Вся Россия делится на сны... Этюд

     Берлин 1926 года. Владимир Набоков ведет "несколько странное, но не лишенное приятности существование в вещественной нищете и интеллектуальной неге". Он зарабатывает  на жизнь, давая уроки шахмат, английского и французского языков, переводит  и много пишет.

    В 26-ом году выходит в свет  повесть  "Машенька", рассказывающая о существовании "бесплотных пленников", чувствующих, но  все еще отказывающихся верить, что возвращение невозможно...
Один из героев "Машеньки", старый поэт Подтягин говорит Ганину: "Страшно, — ох, страшно, — что когда нам снится Россия, мы видим не ее прелесть, которую помним наяву, а что-то чудовищное. Такие, знаете, сны, когда небо валится и пахнет концом мира". 
Ганин возражает, признаваясь, что видит приятные сны о родине.

Позже  Набоков напишет в "Других берегах" ,  что "за пятнадцать лет жизни в Германии ... не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной немецкой газеты или книги и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка". 

   В этих  словах сквозит нежелание вписываться в окружающую действительность, становиться ее частью. Отстраненность Набокова поражает, но он не одинок. Многие русские эмигранты чувствовали то же.

   В  1934 году Марина Цветаева скажет: 

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!

  Знание языка не делает этот мир ближе. Цветаева начинает с тоски по родине, но выходит за ее пределы и говорит об одиночестве поэта, человека, чувствующего себя вне времени и пространства: "душа, родившаяся - где-то",  "двадцатого столетья - он, а я - до всякого столетья".

   У Набокова тоже сложные отношения со временем, течение которого писатель ощущает как враждебное. Но  он свято верит в существование  пейзажа, где  чувствует себя  дома и даже больше, чем дома. Пейзажа, ставшего его плотью и кровью, его душой. 
 "Признаюсь, я не верю в мимолетность времени  -  легкого, плавного, персидского времени!

   Этот волшебный ковер я научился так складывать, чтобы один узор приходился на другой. Споткнется или нет дорогой посетитель, это его дело. И высшее для меня наслаждение — вне дьявольского времени, но очень даже внутри божественного пространства  -  это наудачу выбранный пейзаж... словом, любой уголок земли, где я могу быть в обществе бабочек и кормовых их растений".

  Это примирение с пространством придет значительно позже, вместе с признанием,  что возвращение невозможно. А пока, в Берлине, в середине двадцатых годов, Набоков существует на грани двух миров : нового, реального, но пока еще совершенно чуждого, несмотря на знание языков и культуры,  - и прежнего, оставшегося там. Постепенно приходит осознание, что и "там" этого мира уже нет, что все изменилось и единственное место, где существует прежняя Россия и ее обитатели - это память и ... сны.

Не об этом ли пишет Цветаева:

С фонарем обшарьте
Весь подлунный свет.
Той страны на карте
Нет, в пространстве - нет...

В  26-ом году появляется пронзительное и трогательное стихотворение Набокова  "Сны".


Странствуя, ночуя у чужих,
я гляжу на спутников моих,
я ловлю их говор тусклый.
Роковых я требую примет:
кто увидит родину, кто нет,
кто уснет в земле нерусской.

 Если б знать. Ведь странникам даны
только сны о родине, а сны
ничего не переменят.
Что таить -- случается и мне
видеть сны счастливые: во сне
я со станции в именье 
еду, не могу сидеть, стою
в тарантасе тряском, узнаю
все толчки весенних рытвин,
еду, с непокрытой головой,
белый, что платок твой, и с душой,
слишком полной для молитвы...
[...]

   Трагизм изначален. Тусклый говор усталых странников на чужбине и счастливые сны о родине. Это позже Набоков найдет компромисс,  будет писать по-английски, не забывая прошлого, войдет в новую жизнь, его "Лолита" станет едва ли не самым известным романом ХХ века.  Подобно главному герою "Машеньки" Ганину, поймет, что нельзя жить прошлым, которое существует где-то в параллельной реальности. Поймет ... и напишет "Другие берега".

А пока счастливые сны о  прошлом - тема  многих его стихов:

Для странствия ночного мне не надо
ни кораблей, ни поездов.
Стоит луна над шашечницей сада.
Окно открыто. Я готов. 

И прыгает с беззвучностью привычной,
как ночью кот через плетень,
на русский берег речки пограничной
моя беспаспортная тень...

    Сон - избавитель, преодолевающий время и пространство, нарушающий законы. Но и эти стихи  отмечены трагизмом.
Так и создается своеобразное зазеркалье, мир мечты и снов, в который порою (чаще, чем хотелось бы) врывается реальность. Или наоборот?

  В "Других берегах" Набоков пишет: " Когда я размышляю о годах изгнания, то вижу себя и тысячи других белоэмигрантов ведущими несколько странное, но не лишенное приятности существование в вещественной нищете и интеллектуальной неге, среди более или менее иллюзорных ( ! )   немецких либо французских туземцев, с коими большая часть моих соотечественников не входила ни в малейшие сношения.

  Но время от времени этот призрачный мир, в чьей прозрачной глубине мы выставляли напоказ свои раны и кичились чувственными наслаждениями, грозно содрогался, как бы демонстрируя нам, кто тут бесплотный пленник и кто хозяин жизни. Это случалось всякий раз, когда приходилось продлевать какое-нибудь дьявольское удостоверение личности или получать — что занимало целые недели — визу на перемещение из Парижа в Прагу или из Берлина в Берн. Потерявшим статус граждан России эмигрантам Лига Наций выдавала нансенский паспорт — жалкий клочок бумаги, рвавшийся на части при каждом раскрытии".

   Вчитываясь  в эти строки, с удивлением замечаем:  призрачным Набоков называет, как ни странно,  реальный мир, окружающую действительность. Тогда как единственно подлинным  для него остается мир воспоминаний и снов.



   В 1925 году (сто лет назад!)  написано стихотворение "Сон", нежное, как луговая  ромашка у самых губ поэта,  теплое, как свежескошенное  сено ,  впитавшее летнее солнце,  лирическое и вместе с тем полное трагизма.

Однажды ночью подоконник
дождем был шумно орошен.
Господь открыл свой тайный сонник
и выбрал мне сладчайший сон.

Звуча знакомою тревогой,
рыданье ночи дом трясло.
Мой сон был синею дорогой
через тенистое село.

Под мягкой грудою колеса
скрипели глубоко внизу:
я навзничь ехал с сенокоса
на синем от теней возу.

И снова, тяжело, упрямо,
при каждом повороте сна
скрипела и кренилась рама
дождем дышавшего окна.

И я, в своей дремоте синей,
не знал, что истина, что сон:
та ночь на роковой чужбине,
той рамы беспокойный стон,

или ромашка в теплом сене
у самых губ моих, вот тут,
и эти лиственные тени,
что сверху кольцами текут…


   Истина и сон , реальность и мечта-воспоминание вновь перетекают друг в друга, меняются местами, создавая причудливые узоры, как в калейдоскопе.  "Синяя дорога  через тенистое село", возвращение домой с сенокоса становится просто возвращением, желанным, невозможным. Сон в дождливую, рыдающую ночь, под стоны рамы, под всхлипывания ливня. "Роковая чужбина", "роковые приметы" тех, кто не увидит родину. Синяя дорога, синий от теней воз, синяя дремота... Синий цвет -  вечернее небо и вечность, печаль и глубина.

Мгновение между сном и пробуждением, когда не понимаешь, что именно тебе снится, описано и в стихотворении "Расстрел", созданном в 1927 году.


Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею,-
вот-вот сейчас пальнет в меня!-
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг!

Часто говорят, что стихи Набокова похожи на хорошо разыгранные шахматные партии. В них нет случайных образов, все подчинено главной мысли, идее создания стихотворения. Ритм "Расстрела" тоже выбран не случайно: четырехстопный ямб, классика русской поэзии. Им написан и  "Евгений Онегин" Пушкина,  и горькие, суровые стихи Анны Ахматовой.  В 1917 году - "Мне голос был, он звал утешно...", а позднее, в 1922 - "Не с теми я, кто бросил землю..."

   Можно заметить, что "Расстрел" Набокова - своеобразный ответ Ахматовой, честный, спокойный, достойный ответ  того самого изгнанника из ее стихов.

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой, -

пишет Ахматова.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров, -

отвечает Набоков.

   Сознание оцепенело и не может различить, где сон, а где - явь. Через несколько секунд все станет, как прежде, тиканье часов вернет поэта  в мир, где правит Время, но пока он во власти страха и оцепенения, смутного желания, чтобы сон оказался явью. Потому что "хлеб чужой" действительно пахнет полынью. 


У Ахматовой читаем:

А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.

Набоков признается:

Закрыв руками грудь и шею,-
вот-вот сейчас пальнет в меня!-
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

  Отклонить удар, избежать гибели - что может быть естественнее?
Набоков честен с читателями и с самим собой, он не геройствует, не храбрится.  У Ахматовой в 1917 году :

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернялся скорбный дух.

   У Набокова через десять лет, в изгнании нет этой непоколебимой уверенности. Выбор сделан за него. Он эмигрировал не по своей воле, будучи еще совсем юным. Вслед за Ахматовой он мог бы сказать: "Мне подменили жизнь..."  Набоков сомневается, колеблется, не боясь показаться слабым, и поэтому становится еще ближе читателю, понимающему, что перед ним - просто человек. 

Финальная строфа , риторическое восклицание или крик души, развеивает последние иллюзии:

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг!

  Возвращение - сознательный шаг навстречу гибели.  Герой Набокова выбирает жизнь, и кто его за это осудит? 

  Звезды и заросший черемухой овраг - образы простые, понятные, но в то же время глубоко символичные. Черемуха - частый гость в русской поэзии, от Пушкина до Бальмонта, Есенина и Северянина.  И образ оврага, заросшего черемухой, отсылает нас к истокам, корням. Но у Набокова звезды и цветы  - свидетели гибели человека. Влажные от недавнего дождя  или еще хранящие тепло ушедшего дня, кусты не просто декорации и больше, чем пейзаж.  Черемуха здесь - символ родины, как рябина у Цветаевой , вишневый сад у Чехова, ива у Ахматовой и т.п. Ночь, дашащая поэзией, теплая , благоухающая, звездная, становится ночью расстрела.

   Но это всего лишь сон. Набоков никогда не вернется в Россию. В середине двадцатых он молод, полон сил и надежд, но оторван от всего того, что мило сердцу, и потому  глубоко несчастен.

   Интересно, что и вышеупомянутые  ахматовские стихи, и "Расстрел" и "Сон"  Набокова написаны тем самым четырехстопным ямбом, что и пушкинское "Два чувства дивно близки нам..." , которое обычно приводится неполным в современных изданиях. Но в черновиках поэта сохранились возможные варианты строчек:

Два чувства дивно бли;зки нам.
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века,
По воле Бога Самого;,
Самостоянье человека,
Залог величия его.

Животворящая святыня!
Без них душа была б пуста.
Без них наш тесный мир — пустыня,
Душа — алтарь без божества.

  В трудную минуту, желая сказать главное, и Ахматова, и Набоков обращаются к четырехстопному ямбу. Что это, как не тот самый "семантический ореол поэтического размера"? Четырехстопный ямб связывает стихи Набокова  со всей  русской поэзией, а значит и с Россией. Сердце поэта обретает пищу, обращаясь к тому, что важно и несомненно. Родное пепелище Пушкина, "край глухой и грешный" Ахматовой и заросший черемухой овраг Набокова сливаются воедино где-то там, в поэтической вселенной.

   Но на этом параллели не заканчиваются. Примечателен образ - "горящего циферблата", который не только вновь подчеркивает сложные отношения поэта со временем, но и отсылает нас к стихам Мандельштама, написанным  еще в 1912 году:


Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, — и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?

И Батюшкова мне противна спесь:
Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!

 Мандельштам пытался жить во времени, противопоставляя себя символистам, уходящим от реальности. Чем это закончилось, мы знаем. В 1931 году он напишет:  "Мне на плечи кидается век - волкодав, но не волк я по крови своей..."  Именно это стихотворение позднее Набоков переведет на английский.

В одном из интервью Набоков говорит: "И когда я читаю стихотворения Мандельштама, созданные под проклятым гнетом этих животных, я чувствую что-то наподобие безнадежного стыда — я свободно живу, думаю, пишу и говорю в свободной части мира. И это единственный случай, когда свобода горька". Свобода изгнания. 

  Пронзительны и прекрасны в своей простоте строчки набоковских  "Снов". Вчитаемся, вслушаемся в них:

Господи, я требую примет:
кто увидит родину, кто нет,
кто уснет в земле нерусской.
Если б знать. За годом валит год,
даже тем, кто верует и ждет,
даже мне бывает грустно.

Только сон утешит иногда.
Не на области и города,
не на волости и села,
вся Россия делится на сны,
что несметным странникам даны
на чужбине, ночью долгой.