Призрак Одетты. Глава 8. Ксения

ГЛАВА 8. КСЕНИЯ

— Я уже на месте! — плотно прижимая телефон к уху, прокричал Яков. — Сейчас возьму такси и поеду прямиком в Ленинск.
— Ого! Как ты быстро, — сказал Герман, отпаривая тёмно-синюю рубашку. — Ну как тебе Россия-матушка?
— Пока не знаю. Но по лбу меня уже успели огреть.
— Кто? — рассмеялся Герман.
— Одна бабулька. Стояла в очереди на маршрутку. Я хотел просто пройти мимо, а она решила, что я собираюсь занять её место. Сначала оттолкнула меня, а когда я извинился и объяснил, что мне всего лишь нужно пройти, на всю очередь как заорёт: «Знаю я вас, проходящих! Понаехали тут, собаки наглые!» В общем, знакомство с родиной прошло весьма колоритно.
— Понятно. А как погода?
— Холодрыга. Никогда бы не подумал, что ноябрь может быть таким морозным.
— Это ты говоришь? Ты, который родился в Сибири?
— Думаешь, я хоть что-нибудь помню?
— Совсем уже обголландился?
— Есть такое. А ты чем занимаешься?
— А у меня сегодня свидание! — игриво ответил Герман.
— Подцепил какую-нибудь учительницу?
— Мысли шире. Сегодня ужинаю с Анной. Да-да, ты правильно понял. С мамой Лолы. Проникну к ним в дом и, может быть, однажды мне всё-таки удастся заглянуть в ту самую потайную дверцу в конюшне.
— Брат, спасибо тебе огромное, — признательно выдохнул Яков. — Если что-нибудь узнаешь, сразу пиши.
— Не за что. Я уже так вжился во всю эту историю, что теперь и самому до чёртиков интересно, чем всё закончится. Так что не переживай. Поезжай к этой бабушке, а как всё разузнаешь — сразу дай знать.
— Хорошо. Тогда до связи.
Яков убрал телефон в карман и направился к парковке, где стройными рядами стояли машины, а таксисты наперебой зазывали пассажиров.
— Михайловка! Николаевск! Урюпинск! — во всё горло выкрикивал круглолицый таксист лет сорока. — Фролово! Котово! Ленинск! В любом направлении! Дёшево, с ветерком! За километр — сущие копейки! К дояркам красивым доставлю! Они вас подоят как следует!..
Прохожие улыбались, слушая этого чудаковатого водителя, но всё равно проходили мимо. Именно к нему Яков и направился.
«Таксист-поэт? Любопытно».
— Здравствуйте. Мне в Ленинск.
— Здоровее видали! — бодро откликнулся таксист. — В Ленинск? Какое совпадение! Мне как раз туда. Садись.
Яков потёр озябшие ладони, открыл дверь почти новых «Жигулей» и устроился на мягком сиденье.
— Приезжий, что ли? — спросил водитель, поворачивая ключ в замке зажигания.
— Не совсем. Просто давно не был в России, — ответил Яков, всё ещё растирая ладони.
— А в Ленинске, видать, вообще ни разу не бывал, — усмехнулся водитель.
— С чего вы взяли?
— По обуви.
— А что с ней не так? — Яков удивлённо посмотрел на свои самые обычные кроссовки.
Водитель только рассмеялся.
— Сам поймёшь. Пусть будет сюрприз.
Дорога заняла около двух часов. За это время Яков успел немного вздремнуть, поболтать с неунывающим водителем и поменять сим-карту в телефоне.
Когда машина стала въезжать в Ленинск, Яков наконец понял, что имел в виду таксист, говоря о его обуви. Стоило свернуть с федеральной трассы, как автомобиль почти сразу погрузился в бескрайнее море густой коричневой грязи. Колёса то и дело проваливались в огромные лужи, и временами казалось, будто они едут не на машине, а плывут на лодке. Водитель уверенно петлял из стороны в сторону, словно наизусть знал, где под мутной водой скрываются глубокие ямы, а где можно проскочить без особого риска. Иногда он без малейших колебаний направлял машину прямо в слякотное месиво. Грязная вода вздымалась по обе стороны автомобиля настоящими волнами, а сам водитель, нисколько не смущаясь, бодро распевал:
— Плыву я на льдине, плыву я на льдине… К единственной маме на свете…
Мотив был Якову знаком. Это ведь песенка мамонтёнка. Правда, слов про льдину он совершенно не помнил. Но водителя подобные мелочи, похоже, совершенно не заботили. У него в голове, судя по всему, звучала собственная версия всех известных песен. Потом Яков обратил внимание ещё на одну странность. Все машины двигались так, словно были слегка навеселе: медленно раскачивались, кренились то в одну сторону, то в другую. А иногда и вовсе съезжали с дороги, почти вплотную к тротуару, объезжая особенно глубокие озёра грязи. На тротуарах разворачивалось не менее удивительное зрелище. Люди совершенно невозмутимо шагали с закатанными до колен брюками и в высоких резиновых сапогах. Порой попадались поистине колоритные персонажи. Например, у входа в банк Яков заметил элегантного мужчину. Из-под расстёгнутой куртки выглядывали дорогой классический костюм, ослепительно белый воротничок рубашки и безупречно завязанный галстук. И всё это великолепие завершали аляповатые резиновые сапоги до колен, в которые были аккуратно заправлены строгие чёрные брюки. Чуть дальше шла девушка в роскошной шубе. Идеальная причёска, яркий макияж — настоящая кинодива. Но на ногах у неё красовались всё те же резиновые сапожки, только синие, в крупный горох. Яков невольно поймал себя на том, что уже несколько минут совершенно забыл о собственных переживаниях. Он смотрел на этот тротуар, словно на какой-то удивительный, немного безумный подиум, где высокая мода неожиданно заключила мир с суровой русской распутицей.
— Такое чувство, будто я попал на маскарад, — сказал Яков.
— Нет, — рассмеялся таксист. — Вот сейчас выйдешь из машины, и все будут смотреть на тебя так, словно это ты с маскарада приехал.
— Не хотелось бы…
— Да не переживай. Русский народ быстро привыкает ко всему странному. Так куда тебя везти? Или высадить в центре?
Яков порылся в кармане и достал крохотную записную книжку.
— Мне, пожалуйста, по этому адресу.
Таксист бросил взгляд на запись и присвистнул.
— Ого! Так мы почти приехали.
После этих слов он свернул с главной дороги, и тут началось настоящее испытание.
Ухаб за ухабом. Яма на яме. Липкая слякоть хлестала по колёсам, летела на капот, забрызгивала стёкла. Машину то бросало в очередную лужу, то резко встряхивало на выбоинах. Несколько раз она вязла в грязи и беспомощно буксовала, но опытный водитель всякий раз каким-то чудом вытаскивал её обратно. Правда, после бодрой фразы «Так мы почти приехали» прошло ещё добрых полчаса. Для Якова эти тридцать минут тянулись дольше, чем весь перелёт из Амстердама до Волгограда. Наконец автомобиль остановился возле старых деревянных ворот.
— Приехали! Вытряхивайтесь, пожалуйста! — бодро объявил таксист.
Яков расплатился и с трудом выбрался наружу. Дверцу успело так облепить грязью, что она открывалась с заметным усилием. Он ещё не успел поблагодарить водителя, как дверь захлопнулась, и «Жигули», взревев мотором, сорвались с места. Яков поспешно отпрыгнул в сторону, чтобы его не окатило грязью, — и тут же провалился по самые щиколотки в вязкую коричневую жижу. С отвращением вытянув ноги, он услышал, как грязь с влажным чавканьем нехотя отпускает подошвы. Вода тут же затянула следы мутной рябью. Посмотрев на безнадёжно испорченные кроссовки, Яков лишь обречённо вздохнул и, уже совершенно равнодушно шлёпая по лужам, направился к воротам.
Перед самым входом разлилось настоящее озеро. Однако заботливые хозяева выложили через него цепочку грубо отёсанных булыжников, превратив их в своеобразный мостик. Яков, словно горный козёл, ловко перепрыгнул с камня на камень и оказался прямо перед дверным звонком. Он вдруг замер. Всю дорогу Ленинск не давал ему сосредоточиться. Грязь, ухабы, болтливый таксист, смешные прохожие — всё это словно оттесняло тревогу куда-то на самый край сознания. Но стоило оказаться одному, как она мгновенно вернулась. Он несколько секунд смотрел на дверной звонок, будто не решаясь коснуться маленькой пластиковой кнопки. За этой дверью его могли ждать ответы. А могли ждать вопросы, к которым он был совсем не готов.
Он медленно выдохнул и нажал звонок.
— Кто там? — послышался с крыльца голос, по которому невозможно было понять, женский он или мужской.
— Добрый день. Мне нужно поговорить с Лолой Эльдаровной. Я приехал из Голландии. У меня есть новости о вашей дочери Анне.
Это было лучшее, что Яков смог придумать, чтобы попасть в дом. И, похоже, уловка сработала. Через минуту ворота приоткрылись, и наружу выглянула болезненно худощавая женщина.
— Вы кто? — спросила она, внимательно оглядывая его с головы до ног.
— Меня зовут Яков. Я приехал из Голландии. Мы знакомы с вашей дочерью Анной и вашей внучкой Лолой. Можно с вами поговорить?
Женщина подозрительно прищурилась.
— А зачем тебе было сюда приезжать? Анна могла бы просто позвонить.
— Тут... совсем другое дело... — замялся Яков. — Вы не могли бы впустить меня?
Пожилая женщина молча отступила в сторону, освобождая проход.
— Проходи.
Яков с облегчением вошёл во двор. Перед ним стоял старый покосившийся домик с облупившейся краской на деревянных стенах. Из кирпичной трубы медленно поднимались густые клубы дыма. Такие дома Яков раньше видел разве что на старых фотографиях и в книгах. Даже в Красноярске ему никогда не доводилось бывать в настоящей русской избе.
— Проходи в дом, — сказала хозяйка, поднимаясь на крыльцо.
Деревянные ступеньки жалобно застонали и пружинисто прогнулись под каждым его шагом. У двери Яков снял обувь и переступил порог. В нос сразу ударил запах сухих дров, горячей печи и густого борща со сметаной. В доме было удивительно чисто.
И даже видимая печаль, незримо витавшая в воздухе, не могла заглушить того особенного тепла и уюта, которые бывают только в родительских домах. Белёные стены покрывали многочисленные пятна свежей побелки. Они расползались неровными силуэтами, похожими на странные тени. Видно было, что хозяйка уже не раз латала трещины и вновь закрашивала их известью.
— Присаживайся, — сказала она. — Сейчас чай поставлю.
Она подошла к печи и придвинула к раскалённой плите большой закопчённый чайник.
— Вас зовут Лола Эльдаровна? — спросил Яков.
Женщина усмехнулась.
— Давно меня так никто не называет. Просто баба Лола. И всё.
— Хорошо, баба Лола. А меня зовут Яков.
Она с нескрываемым упреком посмотрела на него.
— Ты уже третий раз это говоришь. Я хоть и старая, но пока ещё не глухая и память не потеряла.
Яков смущённо поджал губы.
— Ну так что у тебя? — спросила баба Лола. — Выкладывай.
— Это не так-то просто рассказать... — пробормотал Яков. — Я даже не знаю, с чего начать.
— Хочешь — с конца. Хочешь — с середины. Мне без разницы. Времени у меня хватает.
Яков растерянно почесал затылок. Тем временем баба Лола поставила перед ним гранёный стакан с горячим чаем.
— На, — сказала она. — Сначала согрейся. Потом расскажешь.
Яков торопливо отхлебнул с чашки, и обжигающий чай мгновенно ошпарил губы и нёбо. Казалось, кожа на губах тут же свернулась в трубочку. Он невольно поморщился. Но именно эта внезапная боль словно привела его в чувство. До этой минуты он лихорадочно перебирал в голове десятки вариантов: что сказать, о чём умолчать, как представить себя так, чтобы не вызвать подозрений и в то же время выведать всё, что ему было нужно. Каждая новая ложь тут же тянула за собой следующую, и он уже чувствовал, как запутывается в собственных выдумках. Яков поднял взгляд на бабу Лолу. Она молча сидела напротив, ожидая его рассказа. В её лице не было ни подозрительности, ни враждебности — только спокойствие, усталость и какое-то почти материнское терпение. Перед такой женщиной вдруг стало неловко притворяться. В этот момент он понял, что не сможет хитрить. Пусть его рассказ покажется нелепым. Пусть она решит, что перед ней сумасшедший. Пусть даже выставит его за дверь. Но если он начнёт лгать, то сам уже перестанет понимать, где заканчивается вымысел и начинается правда. История и без того ужасно запутанная. Он глубоко вдохнул. Лучше сказать всё как есть.
— Собственно говоря, я хотел поговорить о вашей внучке… Мы с Лолой знакомы уже полгода, — запинаясь едва ли не на каждом слове, начал Яков. — Она учится на биологическом факультете в Амстердаме и работает в фитнес-центре…
— А Анька чем занимается? — перебила его баба Лола.
— Анна сейчас сидит дома со вторым ребенком. После смерти мужа ей приходится нелегко.
— Батюшки… А что с ее мужем?! — всплеснула руками баба Лола.
Яков изумленно уставился на нее.
— Он умер. Разве вы не знали?
На глазах бабы Лолы мгновенно выступили слезы.
— Откуда ж мне знать? Анна совсем не звонит. Даже на похороны отца не приехала. Как же она теперь там одна живет?
— Не переживайте. Муж оставил ей хорошее наследство, так что она не бедствует.
— Хоть в этом повезло… — тяжело вздохнула баба Лола, промокнув глаза кухонным полотенцем. — А как там эта… — она криво усмехнулась. — Лола?
От Якова не ускользнуло, как странно изменилось ее лицо. Будто она только что произнесла имя не родной внучки, а какой-то облезлой дворняги.
— Она в порядке, — смущенно ответил Яков. — Собственно говоря, поэтому я и приехал.
— Что, она, небось, уже главную площадь Амстердама спалила?
— Нет, что вы! — Яков натянуто рассмеялся. — Мы… как бы вам сказать… Мы встречаемся. То есть… у нас вроде как… всё серьезно. Может быть, я даже женюсь на ней. Только… я немного сомневаюсь.
Баба Лола вдруг расхохоталась и замахала на него рукой. Но смех так же внезапно оборвался. Она замерла и почти шепотом произнесла:
— А что тут сомневаться? Беги от нее, пока ноги целы.
От этих слов у Якова похолодело внутри.
— Что вы такое говорите? Она ведь ваша внучка. Она вас любит. Только о вас и говорит.
— Обо мне? — баба Лола снова сипло хихикнула. — И что же она такого обо мне рассказывала?
— Не знаю… Точнее, не совсем уверен. Можно я сначала всё расскажу по порядку? А потом вы, если захотите, будете смеяться. Мне очень нужны ваша помощь… ваша подсказка, совет, если хотите. Потому что я совсем запутался. Я уже не знаю…
Яков закрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Лицо бабы Лолы сразу смягчилось. Она положила загорелую морщинистую ладонь ему на макушку и по-матерински пригладила волосы.
— Рассказывай, сынок. Я буду слушать. И ты меня прости. Совсем старая стала. Всё из-за обиды. Как только услышу имя дочери или ее отпрыска, так сразу в груди всё сжимается от горечи. Как уехали, так будто и забыли о нас. Словно я ей и не мать вовсе. Отец ждал ее до последнего, а она даже трубку не взяла… Вот так бывает в жизни. Не дай Бог помру — никто ведь и не узнает. Ладно… рассказывай. Я тут не для того, чтобы на судьбу жаловаться.
Яков снова отпил уже остывший горький чай, поморщился и начал свою исповедь:
— Я познакомился с вашей внучкой полгода назад. Нас свел мой брат. Сначала я даже не обратил на нее внимания. Самая обычная девушка, каких вокруг тысячи. Она устроилась к нам на работу, мы виделись почти каждый день, и я не испытывал к ней ничего особенного. Но однажды я пришел к ней в университет. Там она выступала в защиту сторонников креационизма. В тот день мы познакомились по-настоящему. И тогда она показалась мне совсем другой. Искренней. Нежной. Хрупкой. В ней была какая-то удивительно чистая, неподдельная вера в Бога. Поймите меня правильно: я не из тех, кто отвергает веру в Творца. Но я знаю, какими порой лицемерными бывают верующие. Мои родители — служители церкви, и за свою жизнь я повидал немало очень странных христиан. Но у Лолы вера совсем иная. Иногда мне кажется, будто она говорит с Богом так же просто, как мы сейчас разговариваем с вами. Но и это еще не всё. Вот с этого момента я уже не знаю, как объяснить… Она будто меняется. То одна, то совершенно другая. Чаще всего — взбалмошная девчонка. А иногда — удивительно рассудительная, мудрая, с какой-то невероятно чистой душой. Она пишет стихи. Смотрит так… словно чего-то боится. Постоянно рассказывает о своей бабушке. Говорит, что именно бабушка была единственным человеком, который поддержал ее, когда она осталась совсем одна. Что именно бабушка научила ее верить в Бога и привила любовь к биологии. Я не понимаю, что с ней происходит. Может быть, она просто играет… Я знаю, что она была одной из близняшек. Знаю, что ее сестра умерла еще в утробе матери. Иногда мне кажется, будто в Лоле живут два совершенно разных человека. И одну из них я люблю… Боже… даже звучит безумно, я понимаю. Но я уже не знаю, что делать. Лола ничего не рассказывает о своем прошлом. Поэтому я и приехал к вам. Может быть, вы знаете, что с ней произошло? Может быть, в детстве она пережила какую-то страшную травму? Или, наоборот, раньше была совсем другой, а теперь просто носит чужую маску? Вы ведь ее бабушка… Вы должны знать. Прошу вас… помогите мне.
Баба Лола молча сидела, не сводя взгляда с края своей чашки. Когда Яков, судорожно переводя дыхание, наконец закончил рассказ, она спокойно поднялась, словно ничего особенного не произошло, и скрылась за занавеской, отделявшей кухню от спальни. До Якова донеслись шорох бумаги, затем глухой стук, а следом — громкий грохот, будто где-то с полки обрушилась целая кипа книг и тетрадей.
— С вами всё в порядке? — обеспокоенно спросил он.
Ответа не последовало. Через несколько секунд баба Лола вернулась на кухню и положила перед ним толстую тетрадь в твердом сиреневом переплете.
— Что это? — тихо спросил Яков.
— Не могу сказать, что до конца понимаю всё, о чем ты сейчас рассказал. Но одно знаю наверняка: бабушка, о которой ты столько слышал, — это, к сожалению, не я. Это моя свояченица и соседка — Ксения.
