Пушкин и Шенстон. Текст и метаморфозы имени

ПУШКИН И ШЕНСТОН: ТЕКСТ И МЕТАМОРФОЗЫ ИМЕНИ
 (АСПЕКТЫ СЕМАНТИКО-КОГНИТИВНОЙ АРХЕОЛОГИИ)

Ключевые слова: Пушкин, Шенстон, имя, мистификация, стилизация, образ, предание, рыцарь, злато.

Пушкинская история Скупого рыцаря не выглядит как механическое подражание автору,  несмотря на отсылку к пьесе полузабытого Ченстона/Шенстона. Пушкин впервые обращается к идее и образу рыцарства еще в лицейский период, возвращается к ним в «Сценах рыцарской жизни» и в переводах из Саути («Родерик, последний король готов») и завершает тему разработкой конфликта «рыцарь и злато» в маленькой трагедии, написанной в готическом стиле.

Появление этого загадочного, ничем не объяснимого подзаголовка рождает ряд суждений о пейоративной трактовке образа рыцаря в шекспировской манере. В большинстве случаев авторы, отстаивающие эту точку зрения, ограничиваются ссылками на неопределенный шекспировский источник, угадываемый через стилистику названия: «Скупой рыцарь. Сцены из Ченстоновой трагикомедии «The covetous Knight». Стилистическое сходство пушкинского заголовка с шекспировской семантикой вряд ли можно установить только через использование одного архаического эпитета – «covetous». Проблема здесь глубже и на эту глубину указали исследователи: уже в самом заголовке заложена оппозиция жадности к материальным вещам и «жадности к чести» [Долинин 1992] и поставлена проблема обуржуазивания средневекового рыцарства, выраженная в отказе от кодекса чести и служения сюзерену. Исследовательница заметила: «…Пушкин шел за логикой развития рыцарского романа, который будучи учредителем кодекса рыцарской чести, сам же стал его критиком и тем исчерпал свое жанровое содержание» [Черноземова 1999].

Нельзя обойти вниманием мнение, восходящее к высказыванию И.С. Тургенева (см. письмо к  П. В. Анненкову от 2 февраля 1853 г.) и положившее начала традиции обозначать мотив алчности в «Скупом рыцаре» как «чисто английскую, шекспировскую манеру» [Тургенев 1961, с. 120–121]. Влияние Шекспира увидели прежде всего в монологе пушкинского рыцаря, безуспешно борющегося со своей совестью («Когтистый зверь скребущий сердце, совесть, / Незваный гость, докучный собеседник…» и т. д.) [Лернер, с. 218–220; Алексеев, с. 286; Мануйлов, с. 260–262; Левин, с. 54–56]. Скупость барона по отношению к сыну объясняли как намек на взаимоотношения автора с отцом, автобиографическое изображение семейных перипетий [Анненков, с. 278]. В мотивах испытания золотом, столкновения долга и чести с лицемерием и скупостью также усматривали воздействие драм Шекспира [Долинин 2007; Рак, с. 383], как и в выборе подзаголовка «The covetous Knight» для вымышленной «Ченстоновой трагикомедии».
   
Если бы не дублирование названия мистифицированным ченстоновским «The covetous Knight» и указание на жанр трагикомедии, пушкинского Скупого рыцаря можно было бы воспринять как трагикомический оксюморон в пушкинском же элегическом контексте «Сраженного рыцаря» или как интригующий парадокс на ироикомическом фоне опубликованных посмертно незаконченных «Сцен из рыцарских времен». Но содержание «Скупого рыцаря» вполне серьезно и его сюжет смеха не вызывает даже тогда, когда, говоря пушкинскими же словами из сказки о Руслане и Людмиле, отнесенным к царю Кощею, главный герой маленькой трагедии, условно трагикомический персонаж, буквально «над златом чахнет».

