сидел у окна, ожидая, что вот-вот во двор въедет папина машина. Он был ещё слишком мал, чтобы понять, о чём говорят взрослые.
Что значит — умереть? Умереть — это уехать далеко и надолго? Или задержаться на работе дольше обычного? А может быть, переселиться в какую-то другую землю на очень долгое время — на сто лет, а может, на тысячу, — но потом всё равно однажды вернуться домой? Вот о чём размышлял Павэль, сидя у окна. Он даже не заметил, как начали сгущаться сумерки. Всё напрягал зрение, стараясь отчётливее разглядеть двор, потому что ему совсем не хотелось, чтобы наступал вечер. И вдруг, как это часто бывает с детьми, на него неожиданно нахлынули грусть и страх. В одно мгновение он понял, что уже очень давно сидит совсем один.
Где все? Когда они вернутся? Он спустился с подоконника и тихонько захныкал. Всхлипывания постепенно переросли в плач. А когда плач превратился в отчаянный, надрывный вой, перед ним впервые появилась его сестра.
Это было очень знакомое лицо. Павэль смутно припоминал, что эта девочка всегда мелькала где-то в доме. Он много раз слышал, что это его старшая сестра Лола. Но никогда не понимал, что значит быть сестрой и кем вообще приходится ему сестра.
С мамой и папой всё было ясно. Они были мамой и папой. А кто такая сестра Лола?
Он почти не был с ней знаком. Она никогда не брала его на руки, не играла с ним и никогда не заговаривала первой. А если Павэль сам пытался обратиться к ней, она чаще всего проходила мимо, будто вовсе его не замечала. Поэтому для него Лола была просто девочкой, которая жила в их доме и иногда делала что-то такое, отчего у мамы краснело лицо, начинал дрожать подбородок, а папа потом целый день ходил мрачнее тучи. Но в тот день эта странная девочка подошла к нему, ласково подняла на руки и стала укачивать у себя на коленях. И именно тогда Павэль впервые подумал, что сестра — это что-то хорошее. Почти как мама. Только не такая взрослая и не такая уставшая. Сестра тихо покачивала его, шепча какие-то слова. Павэль не понимал их смысла, но они так красиво перекликались друг с другом, что звучали почти как песенка. И тогда он впервые смог как следует разглядеть лицо этой девочки.
— Ты кто? — спросил он.
— Я твоя сестра, — ответила она.
— Ты Лола?
Девочка улыбнулась и как-то странно покачала головой. Этот жест одинаково мог означать и «да», и «нет».
— Я твоя другая сестра, — тихо сказала она.
Этого ответа Павэлю оказалось более чем достаточно. Он без всяких сомнений принял всё как есть. Она — его другая сестра. Не Лола. Хотя ему казалось очень странным, что у Лолы и у другой сестры были одинаковые лица.
С того дня Павэль начал замечать присутствие в доме своей другой сестры.
Появлялась она редко — так редко, что порой ему начинало казаться, будто их первая встреча ему просто приснилась. Чаще всего он видел её ранним утром. Пока весь дом ещё спал, она уже была во дворе: долго возилась на цветочных грядках, осторожно рыхлила землю, подвязывала стебли, поливала цветы, а потом незаметно исчезала в доме и принималась хлопотать на кухне. Если Павэлю удавалось проснуться так рано, что ему самому казалось, будто он и вовсе не ложился спать, он тихонько подбегал к окну в надежде увидеть её. Иногда ему везло. Он замечал, как она проходит по дорожке с лейкой в руках, как наклоняется над клумбами, как поправляет выбившуюся прядь волос или останавливается на мгновение, чтобы погладить пробежавшую мимо кошку. Она всегда двигалась спокойно, словно боялась разбудить спящий дом. Но стоило солнцу подняться выше, как она бесследно исчезала. Павэль не видел, куда она уходила. Казалось, стоило ему лишь на минуту отвернуться, как её уже нигде не было. Всё остальное время она словно растворялась среди бесчисленных комнат, длинных коридоров и лестниц огромного дома.
После смерти папы Павэль перестал ходить в детский сад. Теперь почти всё время он проводил дома. Ему было ужасно скучно, и потому он всё чаще искал встречи со своей новой сестрой. Он постоянно задавался вопросом, откуда она появляется и куда потом исчезает. Дом был огромным. В нём хватало комнат, кладовых, коридоров и лестниц, чтобы люди могли целый день не встретиться друг с другом. Павэль часами бродил по дому, заглядывая в каждую спальню, кладовую и чулан. Он искал её. Он был уверен: другая сестра всегда живёт где-то здесь. Он помнил её голос, взгляд, её ласковые прикосновения. После той первой встречи малышу было достаточно посмотреть девочке в глаза, чтобы понять, кто стоит перед ним.
Лолу он узнавал по холодному, равнодушному взгляду. У другой сестры глаза были совсем другими — тёплыми, добрыми. Почти такими же, как у папы. Только женскими.
Иногда он смотрел в окно, и они встречались взглядами. Тогда она махала ему рукой и улыбалась так нежно, что Павэлю казалось, будто весь утренний свет становится золотым. Он часто порывался выбежать в сад, но мама никогда не позволяла ему подходить к ней. А иногда пыталась убедить его, что никакой другой сестры не существует и что это всё та же Лола. Но даже такой маленький мальчик, как Павэль, понимал: этого не может быть. Не могут две настолько разные девочки быть одним и тем же человеком. Очень редко ему всё же удавалось оказаться рядом с другой сестрой.
Однажды поздней ночью Павэль выглянул в окно и увидел, как она гуляет по саду вместе с маленькой лошадкой. Ещё от папы он слышал, что их породистая красавица Гизель, ещё до рождения Павэля, принесла слабого, болезненного жеребёнка. Все тогда говорили, что он не выживет: родился слишком рано, не мог даже сосать материнское молоко. Но всё сложилось иначе. Через два дня после родов умерла сама Гизель. А жеребёнок продолжал бороться за жизнь. Потом он куда-то исчез.
Павэль его больше не видел, а после смерти Гизель папа отказался покупать новую лошадь. Конюшня опустела, и мальчик устроил там своё тайное убежище. Возвращаясь из детского сада, он почти каждый день проводил там остаток вечера, представляя, будто это логово древнего дракона, который спит уже сотни лет. В его воображении дракон охранял несметные сокровища, которые непременно должен был добыть Павэль.
Он с победными криками носился между стойлами, неизменно обходя то самое место, где умерла Гизель.
Поначалу ему казалось, что там до сих пор кто-то живёт. Но постепенно воспоминания о лошади и её больном жеребёнке начали стираться. И вдруг одной поздней ночью, лежа в согретой постели, он услышал тихое, слабое ржание. Именно тогда он снова увидел в саду молодого пони рядом со своей другой сестрой.
Он ни секунды не сомневался, что это сын Гизель. Грива и хвост у него были точно такого же цвета, как у матери. Жеребёнок заметно подрос и уже уверенно переступал крепкими, ещё по-детски толстенькими ножками. Другая сестра медленно шла рядом, нарезая круг за кругом вокруг небольшого пруда. В ту ночь Павэль, вопреки строгому запрету матери, тихонько выскользнул из комнаты и тайком пробрался в сад. Он очень спешил, боясь, что другая сестра исчезнет прежде, чем он успеет до неё добежать. Но она всё ещё гуляла возле пруда.
Увидев Павэля, девочка тревожно оглянулась по сторонам, приложила палец к губам и едва слышно прошептала:
— Тс-с…
Павэль сразу понял. Он замер на месте и даже задержал дыхание, чтобы ненароком не издать ни звука. Тогда она сама подошла к нему, осторожно взяла за руку и повела к пруду. Вместе с маленьким жеребёнком они скрылись под густыми ветвями старой плакучей ивы.
— А как его зовут? — спросил Павэль, осторожно проводя ладошкой по мягкой белоснежной гриве.
— Его зовут Остин, — ответила она. — Поздоровайся с ним.
— Привет, Остин, — немного смущённо произнёс Павэль, а потом поднял глаза на другую сестру. — А ты почему гуляешь только ночью? Мама говорит, что по ночам в нашем саду гуляют только призраки.
— А ты боишься призраков? — спросила она с улыбкой.
Павэль пожал плечами.
— Не знаю. Я никогда их не видел. Но мама говорит, что они страшные.
— А я страшная?
Павэль внимательно посмотрел на её узкое лицо. Оно казалось таким добрым и ласковым, что ему сразу стало спокойно.
— Нет. Ты красивая.
Другая сестра тихо рассмеялась и протянула к нему бледную, почти прозрачную руку.
— Значит, не все призраки страшные, — сказала она, ласково коснувшись его макушки.
— То есть ты призрак? — без тени испуга спросил Павэль.
— Можно сказать и так. Только я хороший призрак этого дома. Таких добрых мальчиков, как ты, я не пугаю. Наоборот — оберегаю.
— Значит, ты призрак этого дома?
— Да.
— А откуда ты взялась?
Она ненадолго задумалась.
— Ниоткуда. Я просто есть.
— Так не бывает, — серьёзно возразил Павэль. — Я родился у мамы с папой. А ты просто есть? У тебя ведь тоже должны быть мама и папа.
Девочка едва заметно улыбнулась.
— Есть. Только теперь я не знаю, где они.
— Я тоже не знаю, где теперь мой папа. Мама говорит, что он умер. Но ведь умереть нельзя так надолго...
Улыбка медленно исчезла с лица другой сестры. Она опустила глаза, и в них заблестели слёзы. Не сказав ни слова, она протянула к Павэлю руки. Он доверчиво забрался к ней на колени. Она снова начала тихонько укачивать его, как тогда, когда все ушли на кладбище, и едва слышно зашептала что-то, похожее на песню.
— А что это ты говоришь? — сонно спросил Павэль. — Это сказка?
— Нет. Это стихи. Ты любишь стихи?
— Наверное... А они интересные?
— Они прекрасны.
— Тогда расскажи мне стихи.
Павэль прижался к её тёплому худенькому плечу и незаметно задремал под её тихий голос. О чём были эти стихи, он не понимал. Но ему казалось, что стихи похожи на песни, только вместо мелодии у них звучит чей-то голос. И лучше голоса, чем у другой сестры, для них быть не могло.
С того дня Павэль часто сбегал по ночам в сад. Он забирался под старую иву, словно в маленький шалаш, устраивался рядом с уютным Остином и засыпал под тихий плеск пруда и голос другой сестры, читающей стихи. В такие минуты ему казалось, что папа совсем рядом. Может быть, он вовсе не умер. Может быть, просто ушёл куда-то очень далеко и однажды обязательно вернётся.
Но однажды, когда Павэль уже почти уснул у сестры на коленях, над самой головой раздался мамин голос.
— Я сказала тебе не приближаться к моему сыну без моего позволения, — яростно прошипела она.
Павэль вздрогнул и открыл глаза.
— Я ведь всего лишь укачала его. Что в этом плохого? — тихо сказала другая сестра, осторожно поднимаясь.
Мама посмотрела на неё с такой ненавистью, что Павэлю стало страшно. Никогда прежде он не видел её такой. На мгновение ему даже показалось, что это вовсе не мама. Она резко выхватила Павэля из рук другой сестры и начала что-то говорить. Голос её шипел, и сейчас она почему-то очень напоминала ему большую сердитую змею.
— Ты знаешь, что будет за твоё непослушание.
Другая сестра молча опустила голову. Не сказав больше ни слова, она взяла Остина за поводок и медленно пошла прочь из их укрытия под старой ивой. Павэль смотрел ей вслед и вдруг с необыкновенной ясностью почувствовал, что боится маму. Такой злой он ещё никогда её не видел. Казалось, вместе с её голосом исчезло всё привычное и родное, что было в ней прежде. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось остаться с этой чужой, страшной женщиной наедине. Он резко вывернулся из её похолодевших рук и со всех ног бросился вслед за другой сестрой.
— Павэль!.. — только и успела вскрикнуть мама за его спиной.
Выскочив из-под густых ветвей старой ивы, он увидел, как другая сестра вместе с Остином скрывается в дверях старой конюшни.