Она кивнула на тетрадь.
— А это ее дневник. Она начала вести его после того, как ее поместили в лечебницу. Доктор посоветовал записывать всё, что приходит в голову. Думал, так ей удастся восстановить фрагменты памяти, которые она потеряла. После ее смерти дневник оказался у меня.
Баба Лола на мгновение умолкла.
— Занятное… творчество, — с трудом произнесла она и поперхнулась. — Чего только я не узнала из этих страниц… До сих пор не верится, что всё это происходило у меня под самым носом, а я ничего не замечала.
Лицо бабы Лолы странно исказилось — будто воспоминания причиняли ей даже физическую боль. Яков осторожно взял дневник в руки.
— Как давно умерла бабушка Ксения? — спросил он.
— Она уже давно умерла… В психиатрической больнице. От тоски по своей внучке.
У Якова сжалось сердце. Он представил, каким ударом эта новость станет для его любимой.
— Заходи в зал, располагайся и читай. А я пока приготовлю ужин.
— Спасибо большое, — растерянно произнес Яков. — Мне очень жаль, что Лола больше никогда не сможет увидеться с бабушкой Ксенией. Даже не представляю, как она это переживет.
— Лола… — баба Лола недоуменно скривилась. — Лоле вообще было плевать на Ксению. Как, впрочем, и на всех остальных. Да и Ксения всегда больше любила Милу.
Яков растерянно посмотрел на нее. На мгновение ему показалось, что он ослышался.
— Милу? — словно во сне переспросил он. — А кто такая Мила?
— Вот тебе и здрасте… Мила — это как раз та, о которой ты всё это время рассказывал. Верит в Бога, учится на биологическом факультете, добрая, нежная, светлая. Я даже не сомневаюсь, что ты говорил именно о ней. Это она любила Ксению до безумия, и именно ее Ксения воспитывала, пока окончательно не потеряла рассудок. Не удивительно, что Мила выросла такой набожной. Ксения сама была глубоко верующим человеком. Да и биологию свою любила всей душой…
— Подождите… — перебил ее Яков. — Кто такая Мила?
Баба Лола недоуменно уставилась на него.
— Я смотрю, ты тоже не совсем в своем уме, если даже не знаешь, на ком собираешься жениться. Ты ведь только что сам о ней рассказывал.
— Я говорил о Лоле. Если вы помните, я именно так и сказал.
— Вот уж не знаю, о ком ты там говорил, но Лола точно не стала бы защищать креационистов. Та девушка, о которой ты уже целый час рассказываешь, — это Мила. Поверь мне, я лучше знаю своих внучек. Мила — добрая, нежная, настоящий ангел. Совсем как ее мать.
— Мать?.. — как в забытьи повторил Яков.
— Да, — всплеснула руками баба Лола. — Ее мать — моя дочь Карина.
Яков медленно поднялся на ноги, но тут же снова опустился на стул. Теперь даже собственный позвоночник казался ему сделанным из подгоревшей пакли. Он с трудом удерживал голову поднятой.
— Мила — дочь Карины… — прошептал он. — Она что… не Лола?
— Батюшки! — баба Лола всплеснула руками. — Сынок, ты что? Ты что такое говоришь? Боже мой, да ты белый как полотно!
Она замахала на него полотенцем.
— Еще сознание потеряешь здесь! Только этого мне не хватало. Держись, сынок. Я сейчас давление тебе измерю.
— Нет… — едва выговорил Яков. — Не надо.
— Как это не надо? Ты сейчас у меня тут упадешь. И что мне потом делать? Вот ведь мужчины пошли… Как дети малые.
— Баба Лола… — с трудом произнес Яков. — А у Карины была дочь? Мила — это дочь Карины? Их что… двое?
— Да что же это такое? — не переставала причитать баба Лола. — Конечно, двое. Не четверо же.
— Прошу вас, перестаньте надо мной махать… — Яков осторожно отстранил от себя перепуганную женщину. — Со мной всё нормально.
Он отпил несколько крупных глотков чая. Горло пересохло. Теплая жидкость с трудом проходила вниз, словно чай не просто стекал по горлу, а медленно проталкивался внутрь, разлепляя пересохшие, стиснутые стенки. Несколько минут Яков просто сидел, уставившись в одну точку перед собой. Звон в ушах не прекращался. Он становился всё громче, будто кто-то натянул внутри его головы тонкую струну и теперь медленно заставлял ее вибрировать. К горлу снова подступила тошнота, а привычный мир вокруг вдруг потерял четкие очертания. Слова бабы Лолы никак не складывались в единую картину. Мила. Карина. Лола. Две сестры-близняшки. Две девочки, похожие как две капли воды. Яков попытался ухватиться за какую-то мысль, но она тут же рассыпалась, не успев оформиться. На мгновение ему показалось, что его собственные мысли превращаются в тонкие нити, которые медленно вытягиваются, а потом сматываются в тугой клубок. Еще немного — и весь его разум распустится по этим нитям, как старый вязаный свитер. Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе способность думать. Но как подобрать слова, если сам смысл происходящего ускользал от него? Постепенно звон в ушах стал тише, дыхание выровнялось, а ощущение реальности начало возвращаться. Кухня снова обрела привычные очертания: старый стол, чашка с недопитым чаем, тихое движение занавески у двери. Яков медленно поднял взгляд на бабу Лолу. Она тоже наконец успокоилась. Больше не металась вокруг него с полотенцем в руках и не причитала, как встревоженная наседка. Теперь она просто сидела напротив и смотрела на него с волнением.
— Баба Лола… — Яков расстегнул верхние пуговицы рубашки. — Кажется, я что-то совсем не понимаю. Вы можете мне всё подробно объяснить?
— Что тут объяснять? — с глубокой печалью сказала она, отпуская тревогу. — Карина и Анна были сестрами-близнецами. Настолько похожими, что даже мы с отцом иногда не могли их различить.
Она задумчиво посмотрела пожелтевшую кружевную салфетку на столе.
— Но характерами они были совершенно разными. Как небо и земля. Анна — капризная, эгоистичная. А Карина — открытая, добрая, немного наивная. Но одно у них было общее: они обе слишком сильно были привязаны друг к другу.
Баба Лола тяжело вздохнула.
— А еще с детства обе любили одного и того же мальчика. Нашего соседа Максима. Это единственный сын Ксении.
Она посмотрела на дневник.
— От него обе и забеременели. Правда, узнала я об этом только после того, как прочитала записи Ксении. Анна никому, кроме Карины, не сказала, кто отец Лолы. А Карина рассказала об этом только Ксении.
— Почитай дневник, — тихо добавила она. — Там всё написано.
— То есть Лола и Мила… — начал было Яков.
— Да. Лола — дочь Анны, а Мила — дочь Карины. Просто по какой-то странной насмешке природы девочки оказались похожи как две капли воды. Сначала мы даже не придавали этому особого значения. Ну похожи и похожи… А потом с каждым годом становилось всё заметнее.
Баба Лола тяжело вздохнула.
— Только вот той близости, какая бывает между настоящими близнецами, между ними никогда не было. Каждая росла сама по себе. Лола — со мной, а Мила — с Ксенией. Но мы жили рядом, через один двор, поэтому Мила часто ко мне приходила.
На лице женщины появилась теплая улыбка.
— Эта девочка была настоящим ангелом. Ласковая, трудолюбивая, умная… Хочешь не хочешь, а сердце само к ней тянулось. Особенно если сравнивать с дерзкой, неуправляемой Лолой.
Улыбка тут же исчезла.
— А Лола из-за этого всё сильнее ненавидела Милу. Не могла вынести, что кто-то получает больше внимания, чем она. Иногда даже в дом ее не пускала. Игрушки ломала. Стыдно вспоминать… Страшно было смотреть, сколько злости может быть в ребенке.
Баба Лола покачала головой. Лицо ее стало напряженным.
— А Анна всё ей позволяла. Жалела свою дочь, оправдывала каждый поступок. Даже мне не разрешала наказывать Лолу. Всё упрекала, что я Милу люблю больше. Проявление любвь не всегда зависит от того, кто ее проявляет… Просто одна девочка тянулась к людям, а другая словно всё время ждала, что ее снова обидят. Анна сама всю жизнь жила в ревности к Карине. Наверное, оттуда всё и пошло. Только кто знает, откуда вообще берутся такие мысли в голове?
Баба Лола подняла голову, и взгляд ее затуманился,  будто снова увидела те события, произошедшие много лет назад.
— Однажды я вышла во двор и услышала, как кто-то плачет. Причем так горько, будто сердце у человека разрывается. Подхожу к воротам, открываю… А там Мила сидит на корточках и рыдает. Всё лицо в пыли, волосы растрепаны. Такая маленькая, беззащитная… Я ее подняла на руки и только тогда увидела синяки на коленях.
Голос бабы Лолы дрогнул.
— Потом соседи рассказали, что Лола накинулась на нее и избила огрызком старого черенка от лопаты. И всё только потому, что Мила захотела прийти ко мне. Вот тогда я не выдержала. Так огрела Лолу, что она потом два дня мне на глаза не показывалась.
Баба Лола горько усмехнулась.
— А Анна, как всегда, начала ее защищать. Более того… чтобы побольнее меня задеть, она набросилась на Милу. Кричала на нее: «Из-за тебя мою дочь избили. Ты своего добилась, ведьма. Ты ведь этого хотела? Этого хотела?!» А на следующий день взяла и заперла Милу в соседской голубятне.
Яков невольно напрягся.
— Мы искали ее весь день… А потом соседи нашли и принесли домой. Девочка была почти без сознания. Голуби исклевали ей тело до крови… А она всё стерпела. Даже слова плохого не сказала. Не пожаловалась. Но когда Карина узнала, что произошло, она впервые в жизни не сдержалась. Набросилась на Анну так, что мы еле их разняли. Никто никогда не видел в такой спокойной, миролюбивой Карине столько ярости. Анна тогда еле ноги унесла. После этого между ними уже ничего не осталось. Сестры стали врагами. И с каждым днем эта обида только росла.
Она посмотрела на свои руки, и провела пальцами по взбухшим венам.
— А я ведь видела… Видела, что обе они тоскуют друг по другу. Анна и Карина всё равно оставались сестрами. Но слишком много всего произошло. Слишком много боли накопилось между ними. Поэтому, когда Миле исполнилось девять лет, Карина с Максимом окончательно решили уехать. Максим с самого начала хотел увезти Карину подальше от Анны. Как будто чувствовал, что рядом с такой сестрой спокойной жизни не будет. Но когда он вернулся из армии, у Карины уже была трехмесячная Мила. Бедный Максим чуть с ума не сошел от счастья. Карина ведь скрывала от него беременность до самого конца. Хотела, чтобы он спокойно отслужил. Конечно, с младенцем уже ни о каком переезде речи не было. Потом Карина поступила в колледж на акушерку, и они решили задержаться еще ненадолго. Пока Карина училась, а Максим работал, Ксения им во всём помогала. За Милой смотрела, хозяйство вела. Можно сказать, что именно Ксения и воспитала девочку. Наверное, поэтому Мила так сильно к ней привязалась.
Баба Лола звучно хлюпнула носом.
— В доме напротив был уют, тепло, спокойствие. А у нас каждый день — как война. Лола такие концерты нам устраивала, что мама не горюй. До сих пор не понимаю, чего ей не хватало. Иногда казалось, будто внутри нее сидит какой-то бесенок и не дает покоя ни ей самой, ни окружающим. Училась плохо. В школе постоянно дралась. Милу заставляла делать за нее домашние задания — они ведь учились в одном классе. На собраниях учителя только Милу и хвалили, а про Лолу уже не знали, что сказать. И это еще сильнее разжигало ревность Анны и Лолы. Казалось, они обе решили, что Милу нужно уничтожить. Лола чего только не делала. То пустила по школе слух, будто Мила воровка, то подбросила ей в сумку сигареты. А однажды совсем обезумела. После уроков подстерегла Милу вместе со своей компанией. Три девочки держали ее, пока Лола ножницами отрезала ей волосы…
Баба Лола закрыла глаза. Слезы скатились по впалым щекам.
— Это и стало последней каплей. Тогда Карина и решила уехать как можно скорее. Они собирались перебраться на родину Максима. Он уже даже работу там нашел… Но не успели.
Баба Лола уткнулась лицом в руки.
— Ехали из Волжского… и у самого въезда в Ленинск машина перевернулась. Они погибли сразу.
Несколько секунд на кухне стояла тишина. Приложив полотенце к лицу, баба Лола начала мелко дрожать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. А через мгновение она схватилась за сердце и начала тяжело задыхаться. Яков в тревоге вскочил с места.
— У вас есть валерианка ? — спросил он, растерянно оглядывая кухню.
— В нижнем шкафчике… под раковиной… Тридцать капель…
— Хорошо.
Яков быстро достал темный пузырек, отсчитал тридцать капель в стакан с водой и торопливо протянул его бабе Лоле. А через несколько минут, понимая, что и самому трудно справиться с пережитым, он отсчитал тридцать капель для себя.
— Внезапно их не стало… — чуть успокоившись, сказала баба Лола. — Я даже не успела с ними попрощаться. А у Ксении с того дня и помутился рассудок. Она просто перестала воспринимать слова о смерти детей. Для нее каждый новый день стал продолжением того самого дня, когда дети уехали в город за покупками и не вернулись. До самой смерти она ждала их возвращения. Всё смотрела в окно и думала, что вот-вот они приедут… А Милу после смерти родителей совсем затравили. Осталась она без отца, без матери, да еще и с больной бабушкой на руках. Я взяла ее к себе, но и тут ей покоя не было. Стоило мне отвернуться — вся еда Милы уже валялась на полу. Лола издевалась над ней, а управы на нее никто найти не мог. Анна после смерти Карины уехала работать в Москву и совсем забросила дочь. А я тут с ней воевала, как могла. Да к тому времени и мы с мужем совсем ослабели. Смерть Карины нас окончательно подкосила. Уже не осталось сил бороться с этим дьяволёнком. А Мила после смерти родителей совсем замкнулась. Всё просилась к бабушке Ксении. Каждые выходные ездила к ней, а на каникулах и вовсе жила в больнице. Ела и спала рядом с умалишёнными. Врачи ее не трогали: видели, что девочке и без того несладко. Да и Ксения рядом с ней чувствовала себя спокойнее. Так прошло года два. А потом как-то летом приехала Анна и сказала, что вышла замуж, уезжает с мужем в Голландию и забирает с собой Лолу. Вот тогда я, старая дура, и попросила взять с собой Милу. Думала, ей там будет легче. И возможностей у нее станет больше. Она ведь девочка очень умная, способная, одаренная. Я напомнила Анне про сестринский долг, сказала, что сама уже слишком слаба, чтобы воспитывать Милу. Анна, скрепя сердце, согласилась. Мила всё то лето провела рядом с Ксенией в больнице, и Анне пришлось силком вытаскивать ее оттуда. Я ведь даже представить не могла, чем всё это обернется. После отъезда Милы Ксения совсем захворала и меньше чем через год умерла… — баба Лола разрыдалась с новой силой и принялась колотить себя кулаком в грудь. — Почему столько горя в нашей семье? Что же это за напасть такая? Прокляли нас небеса. Не знаю, за что! За что?!
Яков крепко прижал к себе исхудалую женщину и принялся успокаивать. Он всё еще не мог поверить в то, что услышал. В голове никак не складывалась цельная картина произошедшего, а вопросов становилось только больше. Но расспрашивать бабу Лолу он больше не посмел. Он видел, как каждое воспоминание вновь вскрывает ее незаживающие раны. Поэтому молча налил ей воды, а потом просто сидел рядом, легонько поглаживая по согбенной спине, пока тщедушная женщина понемногу не пришла в себя. Так они и просидели, пока за окном не начало смеркаться. После того как баба Лола вдоволь выплакалась, ее лицо словно озарилось тихим, почти неземным умиротворением. Видимо, слишком долго ей приходилось носить эту боль в себе. Вытерев последние слезы полотенцем, она шумно высморкалась и неожиданно бодрым голосом произнесла:
— Заходи в комнату, отдохни с дороги. Я пока ужин приготовлю. Знала бы, что гости будут, так на рынок бы сходила, продуктов купила.
Яков вдруг почувствовал, как при одном упоминании ужина желудок болезненно сжался от голода. Он взглянул на часы. Было около семи вечера, но за окном уже стояла густая темень.
— Не беспокойтесь. Я с удовольствием съем всё, что дадите, — сказал он, поднимаясь со стула.
— Вот и хорошо, — кивнула баба Лола, подбрасывая в печку дрова.
Яков бережно взял сиреневый дневник и, слегка покачиваясь от усталости и голода, вошел в светлую комнату с низким потолком. На миг ему представилось, как когда-то по ней с веселым смехом носились две похожие друг на друга девочки. Он будто и вправду услышал их звонкие голоса, топот босых ног и беззаботный смех.
