Право на жизнь

ГЛАВА 1. ВСЁ УЖЕ ПОДЕЛЕНО

Весна 1995 года пришла в Москву настороженной — будто город не звал её, а терпел. Снег в дворах лежал серыми островами, как забытая совесть. С крыш свисали ледяные клыки — прозрачные, холодные, готовые сорваться вниз в любую минуту. Москва тогда вообще жила в режиме «сорваться».
Дворники подметали не мусор — остатки прошлого. Окурки, фантики, обрывки вчерашних газет с чёрными заголовками. Люди не спешили смотреть друг другу в глаза. В подъездах стояли группками, курили молча — как в бомбоубежищах без сирены. Бои не шли. Шла тишина. А тишина в те годы была опаснее выстрела.
Москва бежала — всегда бежала — но уже не знала, от кого и к кому. Газеты кричали: «разборка», «ритуал», «ошибка». Слова становились дешевле сигарет, а жизнь — дешевле слов. Город лихорадило. Он ещё помнил, что когда-то был столицей империи, но уже учился быть рынком — с человеческими ставками.
 Три года, как не стало страны. Империи рушатся в одночасье, но годами оседают в людях пылью. И этой пылью ещё долго дышали все.
Промозглый ветер стелился по проспектам. Дождь бил по стеклам маршруток. Прохожие прятались под зонтами. Взгляды скользили мимо. Люди проверяли друг друга молча: жив? свой? безопасен?
Москва болела. Не гриппом — метастазами.
В баре гостиницы «Интурист» Георгий Цинцадзе смотрел сквозь стекло на толпу — быструю, серую, одинаково уставшую. Здесь пахло мокрым асфальтом, бензином и тревогой. Москва не улыбалась — она присматривалась.
На столе лежала газета. Заголовки резали глаз:
«Бо;йня на Воронцо;вских Пруда;х — убийство четырёх подростков, совершённое в Москве Эдуардом Тумановым с целью ограбления».
«Застрелен Владислав Листьев».
«Ошибка? Или ритуал?»
Гога провёл пальцем по строке, как по свежему шву.
— Москва, как Москва, — тихо сказал он и щёлкнул зажигалкой.
Огонёк вспыхнул коротко и зло.
Его вызвали срочно. Без объяснений. Внутреннее чувство шептало: совпадений не бывает.
Встреча была назначена на Старом Арбате, в ресторане с дворянским названием — то ли «Купеческий», то ли «Дворянский». Вчерашние комсомольцы и позавчерашние воры обрастали гербами и генеалогией. В девяностые дворянство выдавалось вместе с лицензией.
Его ждал человек в штатском. Представился: полковник Сергей Николаевич.
Он пил чай с мёдом, с неприятным причмокиванием. Говорил медленно — как будто печатал на разбитой машинке.
— Георгий Валерьевич, — начал он.
— Валерьянович, — резко поправил Гога.
— Ну-ну, Валерьянович, — усмехнулся полковник, впервые чуть приподняв брови. — У тебя хорошая репутация. Чистый выход. Смотрящий по линии экспорта. Контакты с турками — стабильные. Это нам подходит.
— Кому "нам"? — лениво бросил Гога, откинувшись на спинку кресла.
Полковник улыбнулся сардонической улыбкой.
— Тем, кто сегодня решает, кто будет жить, а кто — просто подписывать документы.
Уличная система мертва. Всё — поделено.
Остались только те, кто умеет думать… и кто читает между строк.
Он придвинул к Гоге папку. Демонстративно, с деланным спокойствием, в котором читалась угроза.
— Вот маршруты. Вот фирмы. Вот прикрытие. По бумаге — твоё...
— А если я откажусь?
Полковник слегка наклонился вперёд. В голосе не было ни угрозы, ни раздражения — только констатация:
— Тогда, Георгий Валерьевич или  …Валерьянович, ты снова станешь Гошей. А Гоше — места в этой Москве больше нет.
Гога молчал. Мысли били в виски коротко и глухо, как очередь по броне. Он понимал: это не предложение. Это вход в систему, из которой выходят только вперёд ногами.
Входишь — живёшь. Не входишь — тебя стирают.
Полковник аккуратно закрыл папку.
— Подумай. У тебя есть время.
— Сколько?
Полковник посмотрел на часы.
— Уже идёт.
На улице Гога закурил. Воздух пах талым снегом и бензином.
Руки дрожали. Не от страха — от ярости. Он сделал шаг к машине — и замер.
Черная «Волга» у противоположного тротуара стояла с работающим двигателем. Стекла тёмные. В витрине он увидел отражение.
Дверца приоткрылась. Значит, время действительно пошло.
Гога бросил окурок в лужу. Он понял: в этой партии его двинули по доске.
Но игра только начинается. И он  решил — быть в ней пешкой— не его кредо. Он привык ставить  — мат.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ФИРМА

Москва раскинулась внизу, будто чёрная пантера, уставшая от собственного разгильдяйства. С тринадцатого этажа огни Тверской казались ожерельем на старой шее. Гога смотрел на этот город как на женщину, с которой когда-то был близок, но теперь едва узнавал. Всё те же черты, но выражение, и суть — чужие.
Он стоял у окна, не двигаясь, как будто ждал, что город первым подаст знак. На столе лежала папка — плотная, тяжёлая, с тяжестью чужих решений. "Подарок" от Сергея Николаевича. Внутри — схемы, маршруты, фамилии, прикрытия. Пять фирм, каждая с легендой: зерно, стройматериалы, логистика. Все — фикция с громкими именами. Но между строк — алмазы, изумруды, кобальт. Огромные деньги.
  Кобальт светился в сознании, как подсвеченное пятно на рентгене. Не металл — пароль. Он соединял войны и экологические саммиты, бандитов и дипломатов. Через Швейцарию, через Израиль, через джунгли. Через кровь.
Гога знал — это не просто бизнес. Это настольная игра по-крупному. Его приглашали не к сделке — к раскладу. Он знал: его проверяют. Не на лояльность — на пределы. Вернулся ли? Готов ли снова? Он пришёл, но — в свою партию.
Он набрал номер.
— Добрый день, компания «Восточный транзит».
— Это Гога Цинцадзе. Завтра у меня встреча. Подтвердите адрес.
— Улица Щепкина, 22. Офис 47. Второй подъезд.
Он не записал. Он никогда ничего не записывал. У него всё фиксировалось в памяти — чётко, как выстрел.
Сталинка встретила Гогу облупленной дверью и запахом пережаренного масла. Секретарь — девушка с маникюром цвета свежей крови, со скукой в голосе и отрешённостью в движениях.
— Я к Сергею Юрьевичу.
— Он в командировке. Неделю не будет, — холодно бросила она, не подняв глаз.
— Кто вместо него?
— Замены нет. Я передам, — сказала она и протянула конверт, как приглашение в пустоту.
Лист — без подписи. Только логотип и латвийский счёт. Бумага, не несущая ни тепла, ни риска.
    Он вышел. На улице стояла та же «Волга», которую он заметил при входе в офис полковника. Газета. Водитель. Тени. Он всё понял...
В номере он разорвал визитку Сергея Николаевича. Бумага шуршала, как сухая трава. Он знал: если позвонит — игра закончится. Останется только расплата.
  Он назвал свою фирму «Сибторглайн»: пустая оболочка, как канистра без этикетки. Под таким названием можно торговать хоть апельсинами, хоть оружием. Вошли свои. Проверенные временем и делом. Без биографий, но с историей — бойцы Джабы. Люди без сантиментов. Ребята, у которых рука не дрожала ни на войне, ни в подворотне. Мускулистые, коротко стриженные, с прямым взглядом и тяжёлой походкой — они не нуждались в представлении. Те, кто не смотрит в глаза — смотрит в действия.
Среди них были и "иностранцы" — Толя Вайс и Марк Гоф — двое, кто знал толк не только в силе, но и в языках. В семидесятых мальчишками они репатриировались в Израиль, служили в спецназе, имели опыт боёв с террористами. В девяностые, почувствовав, что в мутной воде России ловится крупная рыба, "вернулись".
— Рискуете, — говорили им.
— Без риска — останешься тенью, — отвечал Марк.
Ребята были ушлые... и рисковые. Быстро сориентировавшись в ситуации, они создали свою фирму: "ТЮВГ" — охрану с ширмой. Фирма занималась услугами телохранителей, с несколькими филиалами в России, Украине и Израиле. Под ширмой —  было всё, что приносит наличность через несколько банков.
С Гогой их связывали годы работы — от рыночного рэкета в Грузии и Украине до тонкой логистики крупных сделок. Тогда — «крышевали» контейнеры. Теперь — могли «вести» любую операцию: от обналички до силового захвата. Но ставки стали совсем другими. Они — выросли.
Документы от полковника лежали на столе, словно карта минного поля. Все тропы — через кровь. Сьерра-Леоне, Ангола, Бразилия, Конго. Кобальт шёл через тела. Марк и Толя были в Конго дважды. Формально — от транспортной компании. Фактически — посредники между жизнью и смертью.
Они не задавали вопросов. Их уважали даже те, кто стреляет прежде, чем говорит.
Гога был напряжён. Слова полковника не выходили из головы:
— Тогда вы снова станете Гошей. А Гоше... здесь нет места.
Как будто заноза под кожей. Улыбка — ледяная. Слова — шрам.
Георгий Валерьянович — пока ты нужен.
Гоша — когда пора исчезнуть, — каруселью крутилось в мозгу.
  Он сидел над картой. Это не карта — это диагноз. Пункты, маршруты. Ни лиц, ни судеб. Только логистика мирового мрака.
Из Конго — через Найроби. Из Бразилии — через Лиссабон. Из Анголы — через Шанхай.
Масштаб — за пределами личного. Но сказать «нет» — всё равно что выйти из самолёта в полёте.
Марк вошёл без стука:
— Ты как на девятый день после похорон.
— Думаю о полковнике.
— Главное, чтоб он о тебе не подумал первым.
— Вот как раз и думаю об этом.
Марк кивнул, как кивком закрепляя обещание:
— Скажешь — двинем. Я за тобой.
Время шло...   «Сибторглайн» рос. Бумаги пухли. Деньги текли. Но воздух становился тяжелее — пахло расплатой.