— Подожди! — отчаянно крикнул он, боясь, что она исчезнет прежде, чем он успеет её догнать.
Он помчался что было сил. Но ножки у него были ещё совсем короткими. Он торопливо перебирал ими, тяжело дышал, несколько раз едва не споткнулся о корни деревьев, однако расстояние между ним и сестрой всё равно не сокращалось. Она удалялась быстрее, чем он способен бежать.
— Павэль! — услышал он за спиной голос Анны. — Павэль, вернись! Ты будешь наказан за это!
Павэль отчетливо слышал голос матери, но теперь он уже не казался ему таким грозным. Всё это время, пока он бежал к конюшне, мальчик надеялся, что другая сестра сумеет укрыть его и защитить. Он так спешил, что несколько раз упал, больно содрав колено о жесткую землю, но и тогда он не остановился. Боль словно перестала существовать. Он вскочил на ноги и снова побежал. Какими же были его разочарование и испуг, когда, вбежав в конюшню, он не обнаружил там ни Остина, ни другой сестры. Они словно растворились в воздухе. Между тем у этой небольшой конюшни была всего одна дверь. Конечно, под самым потолком были еще узкие оконца, но они располагались так высоко и были настолько тесными, что даже Остин — самый маленький из жеребцов — никак не смог бы через них выбраться.
Павэль растерянно оглядел стойла, заглянул за перегородки, будто они могли прятаться там, сделал несколько неуверенных шагов по конюшне. Здесь всё оставалось прежним: пахло сеном, теплой лошадиной шерстью и старым деревом, где-то тихо жужжали мухи, в желтых лучах медленно кружились пылинки. Но ни Остина, ни другой сестры нигде не было. И тогда Павэль впервые подумал, что они и вправду могут быть призраками.
В ту же секунду его настигла мама. Она крепко подхватила сына на руки и, не обращая внимания на его отчаянные попытки вырваться, понесла домой. В ванной Анна принялась яростно отмывать его, сердито повторяя, что от него пахнет лошадиным навозом. Теплая вода стекала по его лицу, смешиваясь со слезами, а жесткая мочалка больно терла кожу. Павэль плакал не переставая. Он не мог объяснить, почему ему так больно. Ему казалось, будто дверь, в которую он только что успел заглянуть, вдруг захлопнули прямо перед ним. Мир, еще совсем недавно казавшийся удивительным и полным чудес, снова становился тесным и понятным — и от этого было особенно горько.
Когда мама наконец искупала его и уложила в постель, он был так измучен, что едва коснулся головой подушки, как веки сами сомкнулись. Последнее, что он успел почувствовать, — солоноватый вкус слез на губах. Потом сон мягко накрыл его, не оставив места ни мыслям, ни сновидениям.
Утром, когда Павэль открыл глаза, во дворе уже было совсем светло. Услышав возню на кухне, он со всех ног бросился туда. У плиты стояла мама, а за столом сидела девушка. Она была повернута к нему спиной, и Павэль с радостным волнением узнал в ней другую сестру. Он уже хотел броситься к ней с ликующим возгласом, но в этот момент девушка обернулась. По колючему взгляду и насмешливой улыбке он сразу узнал Лолу. Даже в таком раннем возрасте Павэль начинал понимать, что человека можно узнать не только по лицу, но и по тому, как он смотрит, говорит, улыбается.
— Садись завтракать, — сказала Лола своим привычным тоном.
Павэлю казалось, что он давно не видел Лолу и не слышал этого холодного голоса. После смерти отца дни перестали складываться для него в привычную цепочку событий. Они превратились в беспорядочный клубок ярких, тревожных картин, где мелькали мама, Лола, другая сестра и Остин. Кто приходил, кто исчезал, сколько времени проходило между этими встречами — он уже не понимал. Время тянулось мучительно медленно, а всё происходящее было слишком странным, чтобы уложиться в его еще совсем детском сознании.
Он молча сел за стол и исподлобья уставился на Лолу.
— Что ты так вылупился? — усмехнулась она. — Не выспался, что ли? Мама сказала, ты вчера призраков видел.
Павэль опустил голову.
— Страшные были призраки? — продолжала Лола, скорчив жуткую гримасу и зашевелив длинными пальцами, словно паучиха лапками. — Если будешь с ними дружить, они высосут из тебя всю душу через глаза.
— Лола, перестань пугать малыша, — строго сказала мама, даже не оборачиваясь.
Лола заговорщически наклонилась к брату и дождалась, когда он снова поднимет на нее глаза.
— Призраки — это души умерших людей, — прошептала она почти ему в лицо. — Они приходят по ночам с того света и понемногу высасывают твою жизнь. А потом сами продолжают жить, а ты лежишь в темном гробу глубоко под землей.
Павэль весь сжался, словно пытаясь стать меньше, и тихо захныкал. Увидев его слезы, Лола довольно откинулась на спинку стула и громко расхохоталась.
— У! Ну ты и плакса! А еще мужчиной называешься.
Павэль вскочил из-за стола и бросился к маме. Сейчас ему так нужна была защита, что вчерашний страх в миг исчез. Анна стояла у плиты в своем привычном переднике, и в эту минуту снова казалась ему такой, какой была раньше, — теплой, уютной и доброй. Он крепко прижался лицом к ее животу.
— Лола, прекрати немедленно! — прикрикнула на дочь Анна. — Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы он начал заикаться?
— Ой, да ладно! — вспыхнула Лола. — Что с ним станет? Ему давно пора становиться смелее. А то растет какой-то размазней.
— Не таким же способом учат быть смелыми.
— Каким умею.
Она резко поднялась.
— Всё, на сегодня хватит. Спасибо за завтрак, мама. Мне пора.
— Когда вернешься?
— Когда вернусь, тогда и вернусь.
Лола подскочила к Анне, звонко поцеловала ее в щеку, затем схватила со соседнего стула сумочку и белый пиджачок. Уже стоя в дверях, она показала Павэлю язык и, весело хлопнув дверью, умчалась восвояси.
Как только она ушла, Павэль почувствовал, будто с его груди сняли тяжелый камень. Он разжал руки и нехотя отступил от мамы.
— Мама, а это правда? — тихо спросил он. — То, что она сказала… Призраки правда заберут мою душу?
Анна тяжело вздохнула. Отложив сковороду, она присела перед сыном так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Родной мой, — ласково сказала она, — ты прости маму за вчерашнюю ночь. Я очень за тебя испугалась.
— Почему? Другая сестра плохая?
Анна снова вздохнула и на мгновение отвела взгляд.
— Как тебе сказать… — нерешительно начала она. — Нет. Она не плохая.
— Значит, она призрак?
— Нет, — слабо улыбнулась Анна. — Не призрак. И душу твою никто не украдет.
— Тогда почему ты сердишься, когда я хочу с ней видеться?
Анна долго молчала.
— Потому что всё не так просто, как тебе сейчас кажется. Когда ты вырастешь, я обязательно тебе всё расскажу.
— А сейчас мне можно с ней видеться?
Анна медленно опустилась на пол и крепко притянула Павэля к себе.
— Тебе она так понравилась? — тихо спросила Анна, перебирая пальцами мягкие волосы на его макушке.
— Угу. Она добрая. Она рассказывает мне стихи. А еще... когда она рядом, мне кажется, что папа скоро вернется.
— Ты скучаешь по папе, родной?
— Да. Когда он уже вернется?
Павэль почувствовал, как мамино тело едва заметно задрожало. Она не сразу ответила. А когда заговорила, голос ее звучал тихо, устало и так печально, что у Павэля снова защипало в носу.
— Папа не придет, — сказала она. — Это мы однажды придем к нему.
— Когда?
— Еще очень нескоро. Но мы обязательно увидимся. Ты мне веришь?
— Угу.
Анна осторожно погладила сына по голове.
— Так как ты ее называешь? Другой сестрой?
— Да. Когда я спросил, кто она, она так и сказала: «Я твоя другая сестра».
— Хорошо. Пусть так и будет. Называй ее так.
Она ненадолго замолчала.
— Она иногда будет приходить к тебе. Мама разрешает.
Глаза Павэля вспыхнули.
— Правда?! А в парк мы с ней тоже пойдем? А в бассейн?
Анна покачала головой.
— Нет. Она будет приходить только по ночам. Когда тебе станет страшно или ты не сможешь уснуть. Она живет в этом доме и не может выйти за его пределы.
— Почему?
Лицо Анны вновь стало неподвижным.
— Потому что так бывает, — коротко ответила она. — А теперь иди поиграй во дворе. Мне еще нужно помыть посуду.

---

С того дня Павэлю было позволено видеться с другой сестрой, но только перед сном. Она приходила, когда в спальне гас свет и оставался гореть лишь маленький синий ночник. Тихо ложилась рядом, укрывала его одеялом, если оно успевало сползти, и начинала читать стихи или сказки. Иногда она рассказывала о маленьком русском городке, где жила ее бабушка. Павэль слушал, затаив дыхание. Этот город казался ему таким далеким, словно находился не на другом конце земли, а на другой планете. Порой любопытство брало верх, и он забрасывал сестру вопросами.
— А какая твоя бабушка? Почему ты больше с ней не видишься? Она к нам приедет? Или ты к ней поедешь? Она тоже рассказывала тебе сказки? Почему ты приходишь только ночью? Почему мы не можем играть днем? Почему ты не можешь гулять со мной и Остином? Мама сказала, что скоро я пойду в школу. А я не хочу. Лола говорит, что там все учителя — редкие мрази, а дети — сущие дьяволята. А что такое мрази? Они похожи на злых призраков? Ты ходила в школу? Там правда так плохо? А почему вы с Лолой так похожи? Ты добрая, а она всегда злая. Она все время обижала папу. Может быть... он на нее обиделся и поэтому умер. Но ведь он вернется? Он же всегда возвращался...
Другая сестра терпеливо выслушивала поток вопросов. Иногда отвечала сразу, иногда долго молчала, будто выбирая, какие слова можно произнести, а какие лучше оставить при себе.
— Моя бабушка такая же, как, наверное, все хорошие бабушки, — тихо говорила она. — Добрая, ласковая. Она очень вкусно готовит, любит выращивать цветы и весь день возится в огороде. Мы давно не виделись, потому что нам пришлось переехать. Она осталась жить в Ленинске, а мы переехали сюда — в дом твоего папы.
Голос ее стал едва слышным.
— Иногда мне очень хочется увидеть ее еще хотя бы один раз. Или самой поехать к ней. Но я не могу.
Она замолчала.
— Почему ты приходишь только ночью? — снова спросил Павэль.
— Потому что днем мое место занимает другой человек. Так уж получилось. Поэтому ночью я живу здесь... как добрый призрак этого дома.
Она улыбнулась.
— А школу не бойся. Там совсем не страшно. Мне очень нравилось учиться. Знаешь, какое чувство было самым лучшим? Когда смотришь на страницу и совсем ничего не понимаешь. Кажется, будто никогда не разберешься. А потом учитель объясняет — и вдруг всё становится таким простым, словно ты всегда это знал. В такие минуты я была так счастлива, будто открывала еще одну маленькую дверь в огромный мир.
Она заглянула в оживленные зрачки Павэля.
— Каждый день школа будет понемногу менять тебя. Ты не заметишь этого сразу. Но однажды поймешь, что знаешь намного больше, чем раньше. Научишься думать, понимать людей, дружить. И обязательно встретишь там настоящих друзей.
— Таких, как ты? — приподнялся Павэль на локте.
Она тихо рассмеялась.
— Нет. Таких, как ты. Таких же мальчишек и девчонок. Вы будете вместе играть, спорить, мириться и придумывать всякие глупости.
— И они не дьяволята?
— Конечно нет. Они просто дети. Такие же, как ты.
— Тогда я хочу поскорее в школу.
— Уже скоро, — улыбнулась другая сестра. — Вот увидишь, тебе понравится.
Павэль крепче прижал к себе одеяло и закрыл глаза. Теперь его первый школьный день уже не казался страшным. Он представлял себе просторный светлый класс, шумные перемены, новых друзей и учителей, которые умели объяснять самые непонятные вещи. После разговоров с другой сестрой на душе всегда становилось спокойно. Страхи понемногу отступали, и Павэль быстро засыпал, не просыпаясь до самого утра.