Комната была просторной, из мебели только деревянная кровать, и пожухшая от старости этажерка. В самом дальнем углу чернела еще одна дверь, скрытая тяжелыми темно-зелеными шторами. Яков подошел ближе. Одним движением раздвинул плотную ткань, и в лицо ему тут же пахнуло застоявшейся пылью. Он дважды чихнул, толкнул дверь и оказался в небольшой спальне. Щелкнул выключатель, и сквозь мутный, покрытый пылью плафон пролился тусклый желтый свет. Маленькая тесная комната словно до сих пор хранила дыхание сестер. Перед глазами Якова вновь замелькали пестрые банты, цветастые платьица, тонкие детские руки. Вот Анна и Карина, смеясь и перебивая друг друга, натягивают между кроватями покрывала и строят посреди спальни шалаш. Вот рассаживают кукол, спорят, чей домик красивее, прячут друг от друга какие;то детские сокровища. Казалось, стоит прислушаться — и из углов снова донесется их звонкий смех, торопливый шепот, топот босых ног по деревянному полу. Но почему-то от этих образов ему становилось не по себе. Почему эта детская близость, эта почти неразрывная привязанность близнецов вызывала в нем такой глухой, даже животный ужас? В ней было что;то слишком тесное, слишком замкнутое, будто между двумя девочками существовал собственный мир, в который никому другому никогда не было дано войти. Даже время, казалось, не смогло разрушить его до конца. Комната была пуста, пыльна, давно покинута, а ощущение их присутствия становилось с каждой минутой только сильнее. Словно сестры не исчезли, а лишь на мгновение выбежали за дверь — и вот;вот вернутся, продолжат оборванную игру, снова наполнят этот желтый воздух своим смехом и разговорами. Яков вновь почувствовал, как ему становится трудно дышать. И без того тесная комната словно сжалась вокруг него, а пол под ногами стал мягким и зыбким, будто прорезиненным. Он тяжело опустился на нижнюю полку двухъярусной кровати. Только теперь до Якова по-настоящему начал доходить смысл рассказа бабы Лолы. До этой минуты он словно слушал страшую историю из какого-то романа, не пытаясь уложить в голове чужие судьбы. Но теперь всё вдруг стало пугающе реальным. Воображение само, помимо его воли, принялось складывать одну картину за другой: маленькая Мила, молча поднимающая с пола рассыпанную еду; злые насмешки Лолы; одинокие вечера без родителей; бесконечные поездки в больницу к обезумевшей бабушке; детство, в котором почти не осталось ничего, кроме боли, страха и потерь. И всё это выпало на долю той самой Милы, в которую он уже был безумно влюблен. Теперь к любви и нежности примешалось чувство, которого раньше он не испытывал с такой силой, — мучительное сострадание. Ему хотелось защитить ее, пусть даже спустя столько лет, хотелось стереть хотя бы часть пережитых ею страданий. А вместе с жалостью в душе росло и восхищение. Как эта маленькая девочка сумела не сломаться? Как смогла сохранить в себе способность жить, если судьба раз за разом отнимала у нее самых дорогих людей?
Яков провел ладонью по шероховатой обложке дневника, будто собираясь с мыслями. Теперь он понимал: страницы, которые лежали перед ним, были не просто воспоминаниями. Возможно, именно здесь скрывались ответы на вопросы, не дававшие ему покоя с самого приезда. Усталость тяжело наваливалась на плечи, веки наливались свинцом, но желание узнать правду оказалось сильнее. Он глубоко вдохнул, открыл дневник и погрузился в чтение.
Ровный, красивый почерк Ксении сразу бросился ему в глаза. Буквы были выведены с удивительной аккуратностью, словно каждая строка рождалась неторопливо, после долгих раздумий. Читать такой почерк было легко, хотя сами записи обещали стать для него тяжелым испытанием. На страницах не стояло ни одной даты, но каждая запись была бережно заключена в кавычки. Только по этой маленькой особенности можно было понять, что мысли заносились в дневник в разные дни, а между ними порой проходили недели, месяцы, а может быть, и годы.
«Сегодня Милочка принесла еще два горшка с распустившимися фиалками. Скоро вся наша палата превратится в маленькую оранжерею. Уже не осталось ни одного свободного подоконника — везде стоят эти нежные цветы. Как же она их любит! Говорит, что они похожи на маленькие живые букетики счастья.
Доктор утром посоветовал мне начать вести дневник, чтобы я не потеряла нить событий и лучше запоминала, что происходит. Услышав это, Мила тут же отправилась и купила мне тетрадь. Честное слово, чувствую себя какой-то школьницей. Сижу теперь и вывожу буквы. Зачем мне все эти глупости — ума не приложу. А больше всего я не понимаю, почему вообще должна находиться в этой больнице. Наверное, всё из-за сердца. В последнее время оно совсем разбаловалось: то бьется из груди, то остановится будто на секунду. Только вот как я сюда попала — совершенно не помню. Видимо, дети сильно перепугались и вызвали скорую. Но если честно, здесь не так уж плохо. Особенно потому, что Мила постоянно рядом. Максим с Кариной скоро должны приехать. Ох, и разволнуются они, когда узнают, что меня увезли на скорой! Потом еще долго придется доказывать, что я жива-здорова и вовсе не собираюсь умирать».
«Как вообще можно спать в этом дурдоме? Моя новая соседка по палате, Нина Антоновна, всю ночь кричала так, будто ее режут. У нее подагра разыгралась, а теперь ей кажется, что весь мир должен мучиться вместе с ней. То ей одеяло кажется деревянным, то крошки на простыне мерещатся, то подушка не такая. Скорее бы уже отсюда выбраться. Когда же наконец дети за мной приедут? Милочка тоже совсем измучилась, хотя старается не показывать. Всю ночь провела возле Нины Антоновны, помогала ей, как могла, лишь бы той стало хоть немного легче. А той всё мало.
— Убирайся отсюда! — кричала она на Милу. — Кто ты такая? Помогите! Меня убивают!
А Мила спокойно расправляет под ней простыню, поправляет подушки, укрывает ее и только тихо спрашивает:
— Так лучше? Не больно? Может, еще подушку поднять?
— Нет! — снова кричит Нина Антоновна. — Ты вообще кто такая? Серафима ты, что ли?
— Какая я вам Серафима? — рассмеялась Мила. — Но если хотите, можете и так меня называть.
Вот уж зря она это сказала. После этого Нина Антоновна до самого утра кричала на всё отделение:
— Помогите! Серафимка меня убивает! Тут бешеная Серафима! Она меня подушкой задушить хочет!
Орала так, что в конце концов пришла дежурная медсестра и с таким выражением лица вколола ей лекарство, будто сама была готова ее придушить. Через несколько минут Нина Антоновна обмякла, расплылась по кровати, словно растаявшее желе, и наконец уснула. Если она и днем будет так себя вести, придется просить, чтобы меня перевели в другую палату. Надо сказать Максиму, чтобы поговорил с врачами. Я больше не могу тут находиться».
«Наконец-то Максим с Кариной меня навестили. Сказали, что мне нужно еще немного полежать и подлечиться. Видимо, лечащий врач им так посоветовал. Что ж, раз надо — значит, надо.
Максим обещал поговорить с врачом насчет другой палаты. Моя новая соседка определенно женщина тяжелая. С утра к ней пришла дочь Лена. Так вот, Нина Антоновна на нее набросилась, словно всю ночь ждала только этого момента.
— Ты где шлялась?! — загорланила она. — Опять со своим кобелем гуляешь? До матери тебе дела нет! Вот сдохну — будешь радоваться и плясать со своим хахалем!
Потом она начала кричать про яблоки, которые принесла дочь, про какого-то Федьку, про племянницу Наташу. Всё сыпались проклятия одно страшнее другого.
— Передай ему, что я его ненавижу! Пусть перевернется на своем новом драндулете, чтобы кишки наружу вывернуло! И Наташке своей скажи, что я ее тоже ненавижу! Пусть тоже сдохнет!
И всё в таком духе. Меня от ее слов воротит, как от ядовитых грибов. Никогда не думала, что человек может столько злости носить в себе. Невозможно находиться рядом с таким человеком. Она словно высасывает из меня последние силы. Поэтому я попросила Милочку выйти со мной во двор. На улице сегодня удивительно хорошо. Солнце греет, воздух свежий, совсем не хочется возвращаться обратно в эту палату. Я рассказала ей, что мама с папой приходили. И тут у нее сразу слезы на глазах появились. Скучает она по ним. Конечно, скучает. Малышка она еще совсем.
— Что они сказали? — спросила она.
— Сказали, чтобы я хорошо полечилась, а потом они меня заберут домой.
— Это так здорово, что они тебя навещают, — тихо сказала она. — Я бы тоже хотела их еще хоть раз увидеть.
Сердце у меня сжалось.
— Так я тебя звала. Просто ты как раз в столовую пошла за обедом. А они, наверное, очень торопились и поэтому не дождались. Но ты не переживай. В следующий раз я им скажу, чтобы обязательно тебя дождались.
— Ты уж постарайся, — сказала внучка.
А сама слезы вытирает, носом шмыгает. Больно мне смотреть на нее. Сколько раз я ей говорила: «Возвращайся домой, будь с родителями. Я тут как-нибудь сама справлюсь». Всё-таки лето на дворе. Ей бы гулять, играть, бегать с ребятами, как всем детям. А она вместо этого сидит здесь, и возится то со мной, то с моей несчастной соседкой Ниной Антоновной, лишь бы та не кричала и дала мне хоть немного поспать ночью».
«Сегодня утром я проснулась от того, что Мила сидит рядом с Ниной Антоновной и читает ей книгу Екклесиаста. А та, вместо того чтобы драть глотку и проклинать весь белый свет, лежит тихо и слушает. Только глазами изредка моргает. А потом вдруг спросила Милу:
— А почему ты носишь пальто в такую жару?
Мила так и залилась смехом — звонким, легким, как маленький колокольчик.
— Нина Антоновна, какое пальто? — удивилась она.
Старуха подняла свою морщинистую руку и медленно провела ладонью по рукам Милы.
— А это что? — спросила она, ощупывая ее кожу.
— Это моя рука, — спокойно ответила Мила. — Никакого пальто на мне нет.
Нина Антоновна вдруг притихла. И только теперь я поняла: да она ведь почти ничего не видит. Видимо, всё это время она не только от злости кричала, но еще и от страха. Когда вокруг темно и ничего не различаешь, наверное, легко начать видеть то, чего нет.
Мила взяла ее за руку и тихо прочитала над ней молитву.
— Что-то ты больно ласковая, Серафимка, — пробурчала Нина Антоновна. — Не люблю таких.
— Ничего страшного, — улыбнулась внучка и погладила ее по голове. — Мы с вами всё равно подружимся.
Вот ведь упрямая девочка. Скажет что-нибудь — и хоть ты ей доказывай обратное.
А потом Мила закрыла Библию и подошла ко мне.
— Бабушка, как ты себя чувствуешь? Хорошо спала? Давай я тебе волосы причешу.
Взяла гребешок и стала осторожно приглаживать мои седые букли. Так бережно, словно я не старуха уже, а маленькая девочка.
В этот момент в палату вошла Лена. Поздоровалась с нами и подошла к матери. И тут всё началось снова. Нина Антоновна опять принялась всех проклинать, желать скорейшей и мучительной смерти, насылать болезни на всех, кто когда-либо ее обидел. Просто удивительно, сколько злости может поместиться в одном человеке. И как только язык поворачивается произносить такие слова? Я снова не выдержала и сказала Миле, что хочу немного пройтись по двору. Внучка тут же накинула на меня платок, и мы уже направились к двери. И тут я случайно услышала, как Нина Антоновна тихо сказала Лене:
— Ты скажи Серафиме, чтобы она мне больше ничего про Бога не говорила. Не надо мне Бога. Не верю я в него.
Лена посмотрела на нас с какой-то грустью и одним взглядом будто попросила Милу больше к матери не подходить. Но Мила у меня девочка смелая. Она подошла к Лене, взяла ее за руку и, заглянув прямо в глаза, сказала:
— Нине Антоновне просто очень больно. Поэтому она так говорит. Но Бог нужен всем нам. Без Него у каждого человека остается дыра в сердце, которую ничем другим не заполнить.
После этих слов у Лены выступили слезы. Она не нашла, что ответить десятилетнему ребенку. Да и что тут скажешь?
Мила и не думала бросать мою безумную соседку. Каждый вечер, пока я вяжу носки, она сидит рядом с Ниной Антоновной. То яблоко ей почистит, то руку погладит, то волосы расчешет. Перед сном всегда читает с ней одну и ту же молитву. А старушка пытается ворчать, недовольствовать, делать вид, что ей всё не нравится, да только уже не получается. Так она весь свой талант ворчания растеряет, если дальше будет общаться с моей Милочкой. Надо будет сказать Миле, чтобы она не слишком сильно молилась за эту старушку. А то еще Лена подумает, что мама окончательно умом тронулась, если вдруг совсем доброй станет. Нина Антоновна уже третью ночь спит спокойно и ни на кого не кричит. Скоро, чего доброго, начнет здороваться и вежливые слова говорить. Вот тогда я точно испугаюсь».
«Время тихого часа. Нина Антоновна лежит молча, шевелит губами, о чем-то думает. В последнее время она стала совсем другой — будто кто-то выключил в ней постоянный крик. А вчера она даже тихонько попросила Лену принести из дома ее синее льняное платье. Сказала, чтобы Лена подарила его Серафимке. Мне даже смешно стало. Зачем моей внучке платье от этой старушки? Хотя знаю Милу — она, скорее всего, возьмет, лишь бы Нину Антоновну не обидеть.
Спать мне совсем не хочется. Смотрю, как Мила сладко дремлет на своей кушетке, и не понимаю, почему сердце каждый раз так больно сжимается, когда я вижу ее спящей. Жалко мне ее почему-то. Не просто жалко, а так, будто случилось с ней что-то страшное. Только вот что именно — не могу вспомнить. Хотя ведь на моих глазах выросла эта крошка. Всё время думаю о том, как Карина ходила ею беременная. Все девять месяцев она помогала мне и в огороде, и в школе. Конспекты вместе проверяли, тетради разбирали. Карина всю беременность смеялась, шутила, помогала соседям, возилась с моими учениками. Неудивительно, что у Милы такой мягкий и светлый характер. Видимо, всё это передалось ей от матери.
Только однажды Карина по-настоящему испугалась — когда заболела гриппом. Очень мы тогда переживали, как бы болезнь не повлияла на ребенка. Но, слава Богу, всё обошлось. У Милы здоровья хоть отбавляй. Помню, какой она родилась: пухленькая, розовощекая, крепкая. Нарадоваться на нее не могли. А когда Максим вернулся из армии и увидел, какой сюрприз его ждал дома, чуть сознания не лишился. До сих пор помню, как он плакал от счастья, когда ему вручили этот маленький розовый сверток с дочкой. Он тогда словно обо всем на свете забыл. Всё-таки Карина правильно сделала, что сразу не сказала ему о беременности. Он ведь там, далеко, наверняка места себе не находил бы от волнения. Рвался бы домой и не смог бы спокойно служить. Уж я-то своего сына знаю. А так он вернулся — а нас уже трое. Вот радости-то было! Правда, немного он всё же расстроился, что не смог устроить наш скорый переезд в Сибирь.
— Ничего страшного, — сказал он тогда. — Вот малышка немного подрастет, Карина закончит колледж, и мы все вместе переедем на мою родину. Там море, лес, воздух чистый. Всем нам будет хорошо.
Я тогда не могла нарадоваться счастью сына. Все так хорошо у него сложилось в жизни. Только об одном постоянно болело мое сердце: что другую свою внучку я не могу приласкать так, как хотелось бы. Ведь она совсем рядом — на моих глазах, за соседним забором. Я видела, как она бегала по двору, как взрослела, как училась делать первые шаги в этой жизни. Слышала ее голос, видела ее улыбку, знала каждую мелочь о ней… Как же тяжело смотреть на родного ребенка и не иметь права назвать его своим. Не иметь права обнять, прижать к себе, сказать: «Ты моя внучка, Лолочка. Я всегда буду рядом». А ведь она была такой же частью моей семьи, такой же кровинкой Максима. И похожа она на него один в один. Только одно я не могу понять: откуда в Лоле столько злости и жестокости. Откуда в ней эта неприязнь, эта готовность ранить другого человека? Ведь Мила никогда ей ничего плохого не сделала. Наоборот — всегда старалась быть вежливой, помогала ей, жалела ее. А Лола словно только сильнее злилась от этой доброты. Я смотрю на эту девочку и удивляюсь. Ведь Максим совсем другой. Мой сын никогда не был жестоким. В нем не было ни злобы, ни зависти, ни желания причинить кому-то боль. Он всегда был добрым, мягким, готовым прийти на помощь. И потому мне еще страшнее видеть Лолу такой. Я всё думаю: неужели в одном ребенке может быть столько света, а в другом — столько темноты? Неужели одна кровь может дать такие разные души? Эти вопросы наверное всегда будут мучить меня, и до конца своих дней я не смогу найти ответа. И эту тайну я сохраню, как и обещала Карине. Она слишком много пережила, слишком много вынесла. Я не имею права нарушить ее просьбу.
Карина почти с самого начала знала обо всём. Это Анна сама пришла к ней и рассказала правду. Рассказала, что беременна от Максима. Рассказала, как всё произошло, как случилось то страшное недоразумение, которое навсегда изменило их жизни. Она плакала и просила Карину простить ее. Просила никому ничего не говорить и позволить ей самой растить свою дочь. Говорила, что хочет оставить ребенка рядом с собой как память о своей первой любви, о том единственном мгновении, когда Максим проявил к ней нежность, думая, что перед ним Карина. Не знаю, чего стоило моей девочке принять эту правду. Наверное, в тот день у нее внутри всё перевернулось. Ведь ей пришлось узнать не только о предательстве сестры, но и о том, что где-то рядом будет расти еще один ребенок Максима. Карине было больно. В душе у нее были обида, растерянность, тысяча вопросов, на которые невозможно было найти ответ. Но все Карина удивительная девушка. Она не стала разрушать чужую жизнь. Не стала рассказывать всем правду и заставлять Анну расплачиваться за свою ошибку. Не стала отталкивать маленького ребенка, который ни в чем не был виноват. Она простила сестру. И, как обещала Анне, сохранила тайну. Носит ее в себе уже долгие годы. Хотя я вижу, как ей иногда бывает непросто. Вижу, как она смотрит временами на Лолу. В этих взглядах столько всего — и нежность, и боль, тоска и даже порой ревность.
Мне все вспоминается тот день, когда разгневанная мать выгнала из дома Карину и беременную Анну. В избе стоял такой крик, что, казалось, дрожали стены. Всё ходило ходуном: посуда звенела на полках, двери хлопали, голоса срывались до хрипоты. Максим едва удерживал эту несчастную женщину. Она была измучена, доведена до отчаяния и всё никак не могла понять, как такое могло случиться. Больше всего ее мучил один вопрос: от кого же Анна понесла ребенка? В ту ночь девочки остались у меня, а Максим не отходил от измученной Лолы Эльдаровны. Анна сразу же уснула в моей спальне, и мы Кариной долго говорили на кухне. Она плакала и изводила себя, пока наконец не рассказала всю правду.