ГЛАВА 3. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Звонок разбудил Гогу в 6:17 утра. Номер был незнакомый. Голос — дрожащий, почти шёпот, как у человека, который говорит, сжав зубы.

— Вы… Георгий Валерианович?
— Ну, я. А кто это?
— Сергея Николаевича… его ночью… взорвали в машине. На выезде из Одинцова. Без шансов.

Голос сорвался, послышалось всхлипывание.

— С вами должны встретиться. Это важно. Запишите координаты…

Пауза.

Гога не удивился. Даже не сел в кровати. Он откинулся на подушку и уставился в потолок.
«Отличная, быстрая работа», — подумал он.Пальцы привычно скользнули по тумбочке, нашли сигарету. Дым потянулся к потолку — холодный, как улица за окном.

Он вспомнил Сергея Николаевича. Вечно улыбающегося, в костюме цвета мышиного интеллекта, с манерами начальника тюрьмы. За этим фасадом скрывался полевик старой школы. Без иллюзий. Без тормозов.

И снова всплыли в памяти его слова:
— Тогда, Георгий Валерьевич… или как там тебя — Валерьянович… ты снова станешь Гошей. А Гоше нет места в нашем городе.

Слишком много знал мужик. И давно перешёл черту. Гога не стал переспрашивать. Не спросил, кто звонит. Не предложил соболезнований. Просто нажал «отбой».
Он встал, накинул халат и подошёл к окну. На улице шёл снег — серый, липкий, такой же, как мысли в голове.

Смерть Сергея была не просто новостью. Это был сигнал. Не от врагов — от своих. Мол, смотри, как быстро всё решается. Мол, ты следующий, если не включишь режим тишины.
И Гога всё понял. В этом зубастом мире не поможет ничего — ни связи, ни прошлые заслуги. Он был в игре, в которой призы не выдаются. Только списки на устранение.

Через двадцать минут он уже ехал в сторону офиса. Без охраны. Без сигнала.
Слова Марка стучали в голове, вбиваясь, как гвозди без молотка:
«Только скажи, когда двигаться. Я рядом».

Гога резко повернул машину в сторону гостиницы, вспомнив утренний звонок.

— Как я мог забыть?.. — произнёс он вслух, сквозь зубы.

ГЛАВА 4. СЕРЫЕ ГЛАЗА

  Ресторан гостиницы «Советская» дышал прошлым.
Потёртые кресла, лампы с бахромой, зеркала в бронзовых рамках — всё словно сошло с киноплёнки семидесятых. Здесь ещё подавали чай в стаканах с подстаканниками и играли «Сентиментальный вальс» на фортепиано.
Гога пришёл раньше на двадцать минут.
— Нас двое,— бросил он подскочившему у входа мужику в костюме цвета весенней травы.
Он выбрал столик у окна, сел спиной к стене. Закурил. На столе — пустая чашка и тишина, натянутая, как струна.
Он ожидал женщину в трауре.
Ту, чей голос звонил в трубке холоднее новостей о смерти. Вдову. Пожилую, с сединой на висках и взглядом, в котором поселилась глубокая скорбь.
  Но  ровно в 15:00, как и обещала, к его столику шла высокая, стройная, молодая женщина.
Гога поднял глаза.
Она шла, не оглядываясь, — как будто за ней не было ни шлейфа похорон, ни полковника, ни страха.
— Можно? — голос оказался ниже, чем он ожидал. Почти шепот. Но шепот уверенного человека.
Он кивнул.
— Конечно. Хотя, признаться… Он замешкался. Вы — жена Сергея Николаевича?
— Это имеет столь важное значение? — ответила она вопросом на вопрос, усаживаясь напротив.
  Гогу поразила глубина ее роскошных серых глаз, обрамлённых длинными ресницами.  Копна густых пепельно-каштановых волос, собранных валиком оттеняла светло-розовую шею.
 Перед ним сидела  сильная женщина, знающая себе цену.
— Простите, — наконец произнёс он, чуть склонив голову. — Просто, я ожидал…
— Вас дезинформировали. — Она бросила эту фразу как вызов, не отводя взгляда.
Официант подскочил с меню. Она даже не взглянула на карточку:
— Чай. Без сахара. Чёрный. Лимон отдельно.
— Значит, вы знали полковника, — выдавил из себя Гога, скрестив пальцы на столе.
— Я знала Сергея Николаевича лучше, чем его жена. А вы? — В голосе её не было дрожи. Ни сожаления, ни страха. Только сухой, хорошо отрепетированный тон.
— Меня с ним связали… документы. Предложение. Бизнес. — Он посмотрел ей в глаза.
— Я знаю. Вы теперь в игре, — ответила она и медленно потянула чайную ложку к себе, будто проверяя металл на прочность.
— А вы в какой роли?
Она чуть усмехнулась — безрадостно.
— Я — та, кто знает больше, чем вы думаете. Хочу предупредить: не задавайте лишние вопросы. Это — чревато…
Гога молчал. Он видел — она не блефует. В ней не было игры, только холодный расчёт.
Он сжал пальцами чашку — она вдруг показалась слишком тонкой.
— Почему?
— Потому что вы не играете по правилам. А здесь не любят тех, кто мыслит шире, чем полагается.
Она достала из сумочки тонкий конверт и положила на стол.
— Тут список. Люди, которых  не должны трогать. Ни сегодня, ни завтра. Особенно — этого.
Она постучала ногтем по одной из фамилий. Гога не стал смотреть.
— А если я нарушу?
Она встала.
— Я вижу вы очень смелый. Ну, ну... Она резко встала и пошла к выходу — не оглянувшись. Как и пришла.
Он остался один. С чашкой, конвертом и странным чувством, что на этом встреча не закончилась — она только началась.

ГЛАВА 5. ДВА ИЗРАИЛЬТЯНИНА
Свет от широких окон ложился на стол длинной холодной полосой. Бумага в этом свете казалась слишком белой, почти стерильной. Список лежал между ними, как нейтральная территория, на которую никто не решался первым поставить ногу.
Гога не повышал голоса. Он вообще не любил громкости — в этом кабинете она звучала фальшиво. Высокие потолки гасили звук, превращая его в приглушённый шёпот. Камин, выточенный по лекалам XVIII века, был холоден и больше напоминал декорацию, чем источник тепла. Здесь всё работало на одно — дистанцию.
— Так, — сказал Гога, указывая пальцем на список. — Теперь вы мне расскажете. Почему именно ты, Марк, в этом списке? И почему подчёркнут? Кто вас крышует? Что вы от меня скрываете?
Они переглянулись. Толя не сразу ответил. Он смотрел в полосу света, будто та могла подсказать нужные слова. Марк держал руки на коленях; пальцы его едва заметно подрагивали — то ли от никотина, то ли от памяти. Толя медленно затушил сигарету о стеклянную пепельницу.
— Мы оба были там, Гога, — произнёс он наконец. — В Конго. По линии одной… конторы. Без флага, без знаков отличия. Формально — безопасность.  А на деле...
— Немного больше, — подхватил Марик. — Толя был снаружи, я — внутри. Джунгли, рудники, бараки. Познакомились с генералом Нджумой.
— Я слышал, что его спонсировали французы?
— Французы — витрина, — отрезал Толя. — А за ней — тот, чьё имя не произносят всуе.
Наступила пауза.
— Бывший шеф МОССАДа. Сначала — как бы советник. Потом — архитектор. Он построил им армию. Не для защиты. Для зачистки местного населения.
Гоф посмотрел в пол:
— Израильтяне получили свою франшизу. Коррумпированную. Ресурсы — по нулевой цене. Контроль — у «Гленкур». А тех, кто возражал, — исчезали...навсегда.
— Ты хочешь сказать, что МОСАД крышевал Гленкур?
— Не официально. Через "пенсионеров", — сказал Толя. — Зато эффективно. Мы везли туда спутниковые телефоны, приборы ночного видения, навигацию. В обмен — кобальт, вольфрам, золото. Алмазы шли налом. Прямо в кейсах.
— Там были дети? Это правда?
Гога закурил.
— Детей тоже видели. Рабский труд. Малолетки в шахтах, — Марк говорил отрывисто. — А потом — тела. Кислота. Чтобы не считали. Чтобы не искали.
Он резко встал и подошёл к окну. Гога молчал.
— Один мальчишка... — голос Марка дрогнул. — Художник. Рисовал углём на стенах бараков. Умный. Тихий. Хотел его вытащить. Не успел. Подглядывал за белыми. Его застрелили.
В комнате повисла тишина. Только шум улицы за окном — чужой, отстранённый.
— Теперь ты понимаешь? — Марк обернулся. — Я не просто ветеран. Я — носитель. Если я заговорю — посыплется всё. Не только Конго. Лондон, Женева, Торонто. У каждого найдётся кусок вины.
Гога усмехнулся уголком губ:
— Скажу откровенно. Тут логики ноль. Если ты такой носитель, то с тобой давно должны были разобраться. Нет человека — нет проблемы.
Толя нервно щёлкнул зажигалкой, затянулся.
— Мы не можем сказать всё сейчас, — выдохнул он. — Но у Марка есть аргумент. Весомый. Скоро поймёшь, почему он ещё жив.
— Значит, я сел за стол, где играют не фишками, а головами, — тихо сказал Гога. — Ладно. Ждать так ждать. Только без фокусов. Со мной это не пройдёт. У меня, как и у вас, гены не вода. Мама из Одессы.
Гога вернулся к столу и сел. Кожа кресла тихо скрипнула.
Он понимал: перед ним не исповедь. Перед ним — инструмент.
— Значит, ты понимаешь. Толик усмехнулся:
— Вот, я всегда чувствовал — ты наш человек. Марк посмотрел внимательно на Гогу.
— Я понимаю только одно, — ответил Гога. — Свои ко мне случайно не попадают.