---
Однажды Лола вместе с чемоданами покинула их огромный дом. Мама сказала Павэлю, что Лола уезжает учиться в Амстердам, но будет часто приезжать в гости. Это название Павэль уже слышал раньше. В его детской памяти оно существовало давно — среди обрывочных разговоров взрослых, среди неясных картинок, которые иногда всплывали в голове без предупреждения. Амстердам… Кажется, папа тоже часто туда ездил. Иногда ему казалось, что почти каждый день. Он представлял, как папа садится на поезд, машет ему рукой и уезжает куда-то далеко. А потом однажды папа поехал в Амстердам и больше не вернулся. Павэль не помнил точно, что произошло. В памяти остались лишь отдельные кусочки: встревоженные лица взрослых, тихие разговоры, мамины слезы и слова о том, что папин велосипед попал под машину.
Но сам Амстердам для него всё равно оставался чем-то чужим и непонятным. Он не знал, какой это город, какие там улицы, какие живут люди. В его воображении это было далекое место, куда однажды уехал папа и откуда уже не смог вернуться.
Теперь туда уезжала Лола. И хотя Павэль понимал, что она обязательно приедет обратно, внутри у него появилось странное, тяжелое чувство. Павэль знал, почему ему стало тревожно. Лола часто его дразнила и иногда была очень злой, но пока она оставалась в доме, приходила другая сестра. Ночью, когда Лола засыпала и весь дом погружался в тишину, она появлялась у его кровати, садилась рядом и начинала рассказывать стихи или сказки. Теперь Павэль не понимал, придет ли она снова. Его опасения не были напрасны. После отъезда Лолы настали ночи, когда другая сестра перестала приходить.
Сначала Павэль терпеливо ждал ее каждый вечер. Он ложился в свою кровать, отодвигал край одеяла и оставлял рядом свободное место — именно там обычно устраивалась другая сестра. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к каждому звуку в доме: к тихим шагам за дверью, к скрипу старых половиц, к шороху ветра за окном. Ему всё казалось, что вот сейчас ручка двери повернется, и она снова войдет с улыбкой, сядет рядом и начнет рассказывать ему стихи. Иногда он спрашивал маму, когда придет другая сестра. Иногда ночью, отвернувшись к стене, прятал лицо в подушку и тихо плакал, чтобы Анна не услышала. На все распросы мама лишь устало гладила его по голове и говорила, что у другой сестры теперь есть свои дела.
Павэль не понимал, какие могут быть дела важнее их ночных разговоров, но не смел спорить, и ему оставалось только ждать.
Однажды глубокой ночью он понял, что больше не может лежать в кровати и просто ждать. Дом спал. За окном стояла густая тишина, а лунный свет тонкой полосой падал на пол. Павэль осторожно спустился с кровати, стараясь не скрипнуть половицами, и босиком вышел из комнаты. Он прошел через гостиную и открыл дверь в сад. Когда-то темнота пугала его. Каждый шорох заставлял сердце биться быстрее, а причудливые тени деревьев казались живыми существами, которые прячутся среди ветвей. Но теперь Павэль ободрял себя. Другая сестра сказала ему, что будет рядом. Она сказала, что будет его оберегать. А значит, даже самая темная ночь не могла причинить ему вреда. Он медленно пересек дорожку и направился к старой иве. В глубине души он надеялся увидеть знакомую картину: другую сестру, сидящую на большом валуне, и теплого Остина рядом, который сонно поднимает голову при его приближении. Но под ивой было пусто. Только длинные ветви тихо качались над землей, а листья шептались между собой от легкого ветра. Тогда Павэль пошел в конюшню. Там было спокойно и тепло. Пахло сеном, деревом и лошадьми. Остин спал, тяжело и ровно дыша, а сухая солома тихо шуршала под его большим телом.
С того дня ночные походы в сад стали повторяться. Сначала Павэль отправлялся туда только ради одной надежды — найти другую сестру. Но постепенно эти прогулки превратились в привычку. Ему нужно было самому убедиться, что валун под ивой по-прежнему стоит на месте, что Остин рядом, а ночь всё еще остается безопасной. Без этого он уже не мог спокойно уснуть.
Однажды ночью Павэль снова пришел в конюшню и остановился у входа. В полумраке он увидел Остина, мирно спавшего возле большой копны соломы. И только тогда заметил то, чего раньше не замечал. Это был уже не тот маленький жеребенок, которого он когда-то гладил по мягкой морде. Не тот Остин, который нуждался в ком-то рядом, чтобы чувствовать себя спокойно. Перед ним стоял молодой сильный конь. Его тело стало крепче, ноги — длиннее, а густая грива тяжело лежала на шее. Остин вырос. И теперь он спал один. Павэль долго смотрел на него и вдруг вспомнил слова другой сестры. Она когда-то сказала, что однажды и он станет большим. Что придет день, когда ему больше не понадобятся сказки перед сном, чтобы прогнать страх. Что однажды он сможет закрыть глаза в темноте и просто уснуть. Вот как Остин. Он тоже когда-то был маленьким и боялся остаться один. А теперь спал спокойно. Павэль медленно подошел ближе. Остин почувствовал его присутствие, приоткрыл глаза, поднял голову и тихо, ласково забурчал. Мальчик улыбнулся. Он лег рядом с ним, прижавшись лицом к теплой мягкой гриве, и закрыл глаза. В этот момент ему впервые показалось, что, может быть, расти — это не всегда значит терять тех, кто тебя любит. Может быть, любовь остается рядом даже тогда, когда кто-то больше не сидит возле твоей кровати каждую ночь.
«Да, — подумал он. — Мы с Остином уже большие. Мы можем спать одни. Но пусть другая сестра всё равно никогда нас не оставляет».
Это была его первая молитва. И кто-то там, наверху, кажется, услышал ее. Потому что следующей ночью другая сестра вдруг снова пришла.
Павэль вцепился в нее маленькими руками, стараясь удержать подступившие слезы.
— Не плачь, малыш, — тихо сказала она. — Я же обещала тебе, что всегда буду рядом. Даже если ты меня не видишь.
— Но почему ты так долго не приходила? — тихо спросил Павэль.
Другая сестра немного помолчала, перебирая его волосы.
— Я, малыш, такая же, как и ты. Я не могу делать всё, что захочу. Иногда мне тоже нужно чье-то разрешение.
— Но ты ведь уже большая, — возразил Павэль. — Когда я стану большим, я буду делать всё, что захочу. И первым делом найду папу.
После этих слов другая сестра ничего не ответила. Она лишь крепче прижала мальчика к себе и начала медленно покачивать его, как в первый день их встречи, когда он был так напуган.
Некоторое время они молчали.
— А давай пойдем в конюшню, — вдруг сказал Павэль. — Там Остин один спит.
— Ты хочешь заснуть там?
— Угу.
— Если мама узнает, она рассердится.
— Не рассердится, — уверенно ответил Павэль. — Я уже много раз так делал.
Другая сестра тихо улыбнулась.
— Хорошо.
Она завернула его в теплое одеяло, осторожно подняла на руки, и они, стараясь не потревожить спящий дом, вышли в сад.

---

После той ночи другая сестра стала приходить еще реже. Иногда проходили недели. Иногда — несколько месяцев. Сначала такие ночи казались Павэлю бесконечными. Он ложился в кровать и долго не мог закрыть глаза. Оставлял свободное место рядом с собой, прислушивался к тишине дома и ждал знакомых шагов. Иногда среди ночи ему слышались странные звуки. То наверху, под самой крышей, будто кто-то медленно проходил по старому деревянному полу. То где-то внизу, из глубины дома, доносились приглушенные шаги или легкий шорох, словно кто-то передвигал вещи в темном подвале. Павэль замирал в кровати и прислушивался. Утром он рассказывал маме о том, что слышал ночью. Но Анна лишь улыбалась и говорила, что в старом доме всегда что-нибудь скрипит.
— Тебе приснилось, малыш, — отвечала она. — Ты слишком много думаешь о другой сестре.
Павэль не спорил. Он знал: мама спит слишком крепко и просто не слышит этих звуков. Но ему точно не снилось. Он был уверен — всё это происходило на самом деле. Происходило в их огромном доме, где теперь оставались только он, мама и Остин.
Однажды Павэль проснулся от едва слышного скрипа ступеней и приоткрыл глаза. В коридоре было темно, но лунного света хватило, чтобы разглядеть силуэт. Анна медленно поднималась по лестнице. Она шла наверх, туда, где раньше была комната Лолы. Павэль долго лежал неподвижно, боясь даже пошевелиться. Он смотрел, как мама исчезла за дверью, и только потом снова закрыл глаза. Утром он спросил ее, зачем она ночью ходила наверх. Анна удивленно посмотрела на него и сказала, что никуда не ходила. Что ему всё приснилось. Павэль и в этот раз ничего не ответил. Он не стал спорить. Но внутри он точно знал, что видел маму. Так же точно, как знал, что слышал эти ночные звуки.
Со временем странные звуки по ночам и ожидание стали частью его жизни. Он уже не каждую ночь просыпался от надежды, не всегда смотрел на дверь при звуках на верхнем этаже, но где-то глубоко внутри продолжал верить: другая сестра никуда не исчезла. Она ведь была призраком этого дома, а призраки не уходят навсегда. К тому же она обещала, что будет его оберегать. Значит, даже если он ее не видел, она всё равно была где-то рядом.
Шли месяцы. Постепенно образ другой сестры начал тускнеть в памяти Павэля. Сначала он еще отчетливо помнил каждую мелочь: как она чуть заметно кивала, когда слушала его бесконечные вопросы, как мягко улыбалась, как перебирала пальцами его волосы перед сном. Он помнил ее тихий голос, который всегда заставлял его успокаиваться, и те стихи, которые она рассказывала ему в темноте. Но детская память — странная вещь. Она хранит одни вещи навсегда, а другие медленно отпускает. Со временем Павэль уже не мог точно сказать, какого цвета были ее глаза. Он начинал сомневаться, действительно ли ее голос звучал именно так, как он его помнил, или это память сама дорисовывала недостающие детали. Иногда ему казалось, что он еще чувствует ее рядом, но, открывая глаза, видел только пустую комнату. Постепенно другая сестра стала казаться ему почти такой же, как герои его снов. Добрым призраком из далекого детства. Тем, кто однажды пришел, чтобы утешить его, когда ему было страшно и одиноко, а потом тихо исчез, оставив после себя лишь теплые воспоминания. И когда он уже в это окончательно поверил вдруг осенним вечером в доме появились гости. Вернулась Лола. Да не одна, а с каким-то серьезным дяденькой. Его звали Яков, и весь вечер мама и Лола только и делали, что пытались с ним подружиться. Павэлю он не понравился. Может быть, еще и потому, что этот Яков совсем не обращал на него внимания. А еще потому что после того, как папы не стало, ни один мужчина не переступал порог их дома. Этот дом принадлежал папе. Здесь всё напоминало о нем: его вещи, его кресло, его запах, его голос, который Павэль уже начинал забывать. И вдруг среди этих знакомых стен появился кто-то еще. Но было в этом вечере и кое-что хорошее. Мама снова улыбалась. Она даже сняла черное траурное платье и надела другое — красивое, нарядное. Павэль уже очень давно не видел ее такой.