Общее представление об источниках сюжета «Скупого рыцаря» было бы неполным, если бы не учитывалось знакомство его автора с историческими трудами и художественными историческими произведениями. Здесь необходимо вспомнить не только Шенстона (Ченстона), но также Саути и романтических собирателей старинных баллад – Перси, Кольриджа, Вордсворта, В. Скотта. Особая роль здесь принадлежит Вальтеру Скотту, рыцарские романы которого часто рассматриваются в качестве источника сюжета пушкинской маленькой трагедии, как и статья «Рыцарство», в которой шотландец  прославлял высокие рыцарские качества и добродетели, такие как «щедрость, галантность и безупречная репутация». Но наряду со светлыми и богоугодными рыцарями, достойными любви прекрасной дамы и служащими примерами для подражания, в вальтерскоттовских исторических романах действуют черные рыцари, коварные, жестокие бароны, утратившие подлинно рыцарские добродетели. В романах Вальтера Скотта черные рыцари выступают непримиримыми противниками благородных героев. Обычно функцию «нерыцарственных рыцарей» [Черноземова] выполняют у Скотта потомки французского рыцарства времен нормандского владычества в Англии (с 1066 по 1135 г.).
 
Прием мистификации подразумевал наделение реальной личности выдуманными характеристиками, приписывание им несуществующих фактов биографии, окружение их фантастическим и таинственным ореолом. Александр Сергеевич использовал имя реального автора с реальным прошлым, приписав ему несуществующее произведение. По сути он взял Шенстона в свидетели своей истории о старом скупом бароне и его подземелье с сокровищами, чтобы придать выдуманной истории большей достоверности. Существуют  различные предположения по поводу выбора имени Шенстона в связи с пушкинской рыцарской историей. Все они связаны с традицией мистификации забытых имен, их символизации, обезличивания или придания новых звучаний. Пушкинский выбор, вероятнее всего, возник на основе лицейских знаний (ошибочных? неполных?):  Имя «Уильям Шенстон», принадлежащее известному собирателю английского фольклора, поэту и садоводу, в принятой в пушкинское время транскрипции «Ченстон», превращается в символическое имя символической пьесы «The covetous Knight», о которой не обнаружено ни малейших свидетельств. Многочисленные попытки отечественных и зарубежных исследователей найти шенстоновский след в художественной литературе, изображающей рыцарство, успехом не увенчались (И. С. Тургенев,  Анненков, И. В. Шкловский, В. Е. Якушкин, А. Н. Веселовский, М. П. Алексеев, E. J. Simmons, Д. П. Якубович, Л. М. Аринштейн). Не удалось обнаружить у Шенстона не только «трагикомедии» или сюжета, но даже мотива, связанного с образом скупого рыцаря и подземелье с драгоценностями. Исследователи единодушно признали, что название пьесы «The covetous Knight» Пушкин выдумал и пока нет ни малейшего повода опровергнуть это мнение.

Имя Уильяма Шенстона (Shenstone, 1714–1763), сегодня почти забытого, было известно Пушкину с лицейских лет [Рак, с. 383], но вероятнее всего биографию и творчество английского поэта Александр Сергеевич в деталях не знал. Тем н менее, вряд ли можно верить полушутливому признанию поэта: «Мы все учились понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь, / Так воспитаньем, слава Богу, / У нас немудрено блеснуть». Рак уточняет, что именно «в рукописных лекциях Н. Ф. Кошанского и в книге А. Ф. Мерзлякова «Краткое начертание теории изящной словесности» (М., 1822) Ш[енстон] действительно фигурировал как «Ченстон». Позже П[ушкин] встречал упоминания о нем у Байрона и В. Скотта» [Рак, с. 383]. По всей вероятности, произношение и написание «Ченстон» произошло от прочитанного по-английски французского «Chenstone» (в русской транскрипции: Шенстон), которое Пушкин и использовал в подзаголовке «Скупого рыцаря»: «Сцены из ченстоновой трагикомедии: The covetous Knight» (см. с. 366). В маленькой трагедии обобщение происходит по принципу метонимии, связывания рыцарской сюжетики с именем английского поэта, известного в Англии XVIII в. автора балладного жанра. Вплоть до своей смерти в 1763 г. Уильям Шенстон сотрудничал с Томасом Перси, собирателем и издателем англо-шотландских баллад.

О Шенстоне Рак сообщает: «В поэме Ш[енстона] «Бережливость. Молодому поэту» («Oeconomy, a Rhapsody, addressed to young poets», 1744) развивается тема скупости, но в рассуждениях и замечаниях общего характера, к-рые несопоставимы с текстом пьесы П[ушкина] и не могли быть источником даже отдельных ее строк. Нет никаких свидетельств того, что П[ушкин] читал эту поэму; возможно, уже после того, как был написан «Скупой рыцарь», он познакомился с извлечениями из нее в книге И. Дизраэли (1766–1848) «Литературные редкости» (D’Israeli I. The Curiosities of Literature. Paris, 1835. Vol. 3. P. 101–112 –Библиотека П. № 585. Vol. 73–75). Статья о Ш[енстоне], где приводились эти выдержки и где он характеризовался как талантливый поэт, не оцененный по достоинству и забытый, могла подсказать П[ушкину] мысль приписать этому реальному англ. писателю несуществующую пьесу, назв. к-рой было поставлено в подзаголовок «Скупого рыцаря» еще в 1830» [Рак, с. 383]. В подтверждение своих размышлений и выводов автор этой короткой статьи прилагает к ней немалый список литературы разных лет, противоречащий характеристике Шенстона как «не оцененного по достоинству и забытого» поэта. К тому же следует уточнить, что в годы, когда создавалась   «маленькая трагедия» Пушкина (начатая в 1826 г. и опубликованная только в 1836 г. в первом номере «Современника»), имя Шенстона не было совсем забыто. Оно стало уходить в тень позже, как имя поэта, но продолжало оставаться на слуху как имя создателя английского садово-паркового искусства.

Имя поэта Уильяма Шенстона тесно связано с именем Томаса Перси, подготовителя и издателя трехтомной антологии памятников старинной английской поэзии – собрания «старинных героических баллад, песен и других произведений… более позднего времени», датированной 1765 г. и вошедшей в мировой литературный фонд как «издание Перси». Работа над собранием «Памятников старинной английской поэзии» проходила в дискуссии Перси и Шенстона над композицией, стилем, лексикой и синтаксисом поэтических сочинений. Споры касались также восстановления утраченных строк, стилизации  отдельных стихов под старинные тексты «в духе средневековых баллад».

Шенстону принадлежали разработка плана и композиции 3-х томного сборника «Памятников», а также значительный объем работ по отбору старинных баллад из нескольких сот манускриптов, полученных от Перси и госпожи Дафф из Шотландии, а также из более двенадцати томов старинных сочинений: «За чайным столом» (1724–1727, 1740) А. Рэмзи, «Улей» (1724), «Избранные песни» (1734) и др. Он работал также над классификацией произведений по их художественной ценности с отметкой условными символами: + наименее художественное, – среднее, # – высокохудожественное. Эти Shenston’s Billets («списки Шенстона»), насколько известно, хранятся среди рукописей Перси в библиотеке Гарвардского университета и до сих пор не опубликованы (Percy MSS. Harvard College Library. Folder 273) [Алилова].

Несомненно, для стилизации исторической драмы Пушкин воспользовался именем Шенстона, с самого сначала окруженного легендарным ореолом, благодаря в том числе популяризации его имени и творчества Томасом Перси, но на момент создания «Скупого рыцаря», уже полузабытого. При создании эпического произведения на тему Средневековья во времена Пушкина обычно ориентировались на традицию В. Скотта. Но В. Скотт не писал драм. Исторические драмы писали французы – А. де Виньи, В. Гюго, А. Дюма-отец. С постановками своих драм в театре особенно преуспел  Александр Дюма, драмы Гюго стали ставить в театре только после фурора «Эрнани», подготовленного успехом «Венецианского мавра» Виньи в «Комеди Франсез». К 1930 г., когда Пушкин закончил «Скупого рыцаря», Дюма уже написал до десятка драм на исторические темы: «Абенсераги» (1821), по В. Скотту – «Айвенго» (Ivanho; 1822),  «Шотландские пуритане» (1827), «Двор Генриха III» (1829) и др., но лучшие драмы были им написаны после 1830 г. Пушкин не пошел по стезе, проторенной В. Скоттом и французами. Он выбрал метод полузабытого Уильяма Шенстона, использовавшего при  создании исторической баллады приемы реконструкции и стилизации народного стиля.

Это был период, когда складывалась литературная критика и история литературы, укоренялись новые, историко-литературные, нормы восприятия художественного произведения, когда о поэтах и литературных знаменитостях стали говорить в стиле нового нарратива: «его имя по достоинству заняло одно из первых мест в ряду…», «среди (новых) имен», «он один из трех великих поэтов» [?]. Становилась привычной  литературная традиция присваивать легендарные имена мистифицированным сочинениям. И в Европе, и в России, в эпоху Просвещения, это направление сочеталось с тенденцией коллекционирования фольклора, получившей дальнейшее распространение  в романтическую эпоху. Собирание русского фольклора набирает силы, когда имя обретает все более абстрактных свойств, раздвигая пределы литературного языка, переходя из разряда собственных имен в разряд имен нарицательных, но с характерными чертами концептуальности, книжности, литературности. В этом контексте возникла и пушкинская мистификация.

Благодаря интенции к мистификации и стилизации в парадигме перехода имени собственного в имя нарицательное появились устойчивые лексические образования предложного типа: «во имя», выступившего в сочетании с некими высокими поступками («подвиг во имя (свободы)», «героические поступки во имя Отечества», «во имя освобождения (народа)», «во имя защиты…», «во имя революции», «восстать во имя торжества…»), так и, в процессе дальнейшей метонимизации имени, в сочетании с абстрактными словами, понятиями и концептами, как с высокой и положительной экспрессивной коннотацией: «во имя свободы», «во имя подлинного чувства», «во имя торжества добра», «во имя идеалов», «во имя «торжества» «новой мысли», правды, разума и чести», так и с отрицательным, обличительным и предосудительным  смысловым интонированием: «во имя личного преуспеяния», «во имя своих мелких интересов» и т.д.

Список литературы

Агранович С. З., Рассовская Л. П. Роль сказочного сюжета в изображении исторического процесса в трагедии А. С. Пушкина «Скупой рыцарь» // Содержательность художественных форм. Куйбышев, 1986.
Алексеев М. П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. 
Алилова Д.Г. Английская поэзия 50-60-х годов XVIII века : проблемы поэтологии: дис. д-ра филол. наук. С.-Петерб. гос. ун-т, Санкт-Петербург, 2013.
Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина // Пушкин. Соч. / Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1855. Т. 1. С. 277–279; 286–287.
Аринштейн Л. М. Пушкин и Шенстон: (К интерпретации подзаголовка «Скупого рыцаря») // Болдинские чтения [1979]. Горький, 1980. С. 81–95.
Благой Д. «Маленькие трагедии»: («Скупой рыцарь» и «Моцарт и Сальери») // Литературный критик. 1937. № 2.
Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб, 1994.
Веселовский А. Н. Этюды и характеристики. СПб, 1907. С. 644. М., 1903.
Веселовский А. Н. Этюды и характеристики. М., 1903.
Долинин А. Заметка к проблеме: Пушкин и Шекспир: (О подзаголовке «Скупого рыцаря») // Сб. статей к 70летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. [Отдел рукописей Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук].
Долинин А. Пушкин и Англия: Цикл статей. [О подзаголовке «Скупого рыцаря»]. М., 2007. C. 95–101.
Лернер Н. О. О Пушкине:  IV. Поправка к тексту «Скупого рыцаря» // Русская старина. 1912. Кн. 4.
Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. Л., 1929.
Мануйлов В. А. К вопросу о возникновении замысла «Скупого рыцаря» Пушкина // Сравнительное изучение литератур. Сб. статей к 80-летию академика М. П. Алексеева. Л., 1976. 
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 9 т.; под общ. ред. Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского. М.; Л., 1935–1938 (1935. Т. 1–6; 1938. Т. 87; 1936. Т. 8; 1937. Т. 9).
Рак В. Д. Шенстон // Пушкин: Исследования и материалы. Т. XVIII/XIX: Пушкин и мировая литература. Материалы к «Пушкинской энциклопедии» / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). СПб: Наука, 2004.
Рукою Пушкина: Выписки и записки разного содержания. Официальные документы; отв. ред. Я. Л. Левкович, С. А. Фомичев. 2-е изд., перераб. // Пушкин. А. С. Полн. собр. соч. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). М.: Воскресенье, 1997. Т. 17 (доп.).
Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. Т. 2. Письма. М.-Л., 1961–1968.
Черноземова Е. Н. Пушкинское слово // Новая эпоха. Электронная версия журнала №2 (21) 1999, МПГУ. http://www.newepoch.ru/journals/21-6/chernozemova.html
Shenstone W. The Works in Verse and Prose. London, 1768. Vol. 1–2.
Simmons E. J. Pushkin and Shenstone // Modern Language Notes. 1930. Vol. 45. November. № 7. Nov. P. 454–457.
Wordsworth W., Coleridge S.T. Lyrical Ballads and Other Poems. Wordsworth Poetry Library. Wordsworth Editions Limited, 2003.