«Я не могу судить Аню, — поведала Карина в тот вечер, — она мне во всём призналась сама и даже поросила прощения. Хотя мне очень больно и тяжело, но я думаю, что Ане еще сложнее. Аня сказала, что с самого детства была влюблена в Максима. Она ждала момента, когда сможет признаться ему в этом. Но чем старше мы становились, тем сильнее она замечала, что Максим относится к ней только как к сестре. А когда на выпускном он пригласил на танец не ее, а меня, Аня совсем обезумела от ревности. Она сказала, что ей будто наживую разрезали всю грудь, до того ей было больно и обидно. И тогда она притворилась мной… Я как только подумаю о том, что между ними там произошло, мне так становится противно… Мне сначала казалось, что я уже никогда не смогу смотреть ни на Аню, ни на Максима. Мне, признаться, так хотелось сбежать, но Аня умоляла не бросать ее. Да я бы и не смогла. К тому же Аня так просила меня простить Максима! Ведь он ничего не знал и до сих пор не знает. Как сказала Аня, ей просто так сильно захотелось получить его любовь хотя бы на одну ночь, что она пошла на такой жестокий обман. Я не знаю, как мне теперь с этим жить. Аня уже успокоилась. Она радуется своей беременности, так как смогла заполучить от любимого человека часть него. А мне что делать? Я ведь всю жизнь буду жить с мыслями, что у Максима и Ани есть общий ребенок. Малыш скоро родится, будет расти, улыбаться, а я всякий раз, глядя на него, буду думать о том, что произошло между ними. Я сейчас думаю: зачем она мне всё это рассказала? Ей так хотелось облегчить свою душу, вот она и облегчила. А я теперь куда денусь с этой тайной?..»