Перед сном он лег в кровать и почти уже забыл о том, что когда-то ждал кого-то по ночам. И вдруг она пришла. Другая сестра. Она появилась так, словно не исчезала на долгие месяцы. Тихо легла рядом, поправила одеяло и начала рассказывать ему стихи, а потом сказки. Павэлю уже исполнилось шесть лет. Он ходил в подготовительный класс и многое начал понимать лучше, чем раньше. У него появилось больше вопросов, больше догадок, больше мыслей, которые он еще не умел выразить словами. Но в тот момент, когда он снова увидел другую сестру, всё это исчезло. Ему не хотелось спрашивать ее ни о чем. Он просто хотел слушать. Ее голос был тем же самым — спокойным, теплым, знакомым. И где-то глубоко внутри Павэль чувствовал: она снова пришла ненадолго. Может быть, утром ее уже не будет. Может быть, потом пройдет еще много месяцев до следующей встречи. Поэтому в ту ночь он только крепче обнял ее и лежал неподвижно, боясь нарушить этот момент. Ему хотелось, чтобы она оставалась рядом всегда. Но вместе с этой мыслью в сердце появлялся страх. Когда-то он так же сильно хотел, чтобы папа всегда был рядом. Но папа ушел, и до сих пор не вернулся. Веки Павэля становились тяжелыми. Он изо всех сил старался не закрывать глаза. Он знал: стоит ему уснуть — и другая сестра исчезнет. Она всегда уходила именно так. Но каким бы сильным ни было желание остаться бодрствующим, сон оказался сильнее. Павэль уснул. А утром на подушке осталась только небольшая вмятина — единственное доказательство того, что этой ночью она действительно была рядом.
За завтраком Павэль хотел рассказать маме, что этой ночью снова виделся с другой сестрой, но Анна так холодно посмотрела на него, что он тут же понял: сказал что-то не то. Наверное, всё из-за того, что за столом сидел их гость — Яков. Павэль решил, что говорить при нем не стоит, и поспешил выйти из-за стола.
Когда Лола и ее новый друг ушли на прогулку, в спальню Павэля вошла мама.
— Что ты здесь делаешь? — ласково спросила она. — Иди поиграй в саду.
— Не хочу, — тихо ответил Павэль, прижав колени к груди.
Анна присела на край кровати и внимательно посмотрела на сына. Павэль слишком хорошо знал этот взгляд. Когда мама смотрела так, это почти всегда означало одно — сейчас его будут ругать.
— Павэль, — начала она, и малыш невольно сжался еще сильнее. — Послушай меня, сынок. Это очень важно. Я скажу тебе правду, потому что ты уже большой и способен понять. Ты не должен никому рассказывать о своей другой сестре. Ни гостям дома, ни ребятам в школе, ни учителям. Никому. Понимаешь?
— Почему?
Анна на мгновение опустила глаза, словно собираясь с силами.
— Потому что другой сестры не существует. Понимаешь? Ее просто нет.
Павэль нахмурился.
— Как же нет, если она есть?
— Павэль, у тебя только одна сестра. И это Лола.
— Но Лола совсем другая.
— Послушай меня и не перебивай. Иногда у меня тоже бывает плохое настроение или болит голова. Тогда я могу тебя поругать или даже наказать. Но ведь я всё равно остаюсь твоей мамой. Тем же самым человеком. Так же и Лола. Бывают дни, когда она сердится, раздражается и начинает тебя изводить. А потом плохое настроение проходит, и она снова становится доброй. Тогда она читает тебе сказки по ночам...
— Нет! Нет! — вскрикнул Павэль, вскакивая с кровати.
От этой несправедливой лжи у него перехватило дыхание. Сейчас он как никогда был уверен: мама обманывает. Такого просто не может быть. Он вскочил на ноги и принялся отчаянно топать, взбивая ногами подушки.
— Ты всё врешь! Всё врешь! — кричал он. — Когда папа вернется, я ему всё расскажу! Мы вместе сбежим отсюда! Втроем сбежим, потому что моя другая сестра поедет с нами!
— Павэль, перестань истерить! — вскричала разгневанная Анна. — Папа не вернется! Он умер! Ты что, не понимаешь? Он умер! Его больше нет!
— Ты всегда так говоришь! «Папы нет! Другой сестры нет!» Это тебя нет, а мы есть!
Внезапно внутри Анны словно что-то оборвалось. Она резко схватила разбуянившегося Павэля за локоть и, не сдержавшись, надавала ему болезненных тумаков.
— Я сказала, хватит! — яростно выкрикнула она. — Сегодня ты наказан! До самого вечера будешь сидеть в своей комнате! Ты понял?
Павэль рухнул на кровать и громко завыл, словно брошенный щенок. Анна вышла, заперев дверь спальни на ключ. Оставшись один, Павэль принялся крушить всё вокруг. Ему до боли хотелось позвать на помощь другую сестру, и только теперь он вдруг понял, что даже не знает ее имени. Он подошел к окну, сложил руки в замок и, как когда-то учила его другая сестра, начал горячо молиться, вновь и вновь повторяя одни и те же слова:
— Приди, пожалуйста... Приди... Господи, пожалуйста... Пусть она придет...
Сейчас Павэль был твердо убежден: мама всё выдумала. Она всегда так говорит лишь потому, что, наверное, не любит его другую сестру. Весь день Павэль просидел взаперти, но никто так и не пришел его спасать. Слезы вымотали его настолько, что он уснул прямо на полу, возле огромного окна.
Когда он проснулся, по саду уже медленно стелился густой ночной туман. Павэль устремил взгляд на старую могучую иву, чьи длинные ветви, словно распущенные волосы, касались неподвижной глади пруда. Ветер, прилетевший со стороны моря, ворвался в сад и слегка всколыхнул зеленый занавес листвы. Внезапно Павэлю почудилось, что там, за ветвями, на большом валуне, кто-то сидит. До него будто бы даже донеслись приглушенные голоса. Он поспешно придвинул к окну стул, забрался на подоконник и изо всех сил толкнул тяжелую оконную раму. В комнату сразу ворвался холодный морской воздух. И в то же мгновение послышался громкий всплеск. Темная гладь пруда вздрогнула, расходясь мягкими кругами. Павэль застыл. Если кто-то упал в воду, то сейчас обязательно вынырнет. Он боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить этот миг. Но проходили секунды. Круги на воде становились всё шире, потом медленно исчезли, а поверхность пруда вновь стала неподвижной. Никто так и не появился. Павэль посмотрел вниз. Ему стало жизненно необходимым спуститься в сад. Там, под ветвями старой ивы, кто-то прятался. Павэль не сомневался — это была другая сестра. Он еще раз посмотрел вниз. От высоты всё внутри похолодело. Никогда прежде ему не приходилось выбираться через окно. Он не лазил по деревьям, не бегал по крышам вместе с соседскими мальчишками и всегда обходил стороной любые опасные затеи. Но сейчас мысль остаться в комнате пугала его сильнее, чем высота под ногами. Павэль перекинул ногу через подоконник и, стараясь не смотреть вниз, нащупал носком первый выступ в каменной кладке. Пальцы до боли вцепились в холодный камень. Каждое новое движение давалось с мучительной осторожностью. Стоило перенести руку или ногу, как сердце срывалось в бешеный галоп, а земля под ним будто отдалялась еще сильнее. Он замер, чтобы перевести дух. В лицо пахнуло сыростью пруда и солоноватым морским ветром. Где-то внизу тихо шелестела листва старой ивы. Павэль заставил себя двинуться дальше. Каменные выступы закончились неожиданно. Под подошвами мягко прогнулась покатая крыша конюшни. Он торопливо присел, вцепившись в деревянную балку, и только теперь осмелился вдохнуть полной грудью.
До земли оставалось совсем немного. Павэль повис на руках, разжал пальцы и спрыгнул. Мягкая трава пружинисто приняла его, заглушив звук падения. Он быстро поднялся, отряхнул ладони и, пригнувшись, побежал к старой иве. .
Павэль тихонько пробрался к дереву, спрятался за его толстым стволом и осторожно заглянул под густой шатер свисающих ветвей. На большом бугристом камне ничком лежал их гость. Его плечи едва заметно вздрагивали. Он всё время что-то шептал. Со стороны казалось, будто он разговаривает с самим камнем. Павэлю вдруг стало жалко этого взрослого дядю. Сейчас он совсем не выглядел суровым и угрюмым. Наоборот. Он казался таким измученным, таким опустошенным, что Павэль сразу вспомнил себя, когда совсем недавно вот так же без сил плакал у окна. На одно короткое мгновение ему даже пришло в голову, что, может быть, этого дядю тоже оставила другая сестра. И потому он так горько убивается. Павэль никогда прежде не видел, чтобы взрослый мужчина плакал. Даже чуткие глаза папы в самые тяжелые минуты всегда оставались сухими Наверное, в жизни этого дяди произошло что-то настолько страшное, что он больше не мог сдерживать своих слез.
Как долго Павэль стоял, наблюдая за взрослым мужчиной, захлебывающимся слезами, он и сам не знал. Но вскоре почувствовал, что босые ступни начинают коченеть от холода, а в горле неприятно запершило. Значит, пора искать место потеплее. И тут он, конечно же, вспомнил про Остина. Да, рядом с ним всегда было тепло, спокойно и уютно. Павэль выбрался из своего укрытия и босыми ногами захлюпал по мелким лужицам в сторону конюшни. Но по дороге мысли его снова вернулись к человеку, оставшемуся лежать на камне. «Наверное, ему сейчас гораздо холоднее, — подумал мальчик. — Кто знает, сколько он уже там лежит? А вдруг он заболеет? Поднимется температура…» Павэль хорошо помнил, как неприятно болеть.
Войдя в конюшню, он подошел к дремавшему Остину и осторожно потянул его за повод.
— Пойдем, — шепнул он пони. — Там одному человеку очень плохо. Ты его согреешь.
Остин лениво фыркнул, шумно выпустив воздух, и отвернул голову. Павэль снова легонько потянул повод.
— Ну давай, Остин. Нужна помощь.
Пони недовольно зачмокал губами и нехотя начал подниматься на свои толстенькие ноги. Павэль с умилением наблюдал, как тот разминается: переступает копытами по деревянному полу, слегка покачивает головой, будто согласно кивает самому себе.
— Пойдем скорее, — настойчиво сказал мальчик, берясь за узду.
Остин послушно поплелся следом.
Когда Остин улегся рядом со спящим человеком, Павэль с облегчением и радостью почувствовал, что поступил правильно. Именно об этом говорила ему другая сестра.
Когда делаешь кому-то добро, в груди рождается тихая светлая песня. Ее невозможно услышать ушами, но невозможно и спутать ни с чем другим. Даже если бы тебе подарили все сокровища мира, такой радости они не принесли бы. Если бы сейчас другая сестра увидела его поступок, она непременно похвалила бы его. И может быть… стала бы приходить к нему чаще. От этой мысли сердце Павэля наполнилось ликованием. Он медленно побрел обратно к дому.
Во дворе стояла такая мертвая тишина, что даже собственные шаги казались мальчику слишком тяжелыми и громкими. Поравнявшись с конюшней, он вдруг остановился. Ему почудились голоса. Павэль затаил дыхание. Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, он подошел ближе. Нет… ошибки быть не могло. Голоса действительно доносились из-под земли. На цыпочках он пробрался в одно из стойл и припал ухом к деревянному полу. Голоса звучали приглушенно, словно пробивались сквозь толщу земли, но Павэль сразу их узнал. Лола и другая сестра говорили почти одинаковыми голосами — так похоже, что непривычный человек ни за что не отличил бы одну от другой. Но Павэль всегда узнавал их по интонациям. Поэтому даже сейчас, сквозь землю, он безошибочно понял, кто говорит.
— Не прикидывайся овечкой! — резко бросила Лола. — Ты нарочно лежала там. Ждала, когда он придет.
— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — спокойно ответила другая сестра. — Я не твоя пленница и могу делать все, что считаю нужным.
— Ха! Думаешь, я ничего не вижу? Ты влюбилась в него. Хочешь быть рядом с ним. Ну скажи… ведь хочешь?
— Это не твое дело. Я не обязана перед тобой отчитываться. Достаточно уже того, что я делаю ради тебя.
— Что ты делаешь? — презрительно усмехнулась Лола. — Кто ты вообще такая? Тебя нет. Ты не существуешь.
— Правда? А может быть, это тебя нет? Может, мне рассказать ему, кто ты на самом деле? Как думаешь, он останется с тобой после этого?
— Смотрю, ты осмелела. Откуда вдруг такая уверенность? Неужели действительно влюбилась? Когда это решила, что ты ему нужна? Представила, как однажды он придет сюда и спасет тебя?
— Я не думаю. Я знаю, что нужна ему. Не ты — я.
Лола тихо рассмеялась.
— Что ж… можешь знать это хоть до самой смерти. Мне это совсем не мешает. Только не забывай, где твое место. Пока ты это помнишь, ничего плохого с тобой и твоим пони не произойдёт.
— Почему?.. Почему ты такая жестокая? Неужели думаешь, что тебе все сойдет с рук? Откуда в тебе столько злобы и коварства? Неужели ты совсем не боишься Бога?
— А что Он мне сделает? — с холодной насмешкой ответила Лола. — Он занимается такими, как ты. Теми, кто в Него верит. А мне, к сожалению, приходится строить свое счастье самой. И, знаешь, получается это у меня куда лучше, чем у твоего Бога. Судя по тому, в каком положении ты сейчас находишься, Он не слишком-то о тебе заботится.
— Так не будет всегда… Ты не сможешь вечно воровать мою жизнь.
Голос другой сестры дрогнул.
— Какую жизнь? — усмехнулась Лола. — Разве она у тебя есть? Ты никто. Всегда была никем. Так что смирись. На этот раз твоя бабушка тебя не спасет. И если продолжишь слишком много говорить… не сможешь спасти и ее. Поняла?
В ответ наступила тишина. Несколько долгих мгновений ничего не происходило. Потом где-то совсем рядом послышалось тихое шуршание, за которым последовали тяжелые шаги по сухим деревянным доскам. Павэль вздрогнул. Сердце тревожно заколотилось. Он поспешно нырнул в густую темноту стойла, прижавшись спиной к деревянной перегородке. Шаги медленно приближались к тому месту, где совсем недавно спал Остин. Когда они оказались совсем близко, Павэль юркнул в соседнее стойло и осторожно выглянул из-за перегородки. Он почти не дышал, боясь, что даже самый тихий вдох выдаст его. Наконец шаги стихли. Несколько секунд ничего не происходило. И вдруг лежавший в углу стойла пучок сена едва заметно дрогнул.
Сначала он лишь слегка приподнялся, словно под ним кто-то осторожно пошевелился. Затем сено медленно поползло в сторону, открывая небольшой деревянный люк, почти не отличимый от остального пола. Раздался короткий скрип старых, проржавевших пружин, и крышка с натяжкой откинулась вверх. Из темного проема, пахнувшего сыростью и холодной землей, показалась девушка в широком светло-фиолетовом платье. Она легко выбралась наружу, и по резким, уверенным движениям Павэль сразу узнал Лолу. Не теряя ни секунды, она наклонилась, осторожно опустила крышку люка на место и несколько раз прижала ее ладонями. Затем набросала сверху сено, тщательно расправила его пальцами, пока не исчезли последние следы тайного хода. Теперь невозможно было догадаться, что всего мгновение назад здесь открылся проход под землю. Только после этого Лола подошла к маленькому квадратному зеркалу, висевшему на деревянном столбе. Она небрежно провела пальцами по волосам, словно редким гребнем, убирая выбившиеся пряди, а затем быстрыми, привычными движениями принялась заплетать свободную косу. Павэль не мог отвести от нее глаз. Лицо Лолы казалось удивительно красивым и одновременно пугающе холодным — таким холодным, что мальчику снова захотелось тихонько расплакаться. Но он лишь крепче стиснул губы и еще сильнее вжался в деревянную стенку стойла. Что-то едва слышно напевая себе под нос, Лола еще раз взглянула на свое отражение, поправила косу и неторопливо вышла из конюшни, направившись к старой иве.
Как только Лола скрылась под густой листвой старой ивы, Павэль стремглав бросился к тому самому углу стойла. Опустившись на колени, он торопливо разметал сено обеими руками. Под сеном действительно скрывалась небольшая квадратная дверца. Она была такой узкой, что в нее смог бы протиснуться разве что такой маленький мальчик, как Павэль, или очень худенькая девушка. В одном из углублений дверцы он заметил маленькую железную петельку. Павэль крепко ухватился за нее обеими руками и потянул вверх. Дверца даже не дрогнула. Он нахмурился, уперся босыми пятками в пол и потянул изо всех сил. Тяжелый люк лишь тихо скрипнул где-то внутри, но так и остался на месте. Тогда Павэль снова потянул. Потом еще раз. Он висел на железной петельке всем своим маленьким весом, но дверь будто приросла к полу. Теперь он уже не сомневался. Там, под землей, была его другая сестра. Это Лола заперла ее там, и не выпускала. А мама всё это время говорила неправду. Она знала. Они обе знали. Значит, рассказывать им ничего нельзя. Иначе они спрячут другую сестру в другом месте, и тогда Павэль уже никогда ее не найдет. Он с новым упорством попытался открыть дверцу. Ногти больно впивались в дерево. Под них одна за другой впивались тонкие занозы. Ладони саднило от острых щепок, но мальчик продолжал тянуть крышку изо всех сил, пока на коже не выступили крошечные капельки крови. Дверца даже не шелохнулась.
Павэль тяжело опустился на колени. Нет… самому ему ее не открыть. Нужно найти кого-нибудь сильного. Кого-нибудь, кто сможет поднять эту тяжелую дверь и выпустить другую сестру на свободу. Но только не маму. И не Лолу. Им доверять нельзя. Погруженный в тревожные мысли, Павэль выбрался из конюшни, незаметно добрался до дома, поднялся по лестнице, тихонько отпер снаружи дверь своей спальни, снова повернул ключ в замке и скрылся в темноте комнаты.

***

Анна заметила, что в последнее время ее сын стал необычайно задумчивым и молчаливым. Павэль и раньше не отличался разговорчивостью, но за последние полтора месяца словно совсем ушел в себя. К тому же он больше ни разу не заговорил о другой сестре.
В тот день, проводив сына в подготовительный класс, Анна решила поговорить с учительницей. Расспросив ее об успеваемости и поведении Павэля, она получила обстоятельный ответ.
— За его успеваемость вам совершенно не стоит переживать. Павэль очень способный и смышленый мальчик. Он быстро схватывает новый материал, у него богатое воображение, хорошо развита мелкая моторика, а с речью никаких проблем нет. Есть только одна особенность: ваш сын очень замкнут. Дети обычно играют вместе, а он почти всегда держится в стороне. Конечно, в моей практике встречались дети, которым просто нравится играть в одиночку, и само по себе это не считается отклонением. Но Павэль не просто молчалив. Складывается впечатление, будто он боится заговорить с окружающими. Словно носит в себе какую-то тайну и страшится, что она случайно вырвется наружу. Думаю, ему не помешала бы помощь специалиста. Если вы не возражаете, мы могли бы показать его нашему новому школьному психологу. Это очень компетентный и талантливый специалист. Его зовут доктор Винер. Он работает у нас совсем недавно — всего пару недель. Нашему прежнему психологу пришлось срочно уехать на какое-то необычное лечение в теплые воды. Перед отъездом он сам рекомендовал доктора Винера в качестве временной замены и даже поручился за него. И, признаться, мы все очень рады, что он теперь с нами. За столь короткое время доктор Винер успел прекрасно себя зарекомендовать и быстро заслужил доверие как учителей, так и родителей.
Анна ответила, что сначала хотела бы сама познакомиться с этим доктором. Учительница любезно проводила ее к кабинету школьного психолога. Увидев доктора Винера, Анна невольно растерялась. Вопреки всем ожиданиям, школьный психолог оказался молодым, высоким и необыкновенно привлекательным мужчиной. На вид ему нельзя было дать больше тридцати пяти лет. Он выглядел безукоризненно: гладко выбритый, ухоженный, элегантный, весь словно окруженный едва уловимым лоском.
Доктор Винер приветливо пригласил Анну в кабинет. В его спокойных манерах, уверенном голосе и доброжелательной улыбке было какое-то труднообъяснимое обаяние. Уже через несколько минут разговора он сумел убедить ее, что действительно сможет помочь Павэлю, если только она доверится его профессионализму. Анна так долго жила в одиночестве, добровольно заточив себя в четырех стенах, что один лишь вид красивого мужчины, пусть даже значительно моложе нее, неожиданно всколыхнул в душе давно забытые чувства. Она и сама не заметила, как согласилась на курс психологических бесед с Павэлем и приняла все условия, которые предложил доктор. Одним из них было то, что встречи с мальчиком должны проходить исключительно наедине — без присутствия учителей и даже самой Анны.
— Если вы не возражаете, — сказал доктор Винер, — я могу провести первую беседу уже сегодня, сразу после занятий.
— Хорошо, — кивнула Анна. — Я подожду за дверью.
Анна легонько подтолкнула мальчика вперед. Доктор Винер приветливо распахнул перед ним дверь кабинета и жестом пригласил войти. Стоило Павэлю взглянуть на него, как его вдруг охватило странное чувство узнавания. Ему даже не пришлось напрягать память. Почти сразу мальчик отметил про себя, что новый психолог чем-то напоминает их недавнего гостя Якова. Впрочем, когда Павэль подошел ближе и внимательнее всмотрелся в его лицо, сходство показалось ему уже не таким очевидным. Он решил, что просто ошибся, и больше не возвращался мыслями к своему первому впечатлению.
Доктор приветливо улыбнулся и жестом пригласил мальчика сесть на небольшой желтый диванчик.
— Как у тебя дела, молодой человек? — бодро спросил доктор Винер на чистом голландском языке.
От этих слов Павэлю сразу стало спокойнее. Наверное, этот доктор не такой назойливый, как остальные взрослые в школе.
— Хорошо, — ответил он, с любопытством разглядывая кабинет.
— Нравится тебе здесь? Или, если хочешь, мы можем выйти погулять во двор.
— Нет. Мне здесь нравится.
— Замечательно, — снова улыбнулся доктор Винер. — А как тебя зовут? Сколько тебе лет?
— Меня зовут Павэль. Мне уже шесть, но скоро исполнится семь.
— Ух ты, какой взрослый! Думаю, если так пойдет и дальше, мы с тобой станем отличными друзьями. А у тебя уже есть друзья, Павэль?
Мальчик опустил голову и едва заметно покачал ею.
— Ничего страшного, — подмигнул доктор Винер. — Я тоже очень осторожно выбираю друзей. Ведь настоящий друг — это на всю жизнь. Правда?
— Угу.
Доктор Винер достал из кармана ручку и быстро нарисовал на белом листе бумаги смешную улыбающуюся рожицу.
— Честно говоря, рисую я не слишком хорошо, — с улыбкой сказал он. — Но именно так я представляю своего лучшего друга. А ты смог бы нарисовать своего?
— Прямо сейчас? Без карандашей и красок?
— Да. Просто ручкой.
Доктор Винер протянул мальчику тяжелую шариковую ручку с серебристой гравировкой. Павэль осторожно взял ее и принялся внимательно рассматривать. Читать он еще толком не умел, но первую букву выгравированной надписи сразу узнал. Это была буква «Г». Совсем недавно они проходили ее на занятиях, и Павэль уже знал, как она пишется.
— Я знаю эту букву, — сказал он, не сводя взгляда с ручки.
— Правда? А прочитать всю надпись сможешь?
Павэль отрицательно покачал головой.
— Ничего страшного, — мягко улыбнулся доктор Винер. — Скоро обязательно научишься.
Павэль не забыл, какое получил задание. Подтянув к себе чистый лист бумаги, он принялся рисовать. Стоило ему услышать слова «лучший друг», как перед внутренним взором сразу возник знакомый образ: юнная девушка рядом с мохнатым пони. Именно их он и попытался изобразить. Рисунок вышел очень неуклюжим, но, судя по выражению лица доктора Винера, тот всё понял.
— Это твои друзья?
Павэль уже хотел рассказать всё как есть, но вовремя вспомнил, что за дверью ждет мама. Доктор мог пересказать ей всё, что услышит. Поэтому мальчик лишь опустил глаза и крепко сжал губы.
— Павэль, хочешь, я открою тебе один секрет? — неожиданно спросил доктор Винер, чуть наклонившись к нему. — Но только если ты пообещаешь сохранить его в тайне. Ты ведь умеешь хранить секреты?
Павэль сразу оживился. Уже не впервые ему доверяли чужие тайны, и это нисколько его не пугало. Напротив, ему даже нравилось, когда взрослые относились к нему как к человеку, которому можно доверять. Он посмотрел на доктора и уверенно кивнул.
— Я никому не скажу, — пообещал он.
Доктор Винер взял со стола свою шариковую ручку и показал мальчику.
— Помнишь, я спрашивал, что здесь написано?
— Нет.
— Здесь написано мое настоящее имя.
— Правда? А как вас зовут?
— Все называют меня доктором Винером. Но когда мы будем встречаться с тобой, называй меня Герман. Просто Герман. Хорошо? Только никому не говори об этом. Свое настоящее имя я прячу.
— Почему?
Герман приложил палец к губам.
— Об этом я расскажу тебе в следующий раз. Нельзя же выдавать все секреты сразу. Пусть все думают, что мы здесь занимаемся лечением. А мы будем друзьями, которые доверяют друг другу всё.
— И вы будете хранить мои тайны? Даже от моей мамы? — с надеждой спросил Павэль.
— Да. От всех. Но и ты никому не расскажешь, как меня зовут на самом деле. Договорились?
— Никому не скажу.
— Спасибо, Павэль. Ты настоящий друг. А в следующий раз принеси свои любимые краски и карандаши. Мы будем рисовать вместе.
— Правда? Вы любите рисовать? И меня научите?
— Еще как люблю. Кстати, я уже видел твои рисунки. Ты очень хорошо рисуешь. Кто тебя этому научил?
Павэль недоверчиво улыбнулся и снова опустил взгляд. Герман заметил его смущение.
— Если хочешь, можешь идти. Я буду ждать тебя завтра.
Павэль кивнул. Герман поднялся и проводил его до двери.
— Вот и ваш сын, — сказал он Анне по-голландски.
— Как он? Всё в порядке? Что вы скажете, доктор? — спросила Анна по-английски.
Герман перевел взгляд на мальчика. Судя по всему, тот еще не слишком хорошо понимал английскую речь.
— В присутствии Павэля давайте говорить только по-голландски, — спокойно произнес он. — Очень важно, чтобы он понимал всё, о чем говорят взрослые.
— Хорошо, — согласилась Анна. — Для меня это немного непривычно, но я постараюсь.
— На каком языке он разговаривает дома?
— Пока был жив отец, они общались на местном диалекте. А сейчас всё чаще на русском. Я сама родом из России.
— Значит, русский он тоже понимает?
— Да. Он свободно говорит на двух языках. Всё зависит от ситуации.
— Понятно. К сожалению, русского языка я не знаю, поэтому при Павэле мы всегда будем говорить по-голландски. Хорошо?
— Конечно.
— Тогда приводите его завтра. И пусть не забудет карандаши и краски.
Герман посмотрел на мальчика и едва заметно подмигнул ему. Павэль ответил тем же. Анна ничего не заметила.
С того дня Павэль стал регулярно приходить в кабинет школьного психолога. Герман, как и обещал, хранил в тайне всё, о чем они говорили. Поначалу Павэль был немногословен, но постепенно начал всё чаще рассказывать об отце и о том, как сильно по нему скучает. Мальчик чувствовал, что Герман совсем не похож на остальных взрослых. Он не говорил ему, как нужно себя вести, не ругал за ошибки, не требовал сидеть смирно. Он всегда держал слово и действительно ничего не рассказывал маме. Иногда Павэль задумывался, не рассказать ли Герману о другой сестре. Но он прекрасно помнил мамин запрет и каждый раз заставлял себя молчать. А между тем другая сестра уже много дней не появлялась в его спальне. Иногда по ночам Павэлю снилось, будто она плачет где-то глубоко под землей и зовет его на помощь. Несколько раз он снова пытался открыть потайную дверь в полу, но безуспешно. Его маленьким рукам просто не хватало сил. После каждой встречи с Германом Павэль всё чаще ловил себя на мысли, что у доктора сильные руки. Наверное, он смог бы открыть ту тяжелую дверь. Но стоило этой мысли появиться, как мальчика охватывал страх. Если мама узнает, она больше не разрешит ему приходить к Герману. Тогда он потеряет и этого друга. И Павэль продолжал молчать. Впрочем, теперь одиночество уже не казалось ему таким невыносимым, как прежде. Каждый день после занятий он с радостью бежал в кабинет психолога. Герман запирал за ним дверь, а мама оставалась ждать в коридоре. Почти целый час они играли в кубики, рисовали прямо на полу, сбивали маленьким деревянным молоточком пухлых плюшевых кротов. За этими играми Павэль совсем не замечал, как между ними постепенно завязывался разговор. К концу каждого сеанса он уже не мог точно вспомнить, о чем именно они беседовали. Ему казалось, что Герману можно доверить всё, что лежит на душе, и не бояться: мама ни о чем не узнает.
Только об одном Павэль по-прежнему молчал. О другой сестре он не сказал Герману ни слова. По крайней мере, ему так казалось. Ведь он даже не придавал значения тем простым вопросам, которые возникали словно сами собой — между делом, в самый разгар игры.
— А каким цветом мы раскрасим волосы твоего лучшего друга? — спрашивал Герман.
Павэль смотрел на рисунок, где совсем недавно изобразил своего так называемого воображаемого друга рядом с пони, и отвечал:
— Темно-желтым.
— Отлично. А давай нарисуем вокруг твоей подруги цветочную поляну, чтобы ей и пони было приятнее гулять.
— Давай! — радостно соглашался Павэль, хватая фиолетовый карандаш.
— Какие цветы будем рисовать?
— Фиалки.
В другой раз они прямо из кабинета вышли во двор и ловили божьих коровок в стеклянную банку, чтобы потом отпустить их и смотреть, как они дружно взмывают в небо. При этом обязательно нужно было загадать желание. В такие минуты Герман как будто невзначай спрашивал, чего Павэль хочет больше всего на свете. И Павэль, ни на секунду не задумываясь, отвечал:
— Я хочу, чтобы папа вернулся домой и мы втроем смогли сбежать.
— Ты хочешь взять ее с собой? А вдруг она не захочет?
— Захочет, — уверенно говорил Павэль, наблюдая, как ярко-алые крылышки божьих коровок вспыхивают над сочной зеленой травой. — Нужно только открыть ту дверцу под Остином и выпустить ее.
— Дверцу в конюшне, говоришь? Ой, смотри, малыш, как они полетели! — засмеялся Герман. — А вон ту видишь? Такая толстушка, что сразу плюхнулась обратно на землю.
— Ага. Давай еще раз!
Как-то Герман положил перед Павэлем чистый лист бумаги и попросил нарисовать всех, кто живет вместе с ним в доме. Павэль, ни о чем не задумываясь, нарисовал маму, Остина, Лолу и еще одну молодую девушку в нежно-синем платье.
— Давай посмотрим, — сказал Герман. — Это ты, это мама, это пони, это твоя сестра Лола… А это твой воображаемый друг?
Только теперь Павэль вдруг понял, что проговорился. Но странным образом он совсем не пожалел о случившемся. Наоборот. Сейчас ему сильнее, чем когда-либо, хотелось рассказать Герману обо всем, что так давно пугало его и не давало спокойно спать по ночам.
— Это не лошадка. Это пони, — тихо поправил он. — А это моя другая сестра.
— У тебя есть еще одна сестра?
— Да. Только мама сказала, чтобы я никому о ней не рассказывал.
— Не переживай, малыш. Я никому не скажу.
Павэль насупился, положил карандаш на стол и невольно втянул голову в плечи.
Герман сразу почувствовал его тревогу.
— Давай просто продолжим рисовать, — нарочито бодро сказал он. — Смотри, что у меня получилось.
Несколько секунд Павэль молчал, а потом вдруг тихо произнес:
— Я по ней очень скучаю. Она уже давно ко мне не приходит. А раньше мы часто рисовали вместе.
— Правда? А как именно?
Павэль вопросительно посмотрел на Германа.
— Расскажи, как вы обычно рисовали. Где она сидела? Что любила рисовать? Какой карандаш всегда брала?
В глазах мальчика вспыхнуло оживление. Он и сам не подозревал, насколько сильно ему хотелось хоть с кем-нибудь поговорить о другой сестре.
— Она всегда сидела вот здесь, — Павэль указал на стул слева от себя.
Герман тут же пересел.
— Так?
— Угу. Мы всегда рисовали на одном листе. Она брала серый карандаш. Сначала рисовала только им, а потом мы вместе всё раскрашивали.
Павэль вложил Герману в левую руку простой карандаш. Тот машинально переложил его в правую. Павэль слегка нахмурился и снова вернул карандаш в левую руку.
— Нет. Ты должен рисовать отсюда, а я — отсюда.
— Значит, твоя сестра рисовала левой рукой? — уточнил Герман, чуть приподняв левую ладонь.
— Угу. Так нам всегда было удобнее.
— Как интересно... Смотри, кажется, у нас с тобой тоже получается.
— Ага! — радостно воскликнул Павэль.
После этого дня словно исчезла последняя преграда между ними. Павэль все реже замолкал на полуслове, все реже настороженно поглядывал на дверь, за которой ждала мама. Рядом с Германом ему казалось, что его наконец-то слушают и понимают. Поэтому о другой сестре он говорил уже без прежнего страха, постепенно открывая то, о чем так долго боялся рассказать хоть кому-нибудь.
— Раньше она почти каждую ночь приходила ко мне, — рассказывал Павэль. — Она читала мне стихи и сказки, и мне сразу становилось спокойно. Моя сестра очень добрая. И настоящая. Хотя все дома говорят, что я вижу призрака и что никакой другой сестры на самом деле нет. Но я точно знаю, что она существует.
— А ты помнишь, когда увидел ее впервые? — спросил Герман, раскатывая тонкую колбаску из пластилина.
— Мне кажется, она всегда была в нашем доме. Просто раньше я как будто ее не замечал. Но я хорошо помню тот день, когда все уехали на кладбище, а я остался дома один. Мне было очень страшно... Тогда она подошла ко мне, посадила к себе на колени и стала читать стихи. После этого она приходила ко мне каждую ночь. А потом перестала.
Павэль прилепил три маленьких пластилиновых грибочка к зеленой полянке и с довольной улыбкой посмотрел на Германа.
— Отлично получилось, — похвалил его Герман. — А почему она перестала приходить?
— Потому что ей не разрешают.
— Кто?
Павэль взял кусочек красного пластилина и принялся бесцельно размазывать его по столу. Несколько долгих секунд он молчал. В его маленькой голове шла отчаянная борьба. Мама строго-настрого запретила рассказывать кому-либо о другой сестре, и ослушаться ее было страшно. Но еще страшнее было думать о том, что сестра может навсегда исчезнуть, если он снова промолчит. С каждым днем он все меньше ощущал ее присутствие в доме. Со стола исчезли фиалки и синяя кружка с ромашковым чаем. Сад снова пришел в запустение, а грива Остина сбилась в колтуны. Даже воспоминания о сестре словно начинали тускнеть, будто кто-то медленно стирал их одно за другим. Павэль понял, что один уже ничего не сможет сделать. Если он не попросит о помощи сейчас, другого шанса может уже не быть.
Он глубоко вздохнул, отбросил последние крупицы страха перед мамой и, открыв рот, уже не смог остановить поток слов. На этот раз он рассказал Герману всё, что видел и слышал. Рассказал о странном разговоре, который случайно подслушал той ночью в конюшне. Выдал и местонахождение потайной дверцы под соломой, не забыв при этом со слезами попросить Германа о помощи.
— Я не могу ее открыть. Каждую ночь хожу туда, но у меня ничего не получается. Вот если бы ты смог прийти к нам домой и открыть эту дверь... Мы бы тогда спасли ее. А вдруг ей там совсем нечего есть?..
— Ты сказал, что они говорили о какой-то бабушке, — перебил его Герман. — Кто эта бабушка?
— Я не знаю. Но другая сестра рассказывала про нее.
— Ты можешь вспомнить всё, что она рассказывала о своей бабушке?
— Да, — кивнул Павэль. — Ее бабушка живет в Ленинске. Я не знаю, где этот город. Сестра говорила, что бабушка заботилась о ней, когда она осталась совсем одна. Она научила ее молиться и верить в Бога.
— Что-нибудь еще?
— Больше ничего.
Павэль виновато опустил плечи. Ему было мучительно грустно оттого, что он ничем больше не может помочь.
— Павэль, не переживай. Я помогу тебе найти сестру. Главное — верь мне, хорошо?
— Ладно.
— Увидимся после выходных. И помни: наши тайны мы никому не выдаем.
— Я помню.
Герман с довольным видом поставил перед Павэлем только что слепленную из белого пластилина птицу.
— Это чайка? — спросил Павэль.
— Нет. Разве похоже на чайку? — Герман с улыбкой повертел фигурку в руках. — Это голубь.
Павэль отвернулся.
— Тебе не нравится?
— Нет. Я не люблю голубей, — твердо ответил мальчик. — Они клюют маленьких детей.
— Откуда ты это взял?
— У моей сестры на теле есть шрамы, как точки. Это они ее поклевали.
Герман задумчиво потер подбородок.
— Она сама тебе это рассказала?
— Угу...
— А где у нее эти точки?
— На спине. Вот здесь.
Павэль указал на область под лопатками.
Герман невольно сжал в ладони кусок пластилина.
— Давай ты потом расскажешь мне об этом подробнее, — мягко сказал он. — А сейчас тебя уже ждет мама.
Как только Павэль вышел за порог кабинета, Герман сразу же позвонил Якову.
— Ты замечал на теле Лолы какие-нибудь шрамы? — без предисловий спросил он.
— Шрамы? Где именно? Насколько я помню, ничего подобного у нее нет.
— Вот и я не видел. Учитывая, что она постоянно ходит по фитнес-центру в открытых топах и коротких шортах, я бы наверняка заметил.
— А почему ты спрашиваешь?
— Да так... Всплыло тут кое-что. Хотя, возможно, это просто фантазии мальчика.
— Понятно, — протянул Яков. — Позвони, если выяснишь что-нибудь более существенное.
Герман положил трубку и покосился на пластилинового голубя. Чтобы эти мирные городские засранцы набрасывались на детей и заклевывали их до глубоких шрамов... Нет, в такое верилось с трудом. Скорее всего, Павэль уже начал что-то выдумывать, пытаясь привлечь к себе внимание.
Домой Павэль вернулся воодушевленным и полным надежды. «Герман сказал, что поможет. Он сильный и добрый. Почти как папа... Только моложе», — думал мальчик.
В ту ночь он не стал пробираться в конюшню. Вместо этого выключил свет и подошел к окну. Над садом снова стелилась сизо-лиловая дымка. Сквозь нее почти ничего не было видно. Павэль смиренно сложил ладони перед собой и тихо зашептал:
— Боже, пожалуйста, помоги. Пусть он придет. Пусть Герман ее спасет. Только бы он успел ее спасти...
По щекам покатились слезы. Он вспомнил, как сестра всегда осторожно дула ему на глаза, если он начинал плакать. Стоило почувствовать ее теплое дыхание — и слезы почти сразу высыхали, а на душе становилось спокойно. «Нужно открыть окно, — подумал Павэль. — Ветер подует и высушит мои слезы». Он потянул за ручку, и окно бесшумно распахнулось. Лиловатый туман, поднимавшийся над садом, медленно вплыл в спальню. Павэлю даже на мгновение показалось, будто это чьи-то огромные крылья осторожно обнимают его. Он подумал, что туман — это тоже сад. Только сад для призраков. Может быть, где-то в нем и растворилась его сестра. Но ведь он уже решил, что она не призрак! Едва он снова вступил в привычный спор с самим собой, как вдруг до него донесся плеск воды. Словно кто-то только что нырнул в пруд.
Павэль всмотрелся в сторону прудика. Из-за густой дымки почти ничего нельзя было разглядеть, но мальчик почему-то не сомневался: в саду кто-то есть.
Он мгновенно понял, что нужно делать. Схватив фонарь, Павэль выбежал из комнаты и помчался в сад. Дверь на террасу оказалась заперта, и ему пришлось изо всех сил навалиться на нее, прежде чем она поддалась. Прорезая густой туман лучом фонаря, мальчик побрел к пруду. Никого. Только маленькие волны медленно сворачивали темную поверхность воды в тонкие, дрожащие складки.
Павэль решил ждать. Забравшись под ветви ивы, он сел на холодный валун. Очень скоро у него застучали зубы. Дрожь пробежала по всему телу, а затем словно вгрызлась внутрь. Каждый вдох давался с болью — настолько пронизывающим оказался холод. Павэль уже не помнил, сколько просидел так. Постепенно дрожь начала стихать. Вместо нее навалилась тяжелая сонливость. Но прежде чем веки окончательно сомкнулись, он увидел, как на поверхности воды показалось чье-то черное блестящее туловище. От ужаса сон мгновенно слетел. Нащупав кнопку, Павэль щелкнул фонарем. Яркий белесый луч брызнул во тьму, прорезал туман, скользнул по листве и наконец остановился на черной человеческой фигуре. Павэль и сам не ожидал от себя такого. Он всего лишь хотел позвать на помощь, но вместо слов из его груди вырвался такой пронзительный крик, что он сам испугался собственного голоса. Черный человек бросился наутек. Двумя огромными прыжками он пересек лужайку, легко перемахнул через живую изгородь — и словно растворился в ночи.
Зато на крик Павэля прибежала Анна. Увидев сына одного в саду, да еще босиком, она так перепугалась, что ее страх мгновенно обернулся яростью. Схватив мальчика за плечо, она почти силой потащила его к дому. Павэлю даже показалось, что от ее крепкой хватки хрустнули кости.
— В саду правда был человек! — истошно рыдал Павэль, едва поспевая за матерью. — Ты никогда мне не веришь!
— Хватит уже выдумывать! — раздраженно бросила Анна, заведя его в дом и принявшись растирать ледяные ступни. — Когда ты наконец перестанешь сочинять невесть что и станешь нормальным ребенком?!
— Но я не вру! Это правда! Там кто-то был. Он весь был в черном. Он вышел из пруда...
— Я больше не хочу это слушать. Ты сам вынуждаешь меня запирать тебя по ночам.
Анна почти втолкнула сына в спальню и заперла дверь. Павэль ничком рухнул на пол и в отчаянии заколотил ногами. «Почему мне никто не верит? Почему мама всегда думает, что я вру? Я же говорю правду... Всегда говорю правду. Почему она такая злая? Только и делает, что кричит и запирает меня. Она всех хочет запереть. Сначала другую сестру... теперь меня... А вдруг мама и папу тоже где-нибудь заперла? А всем сказала, что он умер? Может быть, он до сих пор сидит совсем один и ждет, когда мы его найдем... Нет. Папа сильный. Он обязательно выберется. Он придет за мной. Мы откроем все двери. Спасем другую сестру. И Герман тоже пойдет с нами. Он же обещал помочь. Мы все вместе уедем далеко-далеко. Туда, где нет мамы. И нет Лолы. И никто больше не будет кричать на меня. Никто не станет говорить, что я всё выдумал...» Павэль злился, но теперь знал, что ему теперь есть кому пожаловаться. Нужно только пережить еще один день. Потом он встретится с Германом. Герман обязательно ему поверит.
Павэль едва дождался утра понедельника. Как только мама вышла из школьного класса, он сорвался с места и побежал к кабинету Германа. Он прекрасно понимал, что после уроков их встреча все равно состоится, но ждать еще несколько часов был не в силах. Поднявшись на третий этаж, Павэль нерешительно остановился перед закрытой дверью. Постучать? Или просто войти? После недолгого колебания он осторожно нажал на ручку. Дверь бесшумно приоткрылась. Герман сидел на спинке желтого дивана лицом к окну. Прижав к уху смартфон, он с кем-то разговаривал. Павэль уже хотел тихонько закрыть дверь и уйти, но вдруг застыл. Герман говорил по-русски совсем без акцента. Так же чисто, как мама Анна или другая сестра.
Именно это заставило мальчика задержаться на пороге и невольно прислушаться.
— ...сейчас я не могу сказать тебе наверняка, — говорил Герман. — Я здесь всего без малого три недели. Это не так просто, как тебе кажется. Но кое-какие наблюдения уже удалось сделать. Во всей этой истории действительно есть что-то очень странное. Мальчик уверен, что под землей, на территории усадьбы, живет та самая девушка. Он называет ее другой сестрой. Даже этот малыш понимает, что это не один и тот же человек. И я тоже уже почти не сомневаюсь. Лола — правша, а девушка, которая была у них в гостях, резала овощи левой рукой. И другая сестра Павэля тоже левша. Похоже, она единственная в доме, кто по-настоящему заботится о мальчике. Правда, в последнее время, по его словам, она перестала к нему приходить. Павэль рассказал, что однажды ночью слышал, как под полом конюшни Лола ругалась с другой сестрой. Он уверен, что Лола держит ее взаперти. В этом доме слишком много странностей. Позавчера ночью я пробрался в их сад. Сначала решил обследовать пруд, потом — конюшню. До конюшни добраться не успел. Мальчишка меня заметил. Зато на дне пруда я нашел кое-что интересное. Валун под ивой внутри совершенно полый. Если нырнуть под него, попадаешь в небольшой грот. На внутренних стенах — рисунки и надписи. Рисунки самые обычные: мама, папа и дочка. Счастливая семья, какой ее рисуют дети. А вот надписи больше похожи на молитвы. Послушай одну из них: «Господи, храни мою бабушку ради нашей встречи». Кажется, ты оказался прав. Другая личность действительно тоскует по своей бабушке. Я просмотрел дело Лолы. Она родилась в Ленинске, под Волгоградом.
Пробил старый адрес. Там до сих пор живет Лола Эльдаровна — мать Анны. Отец Анны, Сергей Петрович, умер год назад. Тебе нужно поехать туда. Возможно, именно там удастся что-нибудь выяснить. Хотя... чем больше я во всё это погружаюсь, тем чаще думаю: даже если ты и узнаешь правду, сможет ли это помочь тебе ? Похоже, личность Лолы становится всё сильнее и постепенно вытесняет другую. Может быть, встреча с Лолой Эльдаровной поможет тебе разобраться. Я пока не могу утверждать наверняка, но, судя по всему, именно личность Лолы уже стала доминирующей. Так что собирайся. У меня здесь осталась еще одна неделя. Потом вернется прежний психолог, и мне придется уехать... Потом поблагодаришь. Когда всё узнаешь... Хорошо. Поезжай спокойно. Родителями я всё объясню сам. Пока.
Павэль осторожно прикрыл дверь как раз в тот момент, когда Герман поднялся с дивана. Пусть он был еще совсем маленьким и понял далеко не всё из услышанного, но одно все же стало ясно; Герман предал его. Обманул. Так же, как мама. Он обещал никому не рассказывать их тайны, а сам только что подробно пересказал их чужому человеку. И вдруг Павэль понял еще кое-что. Черным человеком, которого он видел ночью в саду, был Герман. «Что же это такое? Почему вокруг одни вруны и предатели? Почему нет никого, кто был бы честен со мной до конца?» Слезы снова обожгли ему глаза. Павэлю отчаянно захотелось, чтобы кто-нибудь тихонько подул на них. Так сестра всегда прогоняла боль. Она будто сдувала ее своим теплым дыханием, и глазам сразу становилось легче. Но теперь ее уже не спасти. Потому что Герман оказался таким же предателем, как и все остальные. Подавленный, Павэль вернулся в класс и полном забвении просидел все уроки.
После занятий Анна, как обычно, собиралась отвести Павэля на сеанс к доктору Винеру, но мальчик неожиданно твердо заявил, что никуда не пойдет.
— Это еще что за новости? — возмутилась Анна. — Тебе же нравится доктор Винер.
— Теперь не нравится. Я хочу домой.
— Немедленно прекрати. Ты пойдешь к доктору. Мне уже надоели твои капризы.
Она крепко схватила его за руку и решительно повела к лестнице. Павэль упирался, тянул руку на себя и, недовольно сопя, сопротивлялся изо всех сил. Но стоило им подняться на третий этаж, как он закатил такой концерт, что стены, казалось, дрогнули. Его отчаянные крики эхом разнеслись по коридору. На шум тут же сбежались учителя. Среди них оказался и сам доктор Винер.
— Что здесь происходит? — спросил Герман.
— Ума не приложу, что с этим мальчишкой, — раздраженно ответила растрепанная Анна. — Только что заявил, что не хочет идти к вам на сеанс. Вы можете объяснить, что с ним случилось?
Герман присел на корточки, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне. Но, встретившись с ним взглядом, невольно замер. Он никак не ожидал увидеть в детских глазах столько презрения, боли и горького разочарования.
— Что случилось, Павэль? — мягко спросил он. — Почему ты не хочешь ко мне?
Мальчик упрямо поджал губы и отвернулся.
— Давай зайдем ко мне в кабинет. Там ты спокойно мне всё расскажешь.
Павэль исподлобья посмотрел на него.
— Я тебя ненавижу, — едва слышно прошептал он по-русски.
Герман почувствовал, как кровь мгновенно отхлынула от лица. Он сразу понял, что произошло.
— Доктор Винер, что он сказал? — насторожилась Анна.
Но Герман словно не услышал ее вопроса.
— Павэль, — произнес он уже по-голландски, — ты ведь уже взрослый мужчина. Давай поговорим с тобой как мужчины. Не будем устраивать сцен при женщинах. Пойдем ко мне в кабинет и всё спокойно обсудим. Хорошо?
Несколько секунд Павэль пристально смотрел ему в глаза, словно решая, стоит ли верить хотя бы одному его слову. Потом резко выдернул руку из ладони Анны и коротко кивнул.
— Вот и отлично, — с облегчением сказал Герман.
Затем он повернулся к Анне.
— Подождите нас здесь. Сегодня мы ненадолго.
— Как вам угодно, доктор Винер.
Герман провел мрачного, насупившегося мальчика в кабинет. Едва дверь за ними закрылась, Павэль бросился на него с обвинениями.
— Ты меня обманул! — закричал он во весь голос. — Ты сказал, что мы друзья! А я сегодня всё слышал, как ты...
Не дав ему договорить, Герман быстро зажал ему рот ладонью.
— Тише! — почти беззвучно прошипел он. — За дверью стоит твоя мама. Хочешь, чтобы она всё узнала? Тогда тебе уже никогда не удастся спасти свою сестру.
Эти слова подействовали мгновенно. Павэль перестал вырываться и застыл. Герман осторожно убрал руку и усадил его на желтый диванчик. Сам сел напротив, внимательно глядя мальчику в глаза.
— Я тебе не враг, — тихо сказал он. — И я, так же как и ты, хочу помочь найти твою сестру. Только поэтому я здесь.
Павэль недоверчиво нахмурился.
— А ты что... раньше знал мою сестру?
— Видел ее всего один раз. Но есть человек, который любит ее больше всего на свете. Это мой брат Яков. Именно с ним я сегодня разговаривал по телефону. Мы не хотим причинить зло ни тебе, ни твоей сестре.
— Яков? — переспросил Павэль. — Это тот дядька, который приходил к нам домой? Не может он любить мою сестру. Он же парень Лолы.
Герман тяжело вздохнул.
— Павэль... всё гораздо сложнее, чем тебе сейчас кажется. Я обязательно объясню. Но сначала ответь мне только на один вопрос. Ты действительно хочешь спасти свою сестру?
— Очень хочу.
— Тогда помоги мне.
— Как?
— Я скажу тебе, что нужно сделать. Но всё, о чем мы сейчас будем говорить, должно остаться между нами. Я даю тебе слово: кроме меня, тебя и Якова, об этом не узнает никто. Ты согласен помогать мне?
Герман протянул мальчику свою узкую ладонь. Павэль еще несколько мгновений недоверчиво смотрел на нее, потом перевел взгляд на лицо Германа. В его глазах едва уловимо всколыхнулась надежда. Медленно, всё еще сомневаясь, он вложил в его руку свою маленькую ладонь.
— Хорошо.
Герман с облегчением выдохнул и, притянув к себе малыша, крепко обнял его. И в это мгновение Павэль снова стал тем самым затравленным, испуганным ребенком. Прижавшись к Герману, он вдруг отчетливо вспомнил отца. Сердце болезненно сжалось, а следом нахлынула такая тоска, что слезы сами собой покатились по щекам. За эту неделю и в сердце Германа многое изменилось. Он не солгал Павэлю, сказав, что приехал сюда лишь затем, чтобы помочь брату. Именно так всё и было. Но он и представить не мог, что эта поездка станет для него поворотной. Всю свою жизнь Герман искал счастье. Долгое время ему казалось, что он наконец его нашел. У него была любимая работа, финансовое благополучие, связи, множество мимолетных романов — словом, всё, о чем, казалось бы, мечтает современный человек. Возможно, именно поэтому он давно перестал мечтать. У него оставались планы, задачи, цели, но не мечты. Будущее больше не манило его неизвестностью. Жизнь казалась почти завершенной книгой, в которой оставалось лишь спокойно дочитать последние главы.
Он не собирался жениться, заводить детей или создавать семью. Зачем добровольно обременять себя ответственностью, если современный мир позволяет жить исключительно ради собственного удовольствия, не связывая себя обязательствами? Но теперь он всей душой ощущал нечто совершенно новое. Страх за чужую жизнь. Боль за чужое сердце. Тревогу за судьбу человека, который еще совсем недавно был для него абсолютно посторонним. Переживать за родителей или за непутевого романтика Якова было естественно. Их связывали кровь, общая история, память. Родственные чувства не требовали объяснений. Но этот странный мальчишка, переполненный детскими фантазиями, страхами и отчаянной решимостью спасти сестру, неожиданно занял огромное место в его сердце. Герман и сам не понимал, когда это произошло.
Как практикующий психолог, он снова и снова пытался разобрать себя по частям, найти причину этой внезапной привязанности, подобрать ей научное объяснение. Он был уверен, что стоит лишь обнаружить нужный механизм собственного подсознания — и всё снова станет понятным. Но происходило обратное. Чем больше он анализировал себя, тем сильнее запутывался. Одна теория противоречила другой. Логика рассыпалась там, где начинали говорить чувства. В конце концов Герман почти с раздражением махнул рукой на всё, чему так долго учился в университете. Впервые за долгие годы психология оказалась бессильна объяснить самого психолога. Он уже не мог вернуть себе прежнего себя. И как же просто всё было раньше… Он спокойно жил один, терпеть не мог детей и был совершенно уверен, что так будет всегда. Теперь же было поздно что-либо менять. Это уже произошло. Он полюбил этого малыша. И одна только мысль о том, что однажды их пути разойдутся, отзывалась в душе тяжелым сопротивлением.
— Эй, малыш, — тихо сказал Герман.
Павэль всё еще хныкал, уткнувшись лицом ему в грудь.
— Ты что, совсем расклеился? Всё будет хорошо. Мы ведь по-прежнему друзья?
— Угу, — едва слышно отозвался Павэль.
— Вот и отлично.
Герман слегка отстранил его от себя.
— Сегодня занятий уже не будет. Я обещал твоей маме, что мы быстро управимся. Так что иди домой. А завтра снова увидимся.
Павэль послушно поднялся и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он вдруг остановился.
Некоторое время молча смотрел в пол, потом медленно обернулся.
— Герман… — нерешительно произнес он. — А мы теперь всегда будем вместе? Ты ведь не бросишь меня, как папа?
У Германа болезненно сжалось сердце.
— Павэль… твой папа тебя не бросал, — тихо ответил он, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.
— Я знаю. Он умер. Все так говорят… Кажется, я уже понимаю, что значит умереть…
Герман молча кивнул ему в сторону двери. Он боялся, что если сейчас заговорит, то голос выдаст его.
— Не бросай меня, — прошептал Павэль, прежде чем выйти.
Герман лишь выдал короткое мычание, изо всех сил стараясь сохранить спокойное выражение лица. Никаких слов он подобрать не смог. Дверь открылась.
— Всё в порядке, доктор Винер? — спросила Анна, заглянув в кабинет.
— Да. Всё хорошо. Мы обо всём договорились. Не волнуйтесь.
Анна устало вздохнула.
— Честно говоря, я уже не знаю, как с ним справляться. Иногда он ведет себя так странно… Говорит какие-то непонятные вещи. Порой мне становится даже страшно.
Герман посмотрел на Павэля, который уже привычно прижался к материнской юбке.
— Вам стоит чаще бывать с ним на свежем воздухе, — спокойно сказал он. — Павэлю очень важно общаться со сверстниками. И, возможно, стоит чаще приглашать к себе гостей. Ему не должно быть так одиноко.
Анна грустно улыбнулась.
— К сожалению, приглашать нам почти некого. Павэль так ни с кем и не подружился. Да и у меня, если честно, тоже нет близких людей в этом городе. Наверное, своей замкнутостью он пошел в меня.
— Не думаю, что Павэль замкнут по своей природе. Когда мы остаемся вдвоем, он очень открытый и разговорчивый мальчик. Просто ему нужно время. Больше разговаривайте с ним. И действительно почаще открывайте двери вашего дома другим людям. В привычной обстановке ему будет легче научиться доверять окружающим.
— Да… Наверное, вы правы. Я обязательно подумаю об этом. Хотя не уверена, что Павэль обрадуется гостям. Обычно, когда кто-нибудь приходит, он сразу прячется в своей комнате.
— Правда? — искренне удивился Герман. — А меня Павэль уже несколько раз приглашал к себе в гости.
Анна удивленно подняла брови и посмотрела на сына.
— Это правда, малыш?
Павэль быстро взглянул на Германа и молча кивнул.
— Почему же ты мне ничего не сказал? — с легкой обидой спросила Анна.
Затем она снова повернулась к Герману.
— Простите, доктор Винер. Я и не знала. Если так… милости просим к нам в гости.
Герман смущенно улыбнулся.
— Теперь вы, наверное, решите, что я сам напросился.
От этой улыбки щеки Анны заметно порозовели.
— Доктор Винер, я не приму отказа. Приходите завтра вечером. Вас устроит?
— Если вы так настаиваете…
— Настаиваю. И Павэль будет очень рад.
— Хорошо. Тогда, может быть, в семь часов?
— Конечно.
Глаза Анны заблестели от едва сдерживаемой радости. Герман давно научился замечать подобные перемены во взглядах женщин. Похоже, она действительно увлеклась им. На мгновение ему пришла в голову мысль: а что, если воспользоваться этим? Закрутить с ней короткий роман, войти в доверие… Возможно, тогда удастся узнать гораздо больше. Она хоть и старше его, но по-прежнему красива. Да и он сейчас, как назло, свободен. Разумеется, всё это было бы исключительно ради Якова. Или... не только. Впрочем, какая разница? Главное — цель благородная. Но едва эта мысль успела оформиться, как перед внутренним взором возникло лицо Павэля. Нет. Он не сможет так поступить. Ни с этим мальчиком. Ни с его матерью.
Мысль использовать доверие Анны в своих целях вдруг показалась ему неожиданно грязной. Еще совсем недавно он, пожалуй, не увидел бы в этом ничего предосудительного. Если цель оправданна, почему бы не воспользоваться обстоятельствами? Он всегда умел нравиться женщинам, умел легко входить в доверие и так же легко уходить, не испытывая особых угрызений совести. Всё это казалось ему частью взрослой жизни, игрой, в которой никто никому ничего не должен. Но теперь что-то изменилось. Где-то в потаенных уголках души Герман уже понимал, что время легкого флирта и необременительных интрижек незаметно остается позади. То, что еще недавно казалось увлекательным, вдруг утратило всякий вкус. Даже воспоминания о прежних романах больше не вызывали ни самодовольной улыбки, ни привычного азарта — лишь ощущение какой-то странной пустоты. Он поймал себя на мысли, что впервые смотрит на женщину не как на возможность, а как на мать испуганного мальчика, который безоговорочно доверил ему свое сердце. Герман мысленно одернул себя. Он не станет добиваться своей цели такой ценой. С легким чувством вины Герман отбросил эти мысли о молодой вдове и ее сыне. Он сам удивился тому, насколько нечистыми теперь казались ему подобные намерения.