ГЛАВА 6. МЕТРОПОЛЬ

    Разговор в офисе закончился, но вопросов стало только больше. Гога не мог успокоиться.
Почему Гоф до сих пор жив? Почему "носителя" не устранили, если правда, которую он хранит, может обрушить не только Конго, но и Женеву с Лондоном?
Он вышел на улицу, прошёл пару кварталов, не замечая ни людей, ни машин. Потом резко свернул в переулок, сел в такси и сказал:
— «Метрополь».
Старый номер — проверенное убежище. Ни камер, ни знакомых лиц, ни чужих звонков. Он зашёл, бросил пиджак на стул и молча включил чайник. Кипятком залил полную ложку арабики. Кофе не помог.
Он набрал Марка.
— Можешь подъехать?
— Уже еду, — ответил тот без уточнений. И действительно приехал довольно быстро.
Гога спустился в ресторан отеля. Навстречу ему шёл Марк.
— Ты не отдохнул? — спросил он.
— Плохо выгляжу? — Гога посмотрел Марку в глаза. Они ничего не выражали...
Гога сел за угловой столик у окна, взял газету. Аппетита не было. Рядом сидел Марк — тот самый Гоф, имя которого значилось в списке, подчёркнутое жирной линией. Он курил сигарету и пил кофе — как человек, которому уже нечего терять.
В противоположную сторону ресторана шла пара. Женщина — высокая, стройная, с роскошным валиком тёмных волос и в светлом пальто до щиколотки. Она шла легко, ровно, будто ковёр под её ногами был только для неё. Рядом — высокий мужчина в одеянии афганского моджахеда: просторный халат, тюбетейка, кожаные сандалии. Его шаг был уверенным, взгляд — тяжёлым.
Гога сразу узнал Милу. Он приблизил газету к лицу — не для маскировки, скорее как инстинктивный щит. Он не хотел, чтобы она его увидела.
Марк резко наклонился к Гоге и прошептал:
— Это генерал Наджаб.
Имя ударило в висок. Легенда, призрак спецопераций, человек, которого не было на фотографиях, но которого боялись даже в закрытых штабах. А рядом с ним — Мила.
Но это была уже не та Мила, с которой он встречался в ресторане после убийства полковника. Тогда — сдержанная, холодная, но ещё способная дрогнуть. Сейчас — другая. У неё больше не было шансов дрогнуть. У неё были роли. Маски. Цели.
Они сели за столик в центре зала.
Гога снова взглянул на Марка. И снова — не нашёл в нём тревоги. Только лёгкую усталость. И тогда мысль, которая терзала его весь день, стала отчётливой:
Почему именно Гоф?
Почему в том списке подчёркнута его фамилия?
Гоф и Вайс были в Конго вместе. Они оба знали, оба видели. Но подчёркнули — только его.
Гога нахмурился. Он не задал вопрос вслух. Но он уже звучал. Громко.
Может, Гоф не просто свидетель? Может, он — часть схемы?
И если так, то кто на самом деле сидит рядом с ним?
И на чьей он стороне — сейчас?
— Гога, мне не нравится твоя напряжённость... Где юмор, где улыбка с сарказмом? — Марк почти шептал, он явно не хотел, чтобы его увидели... не хотел засветиться.
— В номере я тебе кое-что расскажу, чтобы не терять твоё доверие, — продолжал Марк. — Я его ценю и надеюсь, ты мне доверяешь.
Гога молчал...
Мила что-то сказала Нджуме, он кивнул и сел на диван напротив их стола. Мила осмотрелась, и её взгляд на секунду остановился — точно, холодно — на Марке. В её лице не дрогнул ни один мускул, но это был сигнал. Она знала, что и он её видит.
— Она работает с ним? — Гога нахмурился.
— Она работает на тех, кто управляет и им, и всеми. Понимаешь? Она — связующее звено. Вчера она приносила тебе список. Сегодня — представляет Нджуму.
— Значит, всё не просто. И не только про шахты.
— Шахты — это лишь начало. Там — сырьё. А тут — информация. Сеть. Рычаги. И я, увы, не только носитель, но и переводчик между мирами.
— Думаешь, она его крышует?
— Думаю, она его направляет. Или проверяет. Возможно — оба варианта.
Мила и Нджума поднялись. Ушли в зал, закрытый на обслуживание. Марк смотрел им вслед.
— Если она с ним — это значит, всё пошло на новый уровень. А мы теперь — не просто игроки. Мы — фишки.
Гога медленно сложил очки и убрал газету.
— Я всё ещё жду от тебя конкретики... — бросил он Марку. — Встретимся в офисе. Есть проблемы с Бразилией...

ГЛАВА 7. БУМАГИ И КОНТРАБАНДА

    Утро в Москве пахло февральским асфальтом и кофе с ванилью. Гога стоял у здания Министерства внешнеэкономических связей и смотрел, как на крыльце курят клерки в одинаковых плащах. Его интересовала только одна дверь — на третьем этаже. Там сидел человек, к которому нужно было попасть любой ценой.
С ним не встретишься по записи. Только через неё. Через Марину. Высокая, с рыжими, гладкими волосами, салатовыми, выразительными глазами. Она слегка картавила. В прошлом — комсомолка, в настоящем — главная преграда между крупными деньгами и крупными неприятностями.
Они познакомились месяц назад — случайно, на приёме. Тогда она ещё не знала, кто он. Но он сразу понял: у неё есть ключи. И не только от кабинета.
Теперь всё зависело от неё. Надо было срочно попасть на приём: в Бразилии зависла партия изумрудов. Курьер — Артур, по кличке Зелёный — пропал по дороге из Манауса. Его искали три дня и нашли со связанными руками и изрезанным бритвой лицом. Была информация, что камни на месте. Их не нашли.
Нужна была срочная подпись московского чиновника. Без неё — груз не выпустят. А без Марины — не будет подписи.
Он появился в приёмной под видом представителя «Транслатин Минералс». Костюм, очки, портфель. Улыбка на миллион. Марина подняла глаза от бумаг — и на секунду всё вспомнила. Он видел это.
— Георгий Валерьянович? — голос сухой, но в нём был нерв.
— Именно. Могу занять три минуты? Деловой вопрос.
Она не ответила сразу. Потом встала.
— Давайте быстрее. Он между звонками.
Они прошли в пустой кабинет рядом. Пока закрывалась дверь, её рука на миг коснулась его пальцев. Казалось — случайно. Но ни один из них не отдёрнул руку.
— Артур мёртв, — сказал он.
— Я знаю, — тихо ответила она.
— Нам нужна бумага. Сегодня.
— Это не так просто. Но я постараюсь.
Он посмотрел на неё — и понял, что это «постараюсь» стоит ей больше, чем кому-то жизнь. Она была в игре. Глубже, чем он думал.
— Ужин? — спросил он.
— После подписи.
Она улыбнулась. Глаза чуть прищурились — как у кошки, готовой прыгнуть.
Марина достала бумаги быстрее, чем он ожидал. Возможно, даже быстрее, чем это было безопасно. Уже на следующее утро он получил сигнал: документы подписаны, заверены, отправлены через внутреннюю систему.
Гога сидел в кафе на Арбате, пил эспрессо и слушал, как по стеклу ползёт московский март. Дождь, грязь и короткое окно между провалом и спасением.
Важа сидел напротив.
— Всё прошло, — сказал он без прелюдий. — Подписи есть. Можно грузить.
— Сколько у нас времени?
— Максимум трое суток. Потом начнётся суета. Нас уже ищут. В Бразилии всплыли остатки связи Артура. Кто-то из местных слил координаты склада. Не сегодня — завтра туда нагрянут.
— Люди готовы?
— Марк уже на месте. Наш человек в Сантосе держит порт. Только вопрос — как вывозим? Через Перу? Или снова — парагвайская граница под видом медтехники?
Гога задумался.
— Медтехника. Только через частный борт. И не дай бог, кто-то проболтается.
— Я уже всех предупредил. Все понимают: если хоть одно слово — ищем новое дно Амазонки.
Он достал из внутреннего кармана тот самый лист с подписями. Пахло бумагой, страхом и женскими духами. L’Air du Temps. Марина. Всё держалось на ней.
Он всё ещё доверял Марку. Но не вслепую.
— Он не один туда поехал, — тихо сказал он.
Важа поднял взгляд.
— С ним — Нугзар.
Гога чуть усмехнулся:
— Доверяй, но проверяй, — бросил он. — Ты меня понял?
— Понял, — кивнул Важа.
— Вам я могу доверить даже свою голову... Ты про Зазу слышал что?
— Нет. Я уже год как не был в Тбилиси...
Они встали одновременно. Контрабанда началась.
И если кто-то думал, что изумруды — это просто камни, он не знал, сколько стоит крошечный зелёный кристалл, когда под ним — смерть, нефть и дипломатия.