Карина разревелась у меня на плече и взяла клятву, что я никому об этом не расскажу. Я сказала ей, чтобы она приняла всё как есть и смирилась. Потому что всё равно уже ничего не сможет изменить. А то так она рискует всю свою жизнь расточить на боль и обиду. Мы в тот вечер вместе помолились, и я дала ей слово, что никому не раскрою эту тайну. И вот уже десять лет, как я верно держу свое слово. Я никому об этом не расскажу, хотя, когда смотрю на маленькую Лолу, у меня так и рвется сердце: до того сильно она похожа на Максима! Они обе похожи на Максима. Мы прямо все диву даемся, что эти две девочки, Лола и Мила, обладают таким поразительным сходством. Когда были детьми, то еще можно было их различить. А сейчас прямо одно лицо. Даже мне порой было сложно понять, кто передо мной стоит. Правда, Лола растет совершенно несносным ребенком. Анна ее совсем забаловала. Я ее понимаю. Она думает, что таким образом она сможет компенсировать ей недостающую любовь Максима. Хотя зря она так. Ведь Максим, даже ни о чём не подозревая, всё равно заботится о Лоле, как может. Бедный мой сын: работает день и ночь. Как чувствует, что у него не одна, а две дочери. Сердце моё разрывается, глядя на него».

«Сегодня Лена принесла платье для Милы. Оно ведь на взрослую девушку. Мила в нем потонула. А Нина Антоновна ей и говорит:

— Это мне еще моя мама подарила. Я его ни разу не носила. Всё берегла для лучших времен. Думала, вот замуж выйду, тогда буду носить. А потом думала, что вот рожу, приведу себя в порядок и буду носить. Вот так ни разу его и не надела. Так оно и пролежало шкафу до лучших времен. А сейчас я его в гроб с собой не потащу. Так что, Серафима, ты носи его.

— Нина Антоновна, так оно ведь мне велико! — рассмеялась Мила, размахивая длинными рукавами, как Пьеро.

— Так ты ведь не всегда будешь десятилетней девочкой, — ответила старушка. — Ты вырастешь, станешь красавицей и тогда наденешь это платье. Оно тебе уже сейчас очень идет.

— Тебе правда идет этот цвет, — сказала я.

Мила засияла от радости:

— Правда? Это ведь фиалковый цвет?

— Да. Как ты и любишь, — сказала Нина Антоновна.

— Теперь у вас в палате поселилась принцесса фиалок, — сказала Лена и потрепала Милу по волосам. — Кстати, давно хотела спросить: почему тебе нравятся именно фиалки? Всем девочкам обычно нравятся пышные розы или тюльпаны.

— Нет, — ответила я, — она у нас с детства обожает фиалки.

— Это правда, — сказала Мила.

— И всё же, почему именно эти синие цветочки? — не отступала Лена.

Мила подошла к цветочным горшкам и осторожно провела пальцем по фиолетовым каемкам.

— Потому что они красивы не как все цветы, — ответила внучка. — Всем цветам нужно много света и внимания. А фиалки расцветают в тени. Всем цветам нужно слушать, что они красивы и что ими восхищаются, а фиалки красивы сами по себе. Им не нужны слова и не нужно много лести и внимания, чтобы одеваться в такую яркую синеву. Они скромные, и это красит их еще сильнее.

— Милочка, да ты у нас поэт! — воскликнула Лена.

Тут снова вмешалась я:

— Она у меня с первого класса пишет стихи. Да еще какие.

— Просто удивительный ребенок, — сказала Лена.

Мила скромно опустила глаза, и в эту секунду она словно и вправду превратилась в настоящую фиалку. А чуть погодя она подошла к Нине Антоновне и поцеловала ее в щечку.

— Спасибо большое за платье, бабушка. Мне оно очень нравится, — сказала Мила.

Нина Антоновна отвернулась и прямо-таки выдавила из себя некогда привычный грубый тон.

— Что еще придумаешь? — буркнула она. — Какая я тебе бабушка? Внучек мне еще тут не достает для полного счастья…

Мила рассмеялась и снова поцеловала ворчунью в щечку.

— Шибко нежная ты. Не люблю таких, — снова пробубнила Нина Антоновна и зажмурилась».

«У Милы началась школа. Теперь она сможет приезжать сюда только по выходным. Недавно Максим приходил. Я ему сказала, чтобы он купил Миле новые сапожки, а то старые уже совсем прохудились. Сколько мне еще тут находиться, не знаю. Доктор сказал, чтобы я продолжала записывать в дневник все свои воспоминания. Он думает, что я забуду, кто я. Может быть, его опасения не так уж и беспочвенны. Потому что я стала замечать, что после того, как Мила уехала отсюда, я стала многое забывать. Без нее я как будто совсем теряюсь. Дневник я стала вести совсем редко. Нет желания, да и писать не о чем. Максим с Кариной тоже редко стали меня навещать. Работают, наверное. Сейчас им некогда. А еще сегодня днем Нина Антоновна тихо отошла в вечность. Никогда бы не подумала, что буду так по ней тосковать. За это время я так привыкла к ней! В последние месяцы она стала совсем тихой и не устраивала больше концертов по ночам. Почему-то мне становится так больно в груди, как только я думаю о смерти. Как будто я уже неоднократно пережила ее присутствие…

Перед смертью Нины Антоновны ее дочь Лена приглашала других сиделок, но Нина Антоновна всех от себя гнала. А когда от нее сбежала последняя сиделка, она сказала Лене, что ей никто, кроме Серафимы, не нужен. Какое-то время я за ней присматривала, но и у меня самой здоровье пошаливает. Так что после ухода Милы Нина Антоновна совсем притихала, стала больше спать, меньше есть. А сегодня днем просто тихо покинула этот мир».

«За окном выпал первый снег. Мила приехала и провела со мной все выходные. Завтра утром снова уедет. Ей ведь в школу. Сейчас спит. Когда я на нее смотрю, у меня в памяти начинают всплывать разные фрагменты из прошлого, и я снова становлюсь собой. Сегодня, когда я укладывала Милу спать, то случайно увидела на ее спине и плечах глубокие шрамы в виде зарубцевавшихся точек. И тут меня прямо накрыло. Как я могла такое забыть? Тот ужасный день, когда наш сосед принёс к нам Милочку полуживую. Он нашел ее у себя в голубятне. В тот день на улице стояла такая жара, что все голуби попрятались у себя на чердаке. И там же кто-то запер Милу. Они до крови исклевали ее тело. Мы потом еле привели ее в сознание. Мы даже не могли представить, кто мог решиться на такой коварный поступок. Когда Мила пришла в себя, она не сказала, кто это сделал. Хотя Карина в отчаянии готова была даже наказать дочку за молчание. С тех пор Мила панически боится голубей.

Неделю спустя к нам прибежал соседский малыш и шепотом поведал нам о том, что видел, как тетя Аня затащила Милу в их голубятню и заперла за ней дверь. Что тогда стало с Кариной!.. Она выскочила из дома в одном халате и босая. Максим и я едва за ней поспевали. Она ворвалась в родительский дом и на глазах у всех оттаскала Аню за волосы по всей избе. Я никогда не видела Карину такой взбешённой. Я даже представить не могла, что она на такое способна. Аня ничего не смогла сделать. Слишком неравными оказались силы в этой схватке. Это было ужасное зрелище. Карина пригрозила Ане и ее дочери, чтобы те на пушечный выстрел не приближались к Миле. После чего Карина извинилась перед родителями за погром на кухне и покинула их дом. Я и Максим помчались за Кариной. Долго после этого мы не могли прийти в себя. Как у такой кроткой и доброй Карины может быть столько злости? Даже Максим стал время от времени ходить перед ней на цыпочках. После этого случая ни Аня, ни Лола действительно больше не приближались к Миле. Аня вообще погрузилась в учебу. Она наконец решила взяться ум и поступила на заочное отделение на лингвиста. Давно бы пора ей чем-то заняться. А то от безделья уже начала безобразничать».

«Ко мне подселили другую женщину. Она глухонемая и почти не встает с постели. Так что я даже не замечаю ее присутствия. Мила снова переехала ко мне на время зимних каникул. Мы будем вместе встречать Новый год, а потом Рождество. Сейчас она пошла в магазин за тортом. Она стала уже совсем самостоятельная. За два дня до ее прихода меня навестили Максим с Кариной. Что-то в последнее время они всё реже ко мне наведываются, а когда приходят, то всё время молчат. А я наоборот стала больше говорить. Наверное, уже совсем стала никчемной. Перед уходом Карина попросила меня подровнять Миле волосы. Я сначала не поняла, что она имеет в виду, а потом, когда Мила вернулась и я увидела ее куцый хвост, то тут же припомнила тот день. Мила тогда пришла домой пыльная, заплаканная, а на голове целая клумба. Кто-то очень жестоко с ней обошелся, обрезав ей часть волос почти под самые корни. Кто это с ней сделал, мы с Максимом до сих пор ума не приложим. Карина же уверена, что это сделала Лола. У Милы выпытывать бесполезно. Она будет молчать и своих врагов никогда не заложит. Я сейчас думаю: зачем я так много говорила ей о вере в Бога? Она так всё серьезно восприняла, что в прямом смысле теперь подставляет другую щеку.

После этого события Карина и Максим решительно начали собирать чемоданы и готовиться к переезду. Помню, как они в то утро поехали в Волжский, чтобы купить несколько больших чемоданов и одну дорожную сумку. В тот же вечер к нам позвонили из больницы. Не помню, о чём мы говорили. Я всё время возвращаюсь к этому дню и пытаюсь вспомнить, что же в тот день сказал мне врач. Он вроде как был врач из общей реанимации… Нет, я не помню. Помню только, что после этого мне стало плохо. А когда очнулась, то уже была в этой самой палате. Я уже хочу скорее отсюда выйти. Я чувствую, что моей внучке нужна защита. Мне нужно быть рядом с ней, а мне постоянно приходится торчать в этой палате. Я замечаю, что Мила с каждым днем становится бледнее и тоньше. Того гляди совсем скоро исчезнет. Как она там живет, пока я здесь на лечении? Нет, я не сомневаюсь, Карина и Максим хорошо за ней присматривают. Только не могу понять, отчего Мила с каждым днем становится всё печальнее?»

«Я уже совсем потеряла счет времени. За окном снова лето. А может быть, это то же самое лето. Иногда мне кажется, что я здесь уже целую вечность, а иногда — что всего дня три. Сегодня необычный день. Сегодня ко мне пришла Карина, но без Максима. Как-то странно она себя вела и говорила. Совсем как чужая. Да и взгляд у нее был такой… Как будто это и не Карина вовсе. Я даже сначала подумала, что это Аня. Так и спросила ее:

— Аня, это ты?

А она взгляд потупила, головой покачала и меня за руку взяла в точности как Карина.

— Нет, — говорит, — это я, Карина. Я пришла попрощаться. Мы с Максимом уезжаем Голландию и Милу с собой забираем.

— В Голландию? — переспросила я, как в бреду. — А почему в Голландию? Мы ведь хотели в Сибирь. Там наша родина.

— Максиму предложили работу в Голландии. Да и Миле там будет лучше.

— Ну, раз так… Тогда конечно, поезжайте. Только приезжать ведь в гости будете?

— Непременно, — ответила Карина.

А потом к нам вошел врач. Они о чём-то долго шептались у порога. Доктор всё кивал, а Карина что-то ему объясняла. Я так ничего и не расслышала. Потом в палату зашла Мила. Она даже не обняла мать. Просто прошла мимо нее и спряталась за моей спиной.

— Мила, — холодно сказала Карина, — мы уезжаем.

— Нет! — резко возразила Мила. — Я никуда не поеду. Я остаюсь с бабушкой.

— Прекрати спорить. Всё уже решено. Ты едешь с нами.

— Я не хочу. Я буду жить здесь с бабушкой.

А потом внучка прижалась ко мне всем телом и задрожала, как сухой лист.

— Бабушка, скажи ей! — кричала она, обливаясь слезами. — Скажи ей, что я с тобой останусь. Не отдавай меня ей!

От ее голоса у меня сердце так сжалось, что даже больно стало дышать.

— Милочка, что с тобой такое? Она ведь тебе добра желает. Тебе с ней будет легче. Я уже не такая здоровая, и не могу тебе ничего дать, не могу тебя защитить…

— Я хочу с тобой! — перебила меня Мила. — Я останусь здесь!

Никогда прежде я не видела, чтобы Мила вот так капризничала. Я вынула из-под подушки потрепанную Библию и вручила ей.

— Вот, это тебе, — сказала я. — Мы всегда будем вместе. Я буду молиться за тебя даже на том свете. А ты маму слушайся и будь сильной.

— Бабушка, что ты такое говоришь?! Какая мама?! Это не мама! Мамы с папой уже давно нет…

В эту секунду к ней подскочила Карина и с такой силой зажала ей рот, что девочка посинела.

— Ладно, нам уже пора, — сказала Карина и оттащила от меня Милу.

Глядя на то, как жестко Карина обращается с моей внучкой, я ощутила, как во мне поднялся гнев. Я встала с кровати и уцепилась за плечо Карины.

— Что ты делаешь?! — вскричала я. — Ей ведь больно! Отпусти ее! Что ты за мать такая?!

— Какая есть, — огрызнулась Карина. — Вы ведь во мне души не чаяли. Всё сделали, чтобы Максим женить на мне. Вот теперь и любуйтесь на вашу Кариночку.

— Ты чудовище! — я стукнула ее по спине.

В эту минуту ко мне подскочили санитары и насильно уложили меня в кровать. Последнее, что я помню, — это как мне связали руки, а потом острый шприц вонзился в моё бедро и больно щелкнул прямо по надкостнице. Когда я засыпала, я еще слышала голос Милочки. Она звала меня на помощь. Я плакала и рвалась, но это уже было во сне, мне кажется…»

«Сегодня доктор сказал мне перечитать мои старые записи в дневнике. Я начала читать, но ничего не поняла. Всё плывет перед глазами. Я уже не могу встать с постели. Не знаю, что со мной. Кажется, что я что-то важное потеряла, но не знаю, что именно. Милочка больше меня не навещает. Может быть, к экзаменам готовится. Сегодня перед сном ко мне приходили дети. Карина поцеловала меня в лоб, а Максим сказал, что уже ждет меня дома. Наконец-то мои дети меня заберут отсюда. Там, дома, я скорее восстановлюсь. Ведь дома даже стены лечат. Тем более там я смогу снова быть рядом со своей внучкой. Она, наверное, уже выросла».

Это была последняя запись в этом толстом дневнике. Яков пролистал чистые страницы, и оттуда к его ногам упал сухой цветок нежно-сиреневого цвета. Это была засушенная, как для гербария, фиалка. Даже когда Ксения забыла всех и всё на свете, она продолжала помнить Милу. Помнить всё, что связано с этой девочкой. Яков поднял с пола цветок и поднес его к лицу. От него всё еще исходил слабый фиалковый аромат. Яков вспомнил, как видел эти цветы дома у Лолы. Они были на столе, на подоконниках и в саду. Какие же это призрачные цветы… Они всё знали. Знали всю тайну и молчали. Как и сама Мила. Яков не мог понять, зачем она всё это делала? Почему молчала? Почему никогда не защищалась? Никогда не противостояла такой жестокости? Неужели она такая боязливая и слабая? Нет, Яков отказывался в это верить. Она не была трусливой, что-то стоит за всем этим. Не могла она просто так взять и притвориться Лолой. Он помнил, как она смотрела на него, когда пришла к ним в гости. Он помнил все ее стихи. Она тоже любит его, но почему-то продолжает прятаться.

Мысли его прервались зовом из кухни.

— Яков, ужин готов! — позвала баба Лола.

Яков вздрогнул. Его будто кто-то встряхнул, заставив против воли вернуться в реальное время. Исчезли психиатрическая больница, лицо измученной Ксении и крики маленькой девочки, просящей о помощи. Он снова сидел на двухъярусной кровати, сжимая в руках старый дневник и маленькую засохшую фиалку. С того момента, как он приехал в этот сырой городок, прошло всего лишь несколько часов. Но Якову казалось, что в этом доме прошла половина его жизни. Он всё еще не мог поверить полностью всему, что услышал. В голове гудело, и он каждую секунду мысленно повторял одно и то же имя, словно под этим именем скрывались ответы на все его вопросы. «Мила, Мила… — вторил он. — Почему ты молчала? Зачем ты притворялась? Неужели я тебе совсем не нужен?..»

— Ужин остынет, — раздался голос над его головой.

Яков поднял глаза и увидел на пороге бабу Лолу.

— Ты всё прочитал? — спросила она.

Яков кивнул головой.

Баба Лола подошла и присела рядом с ним.

— Как она там? — спросила она, глядя в одну точку.

— Кто?

— Мила.

Яков зажмурился и до боли растер глаза запястьями.

— Как вам сказать… — начал он. — Там что-то странное происходит. Я всегда думал, что это один и тот же человек. Это сложно объяснить. Честно сказать, я еще сам не до конца понимаю.

— А что тут понимать? — выдохнула баба Лола. — Это старый трюк среди близнецов. — Мои девочки не раз так обманывали учителей и меня. Одна что-нибудь натворит, а другая берет на себя ее вину. У Милы с Лолой тоже такое случалось. Однажды классная руководительница обо всём догадалась и пожаловалась нам, что Мила от лица Лолы защитила презентацию по зоологии. И всё бы прокатило, если бы в эту минуту физрук не застукал Лолу позади школы, курящую как паровоз. Тут всё и выяснилось. После длительной беседы в директорской я спросила Милу, зачем она это делает. Зачем покрывает Лолу? Зачем делает за нее домашние задания? Мила только опустила глаза и ничего не ответила. Но я всё поняла. Лола была лидером в их классе. Она уже не в первый раз натравливала всех ребят против Милы. Несколько раз учителя видели, как Милу избивали позади школы. Но, мне кажется, даже не в этом дело. Не думаю, что Мила стала бы делать всё это из-за страха. Возможно, на это были свои причины. Только нам они были не известны. Могу сказать, что Лола может быть очень изощренной и в своей хитрости может очень далеко зайти.

После этих слов Яков стало по-настоящему страшно за Милу. Всё, о чём он сейчас мог мечтать, — это как можно скорее вернуться в Нидерланды и сделать всё, чтобы Мила оказалась на свободе. Страшно было даже представить, что могло случиться, что Лола так легко воспользовалась беззащитной сиротой.

— Ты так и не ответил, — вырвал его из тревожных дум голос бабы Лолы — С Милой всё в порядке?

Яков на секунду задумался. Вылить на измученную женщину все свои самые страшные подозрения? Нет, об этом он даже думать не хотел. Но что-то нужно было ответить, поэтому Яков неоднозначно покачал головой и неуверенно протянул:

— Не переживайте. Мила жива и здорова. Учится, как я уже сказал, в одном из самых престижных университетов. Отлично говорит на голландском. У нее великое будущее.

Баба Лола досадливо цокнула на него.

— И не стыдно пожилую женщину обманывать? — сказала она, вставая на ноги. — Я ведь догадываюсь, что всё там не так гладко, как ты говоришь. А иначе зачем бы ты сюда приехал? Ты, мой дорогой, даже не знал, на ком хочешь жениться. Я сразу поняла, что девочки провели тебя.

— То есть… — у Якова что-то неприятно дёрнуло в груди. — Что вы хотите этим сказать? Думаете, Мила заодно с Лолой?

— Ей, по всей видимости, приходится Лоле подыгрывать. Кто знает, на каком крючке Лола держит Милу в этот раз.

— И вы так легко об этом говорите…

Баба Лола усмехнулась и заковыляла к двери. Какая-то жесткость прослеживалась теперь в ее поступи и жестах. Словно это была уже не та женщина, которая совсем недавно горько оплакивала свою умершую дочь.

— Дорогой мой, я в этой жизни столько всего видела, что тебе даже не снилось, — сухо бросила она. — Я уже давно перестала чему-то удивляться. И, сказать честно, чувств во мне осталось совсем немного. Потому что когда хоронишь сначала одну дочь, потом оказываешься покинутой другой дочерью, а потом в конце концов хоронишь своего мужа, то какие могут еще остаться чувства? Даже при всём желании я больше не могу кому-то сострадать как должно. Ты уж прости. Не суди меня за это. Милу мне всегда было очень жалко. Но сейчас мне кажется, что она тоже виновата в такой судьбе. Если она не научится противостоять Лоле и быть смелой, то так и будет всю жизнь тенью и призраком. Да, так и передай ей от единственной живой бабушки.

Яков опустил глаза и снова закрутил в пальцах маленькую фиалку.

— Я сейчас приду, — сказал он. — Можно мне только с братом переговорить?

Баба Лола пожала плечами и вышла из спальни. Оставшись один, Яков приложил к губам цветок и глубоко вобрал в себя слабый аромат. Может быть, баба Лола в чём-то права, но всё равно Яков был твердо убежден, что Мила одна не справится. Теперь, когда он понял, что девушек две, ему стало гораздо легче. Еще бы, теперь ему не придется ломать голову, как лечить диссоциативное расстройство или как активировать одну личность и подавить другую. Его версия, что в теле Лолы обитает дух ее близняшки, умершей в утробе матери, с треском провалилась, и он был этому чрезмерно рад. Всё это даже сейчас звучало так бредово! А разгадка оказалась куда проще. Он достал телефон и набрал номер Германа. Пока звучали гудки, Яков думал о том, с чего начать разговор.

— Привет, — послышался взволнованный голос Германа.

— Привет, — стараясь сохранять самообладание, ответил Яков. — Я тут кое-что узнал…

— Всё это бред, — перебил его Герман. — Я сейчас еду в Амстердам. Я был у Анны дома и такое узнал, что тебе лучше присесть… — и, не давая Якову даже вставить полслова, Герман затараторил как заводной: — Я говорил тебе, что у меня намечался ужин в доме Анны. Всё прошло замечательно. Мы поужинали, а потом проболтали допоздна. Во время ужина Анна сказала, что Лола уехала со своими университетскими одногруппниками на экскурсию в Нойшванштайн. Они там пробудут три дня. Анна любезно предложила мне остаться на ночь. Просто переночевать, а не то, что ты себе уже надумал. Она постелила мне в гостевой комнате. Ночью, когда все уснули, я пробрался в сад, а оттуда в конюшню. Там в одном из стойл я нашел ту самую дверь в полу. Долго рассказывать, как я ее открыл и как потом пролез в это тесное отверстие, не буду. Главное, что мне это ценой моих расцарапанных локтей всё же удалось. Знаешь, что я там нашел? Там под землей старый винный погреб с несколькими выходами. Один выход ведет прямиком в гостиную, другой в конюшню, а еще один выход ведет прямо в спальню Лолы. Ты знал, что спальня Лолы разделена на две части? Там у нее стоит огромный гардеробный шкаф во всю стену. Он-то и делит спальню на две части. Одна часть имеет обычную дверь в коридор — это, я так понимаю, спальня Лолы. А дверь в другую часть спальни замурована. Туда можно попасть только из погреба или через этот самый шкаф. В этом шкафу есть довольно широкая дверь, которая спрятана за стеллажами. Все эти стеллажи с лёгкостью раздвигаются. Там такая хитрая конструкция… Это нужно было видеть. Когда эти стеллажи раздвигаются, то комнату разделяет всего лишь широкое зеркало. То есть со стороны спальни Лолы это выглядит как обычное зеркало, а с другой стороны это вполне себе прозрачное стекло. А теперь самое главное. Спальня за зеркалом принадлежит другой девушке. Ты сейчас, главное, не падай в обморок и приготовь пакет, на случай если тебя снова стошнит от нервов.

— Герман, я как раз… — начал было Яков.

— Не перебивай меня. Я еще сам не до конца пришел в себя. Короче, их две. Я не знаю, каким образом так вышло, но девушка, которая живет в этой спальне, — это совсем другой человек. Я нашел там все доказательства того, что это совсем другая девушка, но она как две капли воды похожа на Лолу. Кто она такая и почему там живет как затворница, я не знаю. Там вместо окна круглое отверстие прямо под потолком. Почти весь пол заставлен горшками с фиалками. Куча учебников по биологии, ботанике, по голландскому языку и садоводству. Там же я нашел дневник со стихами и вложенную между его страницами твою фотокарточку. Но это не самое главное. Под подушкой лежала старая потрепанная Библия, а в нее была вложена черно-белая фотография. На ней изображена женщина. На обратной стороне фраза: «Моей любимой внучке Миле, с любовью». Это та самая бабушка, к которой ты поехал. Ты, кстати, нашел ее? Вы поговорили? Что она тебе сказала? Но я теперь точно уверен, что их две. Знаешь, почему? Потому что я позвонил на работу, и узнал, что Лола сегодня там провела занятие по йоге. А мой знакомый преподаватель из университета только что сообщил мне по телефону, что Лола находится вместе с ними на экскурсии. Он даже фотографию мне прислал, где Лола (или Мила) преспокойно дремлет в автобусе. Короче, я сейчас еду в Амстердам, чтобы самому убедиться в том, что Лола в фитнес-центре. А ты что молчишь? Что ты там узнал? Хотя уже не важно. Каким нужно было быть идиотом, чтобы не понять, в чём дело, с самого начала. Даже маленькому мальчику Павэлю было всё ясно… А мы с тобой напридумывали невесть что. Давай я тебе перезвоню. Менеджер из фитнес-центра звонит. Я сказал, чтобы он… Короче, всё, давай. Потом созвонимся. Надеюсь, ты там живой? До связи.

Когда Герман отключился, Яков начал смутно подозревать, что его брат на грани безумия, до того он был неузнаваем. Никогда Герман не позволял себе вести разговор вот так: сумбурно и сбивчиво. Еще бы, он ведь психолог и гордится этим. Яков сам еще не до конца пришел в себя. До последней минуты пребывания в доме бабы Лолы ему чудилось, что он спит и видит долгий сон.

После ужина баба Лола затопила баню. Напарившись вдоволь, Яков рухнул на диван и отключился. Так он проспал почти до самого обеда. Он уже и забыл, когда в последний раз спал так сладко. Этой ночью он не видел тревожных снов. В голове больше не бряцали бесконечные думы да вопросы. Этой ночью он слышал голос самого первого стихотворения, которое прислала ему Мила. Яков так часто его перечитывал, что уже давно выучил наизусть. Всякий раз, когда он читал эти строки, ему мерещилось, что в них зашифровано тайное послание. Были дни, когда он готов был отдать всё, лишь бы понять, чьё сердце способно писать такие стихи. Но теперь, после того как правда ему открылась в полной мере, эти строки преобразились в его уме, представ перед ним в совершенно ином свете. Только теперь он стал понимать, как важны были для этой девушки слова надежды. Яков повернулся на другой бок, и в его сознании снова запели голосом Милы уже давно заученные строки:

«Так много написано. Видно, от сердца

Вырвал слова такие.

Быть может, ты в жизни успел натерпеться:

Прожил минуты лихие.

Я так бы подумать могла, и, возможно,

Тебе бы пришлось по нраву…

Но только вежливой быть и ложной —

Увы, не в моих уставах.

Ты пишешь слова о надежде складно

И рифмы слагаешь умело.

Ты пишешь так, что другим неповадно

Спорить открыто и смело.

Но я посмею сказать. Ты не против,

Если слова твои — в прах?..

Тебя занесло на крутом повороте.

Тебя, в твоих же словах.

Как же так можно судить о надежде?

Как можно так понимать?

Меня наводит на мысли, что прежде

Не смог ты себя обуздать.

Ты, видимо, жизнью сполна избалован,

Раз заявляешь такое.

Видимо, ты судьбой зацелован,

Если надежда — пустое.

А как же быть, когда вдруг случилось

В семье ребенку болеть?

И сердце матери вмиг превратилось

В мольбу: «Только б успеть…»

Надежда в душе ее материнской

Дает ей силы в борьбе.

Страх огромный… нет, исполинский

Уступит место мольбе.

А как же быть, когда хочется, ждется

Любимых с поля огня?

Надежда шепчет: «Вернется, вернется.

Дождись желанного дня».

Надеяться — вовсе не значит,

Что настоящего нет.

Надежду в душе не упрячет

Тот, в ком горит ее свет.

И в дни, когда сложно поверить,

Когда молитвы стихают,

Когда уж нет сил лицемерить,

Когда разум тянется к краю,

Тогда лишь ниточка яркого света

Скользнет в непроглядную тьму,

А ты уж ходишь по краю сюжета,

Переступаешь за черту.

И этот свет так жаждет любой,

Кто хочет порвать этот круг,

Начав путь по дороге другой,

И верить в простое «А вдруг…»