ГЛАВА 8. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вечером, когда всё уже было согласовано — вылет, схема, прикрытие, — Гога поехал в ресторан встретиться с Мариной. Она обещала прийти сразу после работы. Ему нужна была эта женщина. Он видел в ней человека, с которым он хотел поговорить по душам — без угроз и подписей.
Марина пришла вовремя, с немецкой пунктуальностью. Уж точно не сразу после работы. На ней было шикарное чёрное маленькое платье, высокие каблуки. Серьги с огромным бриллиантом сверкали под лучами ресторанной люстры...
Телефон зазвонил в тот самый момент, когда Гога поднимал бокал за её здоровье. Сигнал был короткий, резкий. Из Тбилиси.
Голос был чужим, глухим:
— Его нашли. Мёртвым. У Тбилисского моря. Мы искали три дня. Приезжай.
Гога не сразу понял, о ком речь. А потом в горле что-то сжалось.
— Кто?
— Заза. Твой Заза.
Детство, грязные переулки, «на раз-два», украденные арбузы, драки за честь — всё схлопнулось в этом имени. Заза — единственный, кто знал его до всех этих паспортов, схем и валют. Заза, которого так ему не хватало здесь, в Москве.
Гога молчал. Потом тихо сказал:
— Прости. Обстоятельства. Мне срочно нужно уйти.
Марина понятливо кивнула:
— До следующей… если у тебя будет время.
— Высылайте машину. Я лечу утром. Голос дрожал, Гогу знобило.
Важа не спрашивал лишнего, когда услышал. Только кивнул:
— Тбилиси?
— Да. Убили Зазу.
— Это предупреждение?
— Или месть. А может — проба. Проверка, как я отреагирую.
— Тогда тебе надо ехать. Там — корни. Там — ответы.
Гога кивнул. Планы по Бразилии откладывались.
Теперь — только Тбилиси.
Тбилиси конца 90-х представлял собой довольно убогое зрелище. Крах коммунистической системы в Грузии, как и в остальной части социалистической сферы, привёл к травматичным — быстрым, всеобъемлющим, фундаментальным и неожиданным — социальным изменениям. Внутренние распри, гражданская война... Население бедствовало.
Город, когда-то тёплый и певучий, затянулся вуалью отчаяния. Чёрные одежды, серые лица, пустые магазины, перебои с электричеством, улицы без света и смысла. Даже воздух, казалось, пахнул безысходностью.
Но келех — поминки по-грузински — Гога организовал по-царски.
Столы буквально ломились от яств. Он достал всё — через своих. Старые друзья, бывшие бойцы, даже пара чиновников из мэрии — все пришли.
Не просто попрощаться с Зазой. А показать: Гога вернулся.
И теперь будет задавать вопросы.
Тосты звучали один за другим. Кто-то вспоминал школу, кто-то — драку на переулке, кто-то — как Заза спас соседа от пули в перестрелке.
А Гога молчал. Только пил. Пил много… И смотрел в огонь лампы, словно ища в нём тот свет, который они вместе когда-то зажигали — в других, ясных днях.
Но тени прошлого уже начали сгущаться.
Гога чувствовал себя виноватым. Не нужно было ему втягивать Зазу в историю с афганской контрабандой. Это была тонкая, грязная работа — сопровождение груза, который шёл через третьи руки под видом гуманитарной помощи. Он мог поручить это только Зазе. Потому что доверял.
И Заза поплатился.
Он был убит не случайно. Его искали. Его сломали. Возможно, пытали. Всё ради того, чтобы вытащить информацию, которую он, может быть, и не знал.
Гога оставил вдове деньги — столько, сколько мог. Родителям — больше. Без слов. Только взгляд и крепкое рукопожатие отцу. Старик молчал. Только кивнул — как будто всё понял. И простил. Или нет.
На обратном пути в Москву Гога смотрел в окно самолёта, но видел не облака. Он видел, как ломаются жизни.
И понимал: теперь у него не осталось ни моральных долгов, ни иллюзий. Только счёты.
И он собирался их предъявить.
Но в какой-то момент — в небе, между двумя мирами — он впервые за долгое время задумался о себе.
О том, что осталось внутри, когда у тебя есть всё — кроме смысла.
О том, что никакие деньги, ни власть, ни влияние не заполняют то, что с годами стало бездонной ямой. Пустотой. Духовной.
Он знал, что его считают сильным человеком. Холодным, расчётливым, несгибаемым. Но это было далеко не так. Сила, которую в нём видели, была не более чем маской. За ней — усталость. Тишина. И вечное одиночество.
Он вдруг понял, что не знает, где его дом.
Что он давно не принадлежит ни Москве, ни Тбилиси, ни даже себе самому.
И это пугало его больше, чем враги.

ГЛАВА 9. СДЕЛКА
  Москва встретила его холодом — не погодным, человеческим. Никто не ждал. Даже Важа молчал. Не задавал вопросов.
Гоге казалось, что единственный человек, кто мог бы понять его сегодня, — это Мила.
Почему не Марина? Он не мог ответить себе. Именно — Мила.
Она чем-то напоминала ему одесскую мать.
Тонкую, с чувством сарказма и житейского юмора.
Мила была не просто секретаршей покойного полковника —
она была его тенью и слухом. Их служебный роман, несмотря на большую разницу в возрасте, не был секретом ни для сослуживцев, ни для семьи полковника.
Мила была Женщиной, которая умела слушать, молчать и запоминать.
После  убийства полковника  она превратилась в нечто большее.
Связную. Игрока. Ту, кто знает цену тишине. И цену предательству.
Через пару часов после возвращения Гоге неожиданно пришла короткая записка:
"Позвони. Срочно. Это важно. М."
— Точно — химия… — подумал Гога. — Я ведь думал именно о ней.
Он позвонил. И услышал в трубке не голос, а металл.
— Сделка прошла. Двадцать миллионов легли на счёт в Цюрихе.
Гога не сразу понял, о чём речь.
— Без следов?
— Почти. Один след остался.
— Где?
— В Конго. Там начинается всё, что официально не существует.
Мила замолчала. Потом продолжила:
— И есть ещё кое-что. Один из "ваших" — тех, кто работал с генералом — всплыл. Он жив. Но, видимо, ненадолго.
— Имя?
— Мы знали его как "Технаря". Настоящее — пока не установлено.
— Где он?
— В Берлине. У него — копии. Очень чувствительные. Поставки оружия. Через израильский канал. Подписи, маршруты, фамилии. Всё.
Он молчал. Потом спросил:
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что ты должен знать, кто следующая мишень.
И потому что, если мы не найдём его первыми — найдут нас.
А потом зачистят. Остальное — не по телефону.
Он выдохнул. Взглянул в окно.
Москва, как всегда, казалась вечно куда-то бегущей.
Но Гога знал: вечное — это то, за что платят смертью.
— Хорошо. Где встречаемся?
— У меня. Завтра. Без охраны.
— И что дальше?
— А дальше, Гога, поговорим…
Он приехал без охраны. Как просила.
Квартира Милы была неожиданно скромной. Светлой.
Мебель — старая, но дорогая. Французский абажур над низким столиком, кресло с вышивкой, от которой пахло нафталином и мимозой.
Всё напоминало то время, когда она была "при полковнике".
Только теперь — полковника не было, и власть перешла к ней.
Мила встретила его в шёлковом халате. Без косметики.
Только глаза — те же. Серые. Спокойные. Слишком спокойные.
— Заходи.
Он прошёл.
— Сними пальто…
— Ты изменилась.
— А ты — нет. Всё такой же. Хочешь кофе?
— Хочу правду.
Мила уселась напротив. Сквозь прозрачную чашку светился кофе.
— Тогда слушай. Мы оба знаем, что живыми из этой истории выходят только те, кто первым стреляет. Или уходит. У тебя есть шанс. У меня — почти нет.
— Зачем ты мне?
— Потому что ты всё ещё не предал. Ни себя, ни других. А это — редкость.
Он смотрел на неё долго. Потом встал и подошёл ближе.
Мила отступила ровно настолько, чтобы он почувствовал это телом.
— Не сейчас, — сказала она спокойно. — Мы не в том положении, чтобы путать личное с необходимым. И слишком мало времени прошло после Сергея.
В комнате стало прохладно. Он кивнул. Перед ним стояла не женщина — партнёр по операции. Равная. Опасная.
Мила открыла портсигар — старый, серебряный, с вмятиной на крышке. Щёлкнула встроенной зажигалкой. Прикурила. Дым лёгкой вуалью поплыл между ними.
— Наследство, — сказала она тихо.
— Чьё?
— Сергея. И не только его. Деньги, счета, связи. Архивы. То, за что люди не умирают сразу. Сначала они думают, что смогут договориться.
Он слушал.
— Наследство — это не деньги, Гога. Это список тех, кому мы мешаем.
Он почувствовал внутри едва слышный щелчок — как предохранитель, снятый заранее.
— И кому мы должны?
— Никому. Но за нами уже идут.
Она затушила сигарету, не докурив.
— Вопрос только в том, кто первым получит это наследство.
Он посмотрел на неё внимательно. И в эту секунду понял: если придётся выбирать между чувством и расчётом — он выберет расчёт.

ГЛАВА 10. БЕРЛИН

Гога понял: основное она ему передала. Остальное — детали, которые нельзя было обсуждать ни по телефону, ни в спешке. Он набросил пальто и вышел, не попрощавшись.
Уже дома, в темноте, он снова прокручивал разговор. Слишком близко подошёл. Мила удержала дистанцию — спокойно, без упрёка. И это задело сильнее любого отказа.
Он возвращался не к словам — к тишине между ними. К тому полушагу назад, который расставил всё по местам. В его жизни редко возникало что-то настоящее. И каждый раз это приходилось отодвигать.
В его мире чувства не запрещались. Они просто жили недолго — день, максимум два. Потом их приходилось гасить, как свет перед вылетом.
Ночь прошла без сна. Он лежал, не закрывая глаз, слушал город и думал не о ней — о списке. О «Технаре». О том, что если человек с копиями ещё жив, значит, кто-то уже вышел на его след.
В шесть тридцать утра он набрал Вайса.
— Купи два билета в Берлин. Срочно. Желательно сегодня днём.
— Что-то серьёзное? — спросил Толик.
— Уже началось. Объясню позже.
Он отключился первым.
Берлин встретил его сухим мартовским ветром и запахом металла. Слишком чисто, слишком ровно — после Москвы и Тбилиси город казался лабораторией, в которой никто не дышит без разрешения.
Он поселился в маленькой гостинице на Моцштрассе, в номере с тяжёлыми шторами и старым радиоприёмником, который шипел в углу, как дед после водки. Отсюда было удобно наблюдать. И скрываться.
Он снова вспомнил Милу — её взгляд, молчание, тот точный шаг назад… когда он подошёл. Он знал: если бы позволил себе увлечься — пропал бы.
Он не имел на это права. Не в его жизни, не в его мире. Он не строил дома. Он прокладывал маршруты побега.
Он не боялся умереть. Но боялся быть причиной чужой гибели.
Вайс прилетел через день. Достать билеты на один рейс ему не удалось. Привёз досье. Легенду. Связи.
«Технарь» засветился на окраине — в районе Кройцберга. В бывшем ангаре, переоборудованном под мастерскую.
— Он не просто носитель информации, — сказал Толик. — Он системщик. Он знает, как всё это выстроено. А ещё — как сломать.
Гога кивнул.
— Но убивать его сразу нельзя. Сначала — разговор. Нам нужна информация. И ты знаешь, насколько она важна.
Вайс посмотрел в сторону, потом снова на Гогу:
— Насколько важна?
— Настолько, что без неё мы слепы. Всё, что у него — маршруты, имена, схемы, — это ключ. Без него мы не найдём ни тех, кто выстраивал африканскую цепочку, ни тех, кто сейчас её страхует.
Он сделал паузу. Затем медленно, почти шёпотом:
— А потом... потом он станет лишним. Свидетель, который знает слишком много. Ты меня понял?
Толик не отвечал сразу. Только кивнул.
— Ты умеешь понимать между слов. С полковником вы это уже доказали.
— Ты имел в виду Марка... Впрочем, напомню тебе, что в его руках информации не меньше. Мила не просто его бережёт.
Гога вздрогнул. Вспомнил список и подчёркнутую фамилию: Марк Гоф.
— От него есть что-то? — спросил Гога.
— Вроде всё уладил. Камни отправлены... по назначению. Должен вернуться.
Толик усмехнулся, но в глазах было холодно.
— Понял. Без эмоций. До и после — разное.
— Именно. Действуем завтра утром.
Утро было серым и вязким. Тонкий дождь моросил над Кройцбергом, превращая улицы в бледные водяные вены.
Гога и Толик шли по противоположным сторонам дороги, как два случайных прохожих. Связь — только через наушники.
Ангар выглядел заброшенным: облупленные стены, глухие окна, ржавый навес. Но внутри горел свет. Тихий, тёплый, предательский.
— Камеры нет, — прошептал Вайс. — Но кто-то наблюдает. Чувствую.
— Ты всегда чувствовал правильно, — ответил Гога, натягивая перчатки. — Идём.
Дверь была не заперта. Один толчок — и она скрипнула, словно сама устала ждать.
Внутри пахло паяльником, жжёной пластмассой и чьими-то дешёвыми духами.
На столе — ноутбук, несколько схем, карта с отметками и пластиковая коробка, в которой что-то едва светилось под тряпкой.
— Не стрелять, — бросил Гога.
Из глубины ангара вышел человек. Невысокий, худой, в толстовке и очках. Лысеющий. С испуганными глазами, но с твёрдым подбородком. Он держал в руках флешку — как крест.
— Я знал, что вы придёте. — Голос не дрожал. — Я всё подготовил.
— Хорошо, — спокойно сказал Гога. — Тогда начнём с простого: что у тебя?
— Всё. От Конго до Брюсселя. Каналы, коды, имена. То, что убивает. И то, за что убивают.
— Показывай.
— А гарантия?
— Пока ты жив — ты гарантия.
Он на секунду колебался. Потом включил ноутбук.
На экране начали расползаться схемы.
Слишком подробные. Слишком живые, чтобы быть теорией.
Толик переглянулся с Гогой. Тот молча кивнул:
— Работаем.

ГЛАВА 11. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГОФА
Когда дверь за Технарём закрылась, в комнате стало непривычно тихо. Вайс проводил его взглядом и только потом спросил:
— Что с этим будем делать?
Гога не сразу ответил. Он стоял у стола, пальцами машинально переворачивая флешку, будто она могла что-то сказать, если её долго держать в руках.
— Он работает на троих, — продолжил Толик.
— Знаю, — наконец произнёс Гога. — Но если убрать его сейчас, они поймут, что мы близко. Пока он жив — им кажется, что всё ещё под контролем.
Технаря отпустили без шума. Без угроз, без лишних слов. Только долгий взгляд — такой, который не забывается. Технарь понял всё сам. И Гога был уверен: он передаст этот взгляд дальше — тем, на кого работает. Именно поэтому он пока останется жив.
Однако уже через час стало ясно — это не ловушка. Это сбой системы. Флешка оказалась фейком. Не грубым, не дилетантским — слишком аккуратным. Слишком выверенным.
Будто кто-то запустил тест и наблюдал, как они будут реагировать.
 Схемы, маршруты, фамилии — всё выглядело убедительно, слишком аккуратно, слишком правильно. Данные сходились, линии не рвались, логика не давала сбоев. И в этом была главная фальшь.
— Нас вели, — тихо сказал Вайс.
Гога кивнул. Он почувствовал это ещё в ангаре. Слишком чистый свет, слишком спокойный разговор, слишком лёгкая добыча. Их пустили внутрь — чтобы посмотреть, как они будут двигаться.
К вечеру позвонил Марк.
Голос его звучал так, будто речь шла о деловой встрече, а не о том, что могло изменить расстановку сил.
— Я в Берлине.
Гога замолчал на секунду. Берлин начинал складываться в узел.
— Приезжай в отель. Мы тебя ждём.
Марк появился быстро, без охраны, будто демонстрируя доверие. Он снял пальто и положил на стол тонкий серый конверт. Внутри оказались не документы — фотографии, скриншоты, фрагменты видеозаписей из Анклава.
— Это не лаборатория, — спокойно сказал он. — Это архив.
Слово прозвучало тяжелее, чем следовало.
Оказалось, что через сеть стартапов и фиктивных инвестиций туда стекались разработки — беспилотные системы, нейросети, алгоритмы прогнозирования кризисов. Формально — частные инициативы. Фактически — совместный интерес нескольких разведок. И двойное финансирование из Конго.
— Реальные флешки у меня, — добавил Марк. — Мила знает, что компьютер унёс я.
Гога слушал молча. Берлин за окном отражался в стекле, и город казался спокойным, почти безучастным. Но в его голове начинала выстраиваться новая карта.
— Почему ты говоришь это сейчас?
— Потому что ты для меня — не просто партнёр. И потому что дальше будет хуже.
Марк говорил без драматизма, будто обсуждал смену маршрута.
— Флешки в Швейцарии. Недалеко от Люцерна. Закрытая зона. Туда не идут с оружием. Туда идут либо свои, либо те, кого ведут на убой.
Комната стала тесной.
— У меня есть разовый проход, — сказал Марк. — Могу провести двоих.
Гога повернулся к нему.
— А Мила?
Марк выдержал паузу.
— Мне кажется, она играет на другой стороне.
Слова упали спокойно. Почти буднично.
И именно это насторожило больше всего.
Внутри у Гоги не было взрыва. Не было ярости. Только тихое смещение опоры — будто земля под ногами стала мягче.
И он понял: игра идёт не по одной линии. И Берлин — лишь промежуточная станция.
Оставаться здесь дольше становилось опасно.


ГЛАВА 12. ВОЗДУХ ИЗМЕНЕНИЙ

   Гога уехал на рассвете.
Берлин провожал его серым небом, глухим ветром и редкими каплями дождя — будто город не хотел помнить, что здесь был кто-то вроде него. Человек, который пришёл — и ничего не взял.
Он возвращался в Москву как человек без новостей, только с догадками. Но он знал: всё настоящее прячется в догадках.
В самолёте он не спал. Читал одну и ту же строку из рапорта Марка:
«...Данные, переданные Технарём, не соответствуют архивам. Совпадение — менее 11%.»
Липа. Чистая. Но сделанная с умом. Настолько убедительная, чтобы в неё поверили те, кто хотел верить.
— Он держал нас за фраеров, — прошептал Гога себе под нос.
Он подошёл к иллюминатору. Под ним стелился густой туман. Под туманом — границы.
И он знал: настоящая граница теперь пролегает не между странами, а между ним и теми, кто когда-то был рядом.
Если всё правда… Если флешки действительно у Марка… Если Мила знает больше, чем говорит… значит, предстоит выбор. Без дороги назад.
В Москве его никто не встречал.
— Где Важа? — спросил он, шофёра, не снимая пальто. Напряжение не отпускало. И это значило одно: что-то меняется.
С начала двухтысячных воздух снова начал сгущаться. Не как раньше — откровенно, по-бандитски. А по-другому. Тише. Холоднее. Жёстче. Беспредел сменился переделом. Но теперь — в костюмах, через акты, печати, подписи. Другие люди. Те же методы.
Мила вела себя странно. Слишком мягко. Слишком звонко. В её голосе появилась новая нота — будто добавили мёда в яд.
Она решила: Гога — ключ. Звено к тем самым флешкам, которые унёс Марк. И теперь ей нужно было не просто его убедить — завоевать. Марку в этой игре нет места.
В ход пошли все проверенные женские уловки: взгляд с поволокой, бархатная пауза, шелест голоса. То, что раньше срабатывало безотказно.
Но Гога больше не был прежним. Холод. Почти лёд. Он смотрел сквозь неё. Не слушал — считывал. Это злило её куда сильнее, чем прямой отказ. Она не понимала, что в нём сломалось.
Он не знал, что её уже обсуждают в других кабинетах. Что кто-то получил команду на наблюдение. Что в ней начали сомневаться те, кто ещё недавно называл её «своей». Слишком много времени она тратила на соблазн, а им нужен был результат.
Мила нервничала. Искала выход.
Ночной звонок разбудил Марка. Женский голос. Незнакомый. Уверенный.
— Кто вы?
— Мне нужно встретиться. Срочно. Разговор — не для телефона. Могу подъехать?
— Сейчас? Уже час ночи... Может, утром?
— Нет. Это неотложно.
Гога ждал весь день звонка от Марка. Телефон молчал.
Что-то было не так. Он чувствовал это кожей. Марк бы не молчал. Не после того разговора. Не после того, как показал всё и даже больше.
Если бы хотел предать — не стал бы раскрывать адрес флешек. Значит, не предал. Значит, беда.
Он набрал Важу.
— Срочно на Тверскую.
— Гоф?
— Да. Телефон не отвечает.
Через час зазвонил мобильный. Голос был хриплый, взволнованный.
— Гога... Плохие новости. Марк... убит.
Телефон полетел в стену. Разбился, как всё внутри.
Гога выл. Не по-человечески — зверем. Это была не просто утрата. Это был конец веры.
— Как?.. Где не подстраховали?.. Почему?!
Он метался по комнате. Марк — единственный, кто знал всё. Кто доверял. Кто рисковал.
Звонить Вайсу?.. Толик — в Америке. Уже неделю. Он не переживёт. Он не простит.
Что теперь? Как дальше жить?

ГЛАВА 13. "МЕСТЬ"

Толик был на встрече с бизнесменом в Вашингтоне. Важной. Решающей.
Телефон вибрировал, но номер не определялся. Он не мог позволить себе отвлечься.
Встреча завершилась успешно. Сделка на 150 миллионов — согласована. Рукопожатие, обтекаемые фразы, сияние цифр в голове. Вайс чувствовал, как возвращается вкус победы.
Он спускался к лифту — всё ещё в деловом трансе — когда телефон зазвонил снова. Тот же номер. Неизвестный. Он нажал «ответить».
— Я по поручению Георгия Валерьяновича Цинцадзе.
— Почему он сам не звонит?
— Не может.
— Что случилось?
— Мне больно вам сообщить… ваш близкий друг, Марк Гоф… он убит.
Вайс закурил. Пальцы дрожали, в горле стоял ком.
Как? Кто?.. Почему он не улетел тогда в Израиль?
Толик не мог прийти в себя. Мысли путались, накатывали волнами, разбиваясь о внутреннюю пустоту. Ему нужно было срочно выпить.
Он вырулил на ближайшее шоссе и свернул к первому попавшемуся ресторану. В баре было почти пусто. Телевизор над стойкой негромко бубнил что-то про фондовый рынок. Толик подошёл и устало сказал:
— Пол-литра водки.
Барменша подняла брови:
— На двоих?
— Один. И стакан дай. Стеклянный.
Она молча поставила бутылку и тяжёлый стакан. Он налил и опрокинул, как воду. Без тоста, без закуски, без слов. Горло обожгло, но не отпустило. Он забрал бутылку, кивнул и пошёл к машине.
На стоянке открыл дверь, сел, резко открутил крышку и сделал ещё несколько глотков — прямо из горлышка. Слёз не было. Был только волчий вой внутри. Глухой, невыносимый. Всё сжималось, дрожало — как в момент, когда по тебе проходит пуля, но ты ещё не понимаешь, где.
Перед глазами — израильская школа. Спецназовская полоса препятствий. Общие девочки. Как они бегали с рюкзаками в шесть утра, как спорили по ночам о будущем, как делили сигарету на крыше казармы. Гоф был частью его жизни. Часть — которую теперь вырвали, не спросив.
Он пил молча. Боль не отпускала. Только усиливалась. Марк мёртв. А тот, кто за этим стоит, всё ещё жив.
Он сидел в машине, уткнувшись лбом в руль. Бутылка валялась на пассажирском сиденье, расплескав на обивку крепкий запах водки. Телефон молчал. Да и что теперь мог сказать Гога? Тут слов не было. Ни на одном языке.
Толик смотрел в лобовое стекло, но видел Турцию — знойный день, где они вместе отбивались от местных бандитов. Конго — где всё висело на волоске, и Марк стоял между ним и стволом, как живая стена.
"Он был моим телохранителем. Моей спиной. Моей тенью, когда я сам не понимал, куда иду… Он был умнее меня. Хитрее. Глубже. И всё равно — ушёл первым… Как?"
Он не верил. Разум отказывался принимать. Кто-то знал, что Марк нужен ему больше, чем деньги, сделки и спокойствие, которое покупается миллионами. А теперь — пустота. Только бутылка. И пульс в висках.
Он снова налил. Выпил уже медленнее. Глоток — как память.
Гоф был рядом всегда. А теперь — только внутри.
Толик понимал: молчать нельзя. Он должен вернуться. Узнать. Добраться до тех, кто решил, что может просто вычеркнуть Марка из уравнения.
И тогда в нём появилось то, чего не было много лет — чувство, которое невозможно было заглушить ни спиртом, ни переговорами.

ГЛАВА 14."СНОВА МОСКВА"

Толик прилетел в Москву под утро. Морозный воздух ударил в лицо, как пощёчина — он будто возвращал его к реальности, к боли, к цели. Сразу по прилёту он не стал заезжать ни домой, ни в гостиницу. Прямо из аэропорта — к Гоге.
Гога ждал. Он не спал всю ночь. На столе стыл кофе, пепельница была переполнена. Он не просто ждал — он считал минуты. С тех пор как услышал голос Вайса в трубке, он понял: этот человек теперь другой. Более опасный. Более холодный. Ближе к себе самому.
Толик вошёл, не поздоровавшись. Сел. Достал сигарету. Молчал.
— Кто? — только и спросил он.
— Думаю, не она. Но по её наводке. Возможно, хотели только запугать. Или что-то пошло не так.
— Что мы знаем точно?
— Марк не успел никому больше рассказать о флешках. Только мне.  Если бы они знали, что он передал, убрали бы и меня. Но пока я жив — у нас есть шанс.
Толик выдохнул дым, посмотрел в окно.
— Я хочу им дышать в затылок. Слышать, как у них в горле пересыхает. Хочу, чтобы каждое их утро начиналось со страха.
Гога кивнул.
— Тогда начнём с Милы. Слишком много совпадений. Слишком много нежности. Она играет, и плохо.
— А Технарь?
— Исчез. Его не было ни в Берлине, ни в Цюрихе.  Сбежал. Можем только догадываться — его либо вывели, либо убрали.
Толик встал.
— У нас нет времени. Я скину тебе список. Мне нужно три дня. Всё остальное — на тебе. Мы больше не ждём. Мы идём.
Вайс  посмотрел на Гогу пристально:
— Мне нужен его телефон. Кто ему звонил последний?
— Телефона нет... Мы его искали тщательно.
Толик нахмурился.
— Так не бывает. Даже если забрали, должен остаться след — вышка, лог, сигнал. Кто-то очень старался его вычистить.
Гога кивнул:
— Слишком чисто. Похоже на работу своих. Или тех, кто прикрывает своих. Мы подключим одного парня в Минцифры. Тихо, без шума. Возможно, ещё что-то осталось в архиве у провайдера.
Вайс не ответил. Он уже что-то просчитывал. Внутри.
Гога  понял: теперь всё будет иначе.
Игра началась по другим правилам. На их поле.
Без иллюзий. Без отступлений.

ГЛАВА 15. ИЗРАИЛЬ

— Я завтра вылетаю в Израиль. Хоронить будем в Ашдоде. Гога, ты нужен здесь.
Гога кивнул и закурил. В последнее время он курил слишком много. И пил больше обычного. Не потому что хотел — потому что иначе никак. Неизвестность и самобичевание точили его изнутри. Он не мог себе простить смерть Марка.
Тот был нужен ему. Сейчас — особенно. В минуты тумана и боли.
Своим острым умом, ясным взглядом, прямой спиной. Его застали врасплох… Иначе всё закончилось бы иначе.
— Положи за меня букет… — сказал Гога, поднимаясь.
— Положу камень. У нас не принято с цветами.
Гога промолчал. Они больше не прощались.
Израиль встретил Вайса жарой — тяжёлой, как мокрое одеяло. Слепящее солнце, влажный воздух, не дающий дышать. В машине кондиционер работал на максимум, но в лицо всё равно било горячее дыхание из окна.
В Ашдоде стояла жуткая духота — море не спасало, а будто распаривало кожу изнутри.
Асфальт плавился, пальмы стояли, как уставшие сторожа, а город — пёстрый, бетонный, шумный — казался одновременно и родным, и чужим.
Он вернулся домой.
В дом, где не всегда тепло. Иногда — душно. Иногда — больно. Но это его дом. Его страна. Со всеми её сложностями.
Ощущение дома, из которого вырвали часть его самого, не отпускало. Он не спал несколько суток. Перед глазами стояли голубые глаза Марка и его светлая улыбка с ямочкой на правой щеке…
Похоронили Марка в Нир-Галим, недалеко от Бней-Даром.
Всё было просто. Камень. Пыль. И воздух, в котором висело: невозможно.
Толик не помнил, чтобы когда-либо плакал так. Слёзы текли по лицу — без стыда, без удивления. Только горечь.
Рядом стоял младший брат Марка — Цвика. Он выглядел старше своих лет.
— Скажи мне правду… — прошептал он. — Отец в больнице с инфарктом. Мама почти не ест. Я не знаю, как они это переживут.
Толик протянул карточку.
— Запиши код. Здесь деньги. На первое время.
— Нам не нужно, — покачал головой Цви. — Я продал стартап месяц назад. Мы купили дом в Кфар-Шмарьягу. Ждали Марка. Он должен был переехать.
— Знаю. Он не смог тогда вылететь. Берлин. Срочно.
— Что случилось там?
— Я не могу говорить. Мне самому не всё ясно. — Голос Вайса стал глухим, как в туннеле. — Прости. Пока.
В аэропорту его ждал Нукзар — один из старых людей Гоги.
— Отныне вы под охраной. Никаких визитов. Никаких звонков.
Толик лишь нахмурился и кивнул. Он чувствовал: нити затягиваются.
Апрельская Москва встретила его дождём.
Холодным. С ветром — таким, который не обходит, а проходит насквозь. После ашдодской жары воздух казался почти стеклянным. Он не обволакивал — он отталкивал.
Толик вышел из машины раньше, чем нужно. Не стал открывать зонт.
Подставил лицо дождю.
Капли были тяжёлыми, ледяными. Они стекали по щекам, по подбородку — и невозможно было понять, что от неба, а что от него.
Он протянул ладонь.
Дождь ложился в неё, собирался в дрожащую лужицу — и уходил между пальцами.
В Ашдоде воздух жёг кожу. Здесь вода её отнимала.
Там солнце било в глаза без пощады. Здесь небо смотрело исподлобья — низкое, серое, не обещающее ничего.
Ветер трепал полы пальто, холод забирался под воротник, но Толик не двигался. Ему нужно было это — остудить жар кладбищенской пыли, тяжёлый запах земли Нир-Галим, липкий воздух Ашдода.
Дождь не смывал.
Он только делал всё тяжелее.
Редкие машины шуршали по воде. Апрель стоял голым — без листвы, только набухшие почки, как обещание, которому пока не веришь.
Толик сжал ладонь. Вода вытекла.
Он вдруг понял: в этом городе нельзя плакать открыто.
Здесь всё должно быть под контролем. Даже боль.
Он поднял воротник и пошёл к дому, где его ждал Гога.
Гога сидел в полутёмном кабинете. Торшер отсвечивал поседевшие виски. Он выглядел старше. Суровее. Но крепче.
— Всё прошло нормально?
Толик кивнул. Молча. Потом сел. Закурил.
— Я так и не привык звать тебя Натаном, — сказал Гога. — Мне «Толь» привычнее. Или Толик.
— Можешь хоть горшком, — бросил Вайс. — Только на голову не надевай. Мне сейчас не до шуток.
— Есть новости от Минцифры?
— Ничего. Тишина.
— Тогда слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты организовал встречу с Милой. Мы знакомы формально. А Марк… он её знал. Хорошо знал.
Гога поднял глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Они были любовниками. Она была связной — полковника, генерала и ещё одного… фигуранта. Имени я не знаю. Но она не просто любовница. Она игрок. Холодная. Сильная. Её нужно заманить. Аккуратно. Она тебя выделяет. Это видно. Используй это.
Гога замолчал.
— Мила и Марк?.. Ты уверен?
— Абсолютно. Я в сердцах даже говорил Марку, что она — Екатерина Вторая. Слишком много фаворитов для одной женщины.
Тишина повисла над ними куполом. Никто не торопился её нарушить. Они оба знали: игра изменилась. Ставки — выше. Смерть Марка только начала цепную реакцию.

ГЛАВА 16. ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

Гога долго сидел у окна, глядя на мокрый двор. Москва после дождя всегда казалась ему обнажённой — как будто с неё смывали краску, оставляя только бетон и отражения фонарей в лужах. В стекле темнел его силуэт — чуть сгорбленный, постаревший за последние дни. Он думал над словами Вайса. Это была не просто просьба друга — это была попытка ухватиться за нитку, пока она окончательно не перегорела.
Он пытался связаться с Милой. Сначала осторожно, по привычке, потом прямее, настойчивее. Телефон молчал не просто без ответа — молчал намеренно, глухо, словно номер больше не существовал. Она исчезла. И это не укладывалось в привычную картину. Если она ни при чём — зачем исчезать? Мила всегда шла вперёд, умела держать лицо, ухмыляться, переворачивать разговор, строить видимость контроля. Исчезновение было не в её стиле. Если она ушла — значит, её увели. Если её прячут — значит, она знает больше, чем должна. А если знает — значит, у неё ключ.
Гога закурил. Дым поднимался под потолок тяжёлым слоем, комната становилась теснее. Неизвестность давила на грудь вязко, почти физически. Он налил себе виски, поднёс стакан к губам — и в этот момент раздался звонок. Номер незнакомый, голос ровный, без интонаций.
— Вы Георгий Валерьянович?
— Да.
— У нас готов отчёт. Архив связи. Только в руки. По телефону — ничего.
Связь оборвалась.
Через полтора часа серая папка лежала на столе. Плотная, без надписей — такие не носят, их приносят. Он открыл её не сразу. Сначала сигарета. Потом ещё одна. Он пролистал бегло, затем медленнее, потом совсем медленно, вчитываясь в строки, будто надеялся увидеть там опровержение. Последний звонок на номер Марка — от неё. Пять минут разговора. За пятнадцать минут до смерти.
В комнате будто похолодело. Это уже не версия и не догадка — это факт. Она была последней.
Гога сидел неподвижно, в дыму и тишине. Внутри не было ярости — только холод. Как сказать Вайсу? Он не выдержит, сорвётся. А сейчас нельзя. Им нужны холодные головы, не месть, а работа. Он достал старую сим-карту, вставил её в неактивный смартфон, вошёл в резервный аккаунт.
— Кларисса, ты занята?
— Для тебя — никогда.
— Нужен спектакль. Онлайн.
— Драма или триллер?
— Наживка.
Он отправил текст без лишних слов: «Ты думаешь, всё исчезло. Но у Марка остались копии. Он не был дураком. У тебя есть 48 часов. Потом поздно. Это не угроза. Это информация». И в конце — коротко, как пощёчина: «Мила, ты же знаешь — он не прощал предательства».
Кларисса записала ролик в парике и очках, с нейтральным лицом на фоне серой стены. Видео залили на временный канал. Ссылку Гога отправил по старому маршруту — через тех, кто мог быть под наблюдением. Он знал: если она жива, она увидит.
На следующий день пришёл сигнал. Открыто. IP — Лимассол. Сначала минута просмотра, затем пауза, затем ещё раз. И скачали. В комментарии — одно слово: «Кто снял?»
Гога замер. Это была она. Без лишних знаков, без эмоций — только суть.
Утром в почте появилось письмо. Без подписи. Без имени. Тема: «Старый номер больше не актуален». В тексте — всего одна фраза: «Если ты хочешь знать, почему он умер — назначь встречу в месте, где нас никто не знал».
Он перечитал дважды. Не «убили» — «умер». Тон её — холодный, сдержанный. Но сквозь строчку чувствовалась трещина, почти ощутимый запах паники.
Она знала. И готова была говорить — не из раскаяния, а из расчёта. Время начинало работать против неё. А может — уже против всех.


ГЛАВА 17. ЛОВУШКА

Толик не знал. Он чувствовал.
С самого начала, с того звонка из Вашингтона, он чувствовал нутром: Мила не просто исчезла. Она не боялась — она играла.
А когда телефон молчал, а отчёты шли кругами, он понял — не просто играла, а руководила.
И когда Гога появился  — с серой папкой в руках, молчаливый, сжатый — Толик всё понял. Просто ждал, когда это превратится в слова.
— Это она? — спросил он.
Гога кивнул.
— Последний звонок. За пятнадцать минут до.
Толик отвернулся, на секунду закрыл глаза.
Это было не потрясение — это была ясность.
Когда внутреннее знание вдруг приобретает плоть. Бумагу. Факт.
Он закурил. Медленно. Смотрел в пол. Потом — в глаза Гоге.
— Ты хочешь идти туда один?
— Я должен. Это риск. И...
— Нет, Гога.
Это моя работа. Это мой друг. Единственный. С детства.
Он был мне ближе, чем брат. Его убили. Холодно. Расчётливо.
Я не смогу жить, если не доведу это до конца.
В его голосе не было пафоса. Только сталь.
— У меня нет права на жизнь — без Марка.
Гога смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Вместе.
Место встречи Мила выбрала точно.
Старое кафе. Пустое, с выцветшей вывеской и облупленным фасадом.
Когда-то здесь они пили  кофе и смеялись. Теперь — только пыль, эхо и сквозняк.
Мила сидела внутри. За столиком. В темных очках.
Она была не одна.
Двое — в зале. Один — на крыше. Двое — на подходах.
Пятеро. Вайс быстро сориентировался.
Работали чётко, без суеты.
Гога — не был их  целью. Гога  был — носитель.
Они знали  прекрасно — флешки у него. Или, по крайней мере, он знает, где они.
Только ему Марк мог доверить самое важное.
Материал был слишком серьёзным. Не компромат — структура.
Цепочка, имена, география. Всё, что могло изменить правила, всё, за чем стояли огромные деньги.
Гогу должны были взять живым.
Остальные — балласт. Их можно было убрать. Демонстративно, для его устрашения.
О, боже, как же они просчитались...
Израильский спецназ, собранный из тех, кто прошёл Конго,
не играет  никогда по чужим сценариям.
Выстрелы были короткими. Работали бесшумно, точно.
Через несколько минут всё закончилось.
Пять тел лежали на асфальте пластом.
Среди них —  была она. Мила.
На плече — тёмное пятно. Лицо — не испуганное, скорее удивлённое.
Рядом — рассыпавшаяся сумка. Телефон. Флешка. Помада.
И волосы. Те самые. Густые, тяжёлые, раскинулись по асфальту, как опознавательный знак прошлого, которое не вернётся.
Гога подошёл. Посмотрел. Молча. Без радости. Без злобы.
Он знал: она не должна была  его убивать. Он ей нужен был живым. Только — живым.
Потому что знала, что у него  есть то, за что платят не только  деньгами, но и  кровью.
Он наклонился. Поднял флешку. Сжал в ладони.
— Побеждает не просто сила, — тихо сказал он.
— Побеждает ум.
Он выпрямился. Смотрел в пустоту, где ещё недавно стояли те, кто думал, что держит игру.
— В этой партии  был поставлен шах.
Мат — впереди.

ГЛАВА 18. ПРАВО НА ЖИЗНЬ

После операции они не разошлись сразу.
Вайс стоял у машины, курил и смотрел в сторону, будто там, за пустым перекрёстком, всё ещё продолжалось то, что уже закончилось. Пальцы держали сигарету ровно, но пепел осыпался сам, не дожидаясь движения.
— Всё? — спросил он, не оборачиваясь.
— Всё, — ответил Гога.
Пауза повисла между ними, тяжёлая и плотная.
— Она поняла, — тихо сказал Вайс.
Гога кивнул. Он тоже видел тот взгляд — не страх, а осознание. Мгновение, в котором человек понимает, что просчитался.
— Мы сделали правильно, — добавил Вайс. В голосе не было уверенности. Была необходимость.
Гога посмотрел на него внимательно. Два дня назад Вайс потерял друга. Сегодня — ещё одну точку опоры. У каждого свои счёты, но итог один.
— Ты поезжай, — сказал Вайс. — Мне нужно… побыть.
Они разъехались без рукопожатий. Без формальностей. Слова уже ничего не меняли.
Гога вёл машину быстро. Светофоры вспыхивали перед лобовым стеклом, машины сигналили, кто-то резко подрезал, но он почти не реагировал. На улицах уже стояла густая зелень. Дворы пахли пылью и молодой листвой, где-то открывали летние веранды. Город входил в тёплый сезон, жил, шумел, расправлял плечи.
А ему казалось, что вокруг зима.
Не календарная — внутренняя. Та, что наступает внезапно и не спрашивает разрешения.
Он спешил не домой. Он спешил смыть с себя всё. Кровь. Пыль. Взгляд. Память. Казалось, что это прилипло к коже, к ладоням, к воротнику рубашки, к дыханию.
Он вошёл в квартиру и сразу направился в ванную. Закрыл дверь. Открыл кран. Вода ударила в раковину глухо, раздражённо.
Он вымыл руки. Медленно. Потом — снова. И ещё раз.
Тёр их так, будто смывал не кровь — грязь. Что-то вязкое, липкое, как бессилие. Смотрел, как вода уходит в слив, и думал о том, как легко исчезает всё, что ещё минуту назад было живым.
Два дня от Вайса не было ни слова. Он не исчез физически — он замкнулся. Сел и пил. Тихо, без звонков, без всплесков. Будто пытался утопить в спирте лицо Марка. Но тонул сам.
Гога не вмешивался. Он знал: боль нельзя вытаскивать раньше времени. Она должна перегореть, иначе сгорит всё вокруг.
В голове у него шли кадры — как старое чёрно-белое кино без звука. Марк спорит до хрипоты. Марк смеётся в Стамбуле. Марк стоит рядом, когда Гоге было хуже всего. Тень, которая не просила света, но всегда была рядом.
Он поднял голову. Зеркало запотело, и отражение проступало сквозь мутную плёнку — постаревшее, уставшее, чужое.
— Право на жизнь… — произнёс он вполголоса.
А у меня оно есть?
У Марка было. И что?
Кто вообще считает чужое право чем-то обязательным?
Жизнь — борьба. Без семьи. Без детей. Деньги — да, большие. Но кому они нужны? Они не обнимают. Не говорят «жди». Не возвращают мёртвых.
Он сел на край ванной. Вода продолжала течь.
За окном город жил своей весной — шумной, пахнущей листвой и теплом. Внутри него стояла зима.
— Жизнь — это квест… — однажды сказал Марк.
Иногда без подсказок. Без финала. Без победителя.
Гога медленно кивнул самому себе.
— Ты был прав.
Он закрыл кран. Тишина показалась громче выстрелов.
— Пусть земля тебе будет пухом.
И только теперь понял: смыть можно кровь.
Но не память.


ГЛАВА 19. ФЛЕШКА


Гога с трудом отходил от потрясений. Дни тянулись без цвета, без вкуса, всё казалось замедленным, как под водой. Он ел по инерции, спал рывками, разговаривал только в уме. Толик не появлялся. Исчез. Растворился. Не физически — внутренне.

И вдруг — вспышка. Он вспомнил о флешке. Мила. Он поднялся, открыл шкаф, достал куртку. Порывшись в кармане, нащупал металл. Маленький. Холодный. Точный.

Он закурил. Щёлкнул ноутбук. Вставил флешку. В комнате будто стало тише. Экран вспыхнул. Появилась папка — без имени, без даты, только значок: перечёркнутый треугольник. Клик. Открылся архив. Номера. Без названий. Без объяснений. Он выбрал первый файл.

Видео. Зернистое. Ночь. Камера с плеча. Мужчина в форме. Говорит по-английски, вперемешку с французским: «…груз идёт через Рванду… cobalt…». Голоса. Шум. Детские крики.

Второй файл — таблицы. Потоки сырья, деньги, оффшоры. Южная Африка — Дубай — Швейцария. Фамилии. Некоторые — знакомые. До дрожи.

Третий файл — фотография. Марк. Смотрит в камеру. Усталый. За ним карта, на ней отмечены точки. В руке — флешка. Та самая. Надпись от руки:
«Если ты это читаешь — значит, меня больше нет.»

Гога закрыл глаза. Выдохнул. Это было не просто досье. Это была бомба. Невидимая. Тихая. Глобальная.

Он поднял трубку. Набрал номер.
— Толик. Срочно. Здесь всё на английском. Ты мне нужен.
— Где ты?
— Дома. Это не компромат. Это — система. Международная. Приходи. Один.

Толик появился ровно через час. Трезвый. В чёрной футболке. С тем самым выражением лица, которое появляется, когда умирает последний выбор.

— Жив? — спросил он.
— Пока, — коротко ответил Гога и кивнул на ноутбук.

Они сидели рядом. Молча. Переключали файлы. Читали. Слушали. Не перебивали друг друга.

Документы. Голоса. Счета. Договорённости с высокими подписями. Имена, которые не должны были встречаться в одном списке. Видео с эмблемами ООН, грузами под прикрытием гуманитарных миссий, дети в кадре, охрана, кобальт, золото, контракты на миллиарды. Всё это — не просто грязь. Это — скелет, вокруг которого вращались правительства.

— Вот это, — Толик остановил запись, — это уже не бизнес. Это преступление. Государственное. Если это всплывёт — рухнут целые страны.

— Марк это знал, — тихо сказал Гога, глядя на экран. — Потому доверил это только мне.
— А теперь ты в списке, — проговорил Вайс.
— Я в самом центре.

Они переглянулись. Больше не было "потом". Было только — "сейчас".

Щёлк. Новый файл. Подпись: «2008 / архив / операция G»

Изображение дрожало. Грузинские горы. Снег. Старый ангар. Внутри — ряды мелких беспилотников.

— Это что? — спросил Толик.
— Это первые «Гермесы». Израильские. Переданные Грузии. Тайно.

Голос Гоги стал суше, ниже.

— Когда Россия вторглась в 2008-м, они шли за всей Грузией. Абхазия, Осетия — это только предлог. План был — взять всю страну. За три дня. Мы знали: без глаз в небе они не выстоят. И мы дали им глаза. Через третьих, через четвёртых, но успели.

Толик молчал. Впервые слышал это с таким холодом.

— Я сопровождал доставку. Это был мой вход в игру. После этого Марк сказал: «Теперь ты один из нас».

Он переключил на следующее. Корабли. Тёмное море. Цифры координат.
Подпись: “USS Nuclear presence / Black Sea / restricted footage”

— Американцы? — тихо спросил Толик.
— Да. Атомный ледокол. По слухам — с ЯВО. Никто не подтвердил, но все знали: он там. Не для войны. Для баланса. Чтобы Москва не пошла до Тбилиси. Чтобы напомнить: вы ближе к Стамбулу, чем вам кажется.

Гога закурил. Медленно.
— Всё связано, Толик. Всё. Мы думали, что пешки. А теперь видим: у некоторых пешек — слишком долгая память.

Толик вытер лоб.
— У нас есть ровно одна попытка сыграть в эту игру по своим правилам.

ГЛАВА 20. ПЕРЕСЕЧЕНИЕ

Гога смотрел в окно. Ветер гнал пыль по московским улицам, будто выметал старые следы.
В архиве Марка лежал короткий файл — без объяснений, без комментариев:
«Иерусалим. Связь через старый канал. Люди проверены. Не доверяй никому вне списка. Список прилагаю.»
Этого было достаточно.
Гога заказал билет на вечерний рейс в Тель-Авив. Без багажа. Только ручная кладь и флешка, спрятанная глубже обычного.
Москва в конце августа жила тяжёлой, выцветшей жарой. Листья на деревьях уже темнели по краям, в воздухе стояла пыль, смешанная с запахом нагретого асфальта. Лето ещё держалось, но в нём чувствовалась усталость — как у города, который не хочет признавать приближение осени.
Он ехал в аэропорт молча. Машины тянулись по проспекту, люди спешили по своим делам. Всё выглядело обыденно — и от этого почти нереально.
Самолёт взлетел на закате. Москва уходила под крыло серо-золотым полотном, растворяясь в темнеющем небе. Через несколько часов он вышел из самолёта в жаркую израильскую ночь. Хамсин не отступил — даже после полуночи воздух был плотным, сухим, с лёгким привкусом песка.
Дорога в Иерусалим проходила сквозь тёмные холмы. Свет фар выхватывал выжженную траву и камень. Город возник внезапно — огнями на возвышенности, строгим силуэтом, словно возникшим из самой тьмы.
У King David он задержался на секунду у входа. Здание стояло спокойно, уверенно, будто давно привыкло к чужим секретам. Эти стены помнили переговоры, о которых не писали в протоколах.
В холле было прохладно — не по-настоящему, а дисциплинированно. Гога зарегистрировался под своим именем. Иногда открытость — лучшая маскировка.
В номере он вышел на балкон. Ночь над Иерусалимом была тёплой, но дышать можно было легче, чем в аэропорту. В этом городе даже в страшную августовскую жару к утру появляется возможность вдохнуть глубже. Ветер спускается с холмов, и камень начинает медленно отдавать накопленный жар.
Утром хамсин показал себя полностью. Солнце стало белым и жёстким, небо — мутным от пыли. Камень ослеплял. Иерусалим днём не принимал мягко — он проверял.
Сообщение пришло ближе к полудню через старый защищённый канал:
«Завтра. 18:00. King David. Холл. Без сопровождения.»
В кулуарных недомолвках в Москве шептались о запуске новой израильской оборонительной системы — «Железный купол». До 2011-го это казалось фантастикой, достойной триллеров. Теперь — очевидная реальность. Защита. Уверенность. Технология, меняющая само понятие страха.
Он летел в Израиль с надеждой. Это была важная поездка.
Официально — чтобы договориться о поставке старого оборудования, которое неожиданно стало актуальным на фоне новых военных угроз.
На самом деле — цель была глубже. Ему нужно было ответить на один вопрос:
Как придумали систему, которая сбивает ракеты на подлёте и превращает их в кладбища?
«Железный купол» звучал как миф, но работал как чудо.
Если бы у Грузии в 2008-м было нечто подобное — страна не лежала бы надломленной в обломках.
  Вечером он спустился в холл гостиницы King David — места, где стены помнили больше, чем дипломаты. Он заказал крепкий кофе и сел в кожаное кресло у окна, скрестив ноги.
На мгновение Гога закрыл глаза. Вспомнил Марину. Почему? Он не знал.
До недавних событий он думал, что ещё можно успеть. Что многое осталось недосказанным.
Но теперь — время треснуло. И путь назад был отрезан.
Он видел её всего дважды.
Но в переломные моменты вспоминал почему-то её.
Может, потому что с ней ничего не успело испортиться. Осталось только — «могло бы».
Гога открыл телефон, нашёл номер. Подумал — и нажал.
— Марина? Как дела?
— Простите, кто говорит?.. — в голосе была пауза, затем тонкий смешок. — Оу, Гога... мой пропавший Гога!
— Я в Израиле, — сказал он спокойно. — Звоню из святого Иерусалима.
— Вот это новости! Слушай... Положи за меня записку в Стену Плача.
— Могу. А что написать?
— Напиши, что хочу с тобой встретиться. Без звонков. Ха-ха...
— Тогда, может, встретимся и без стены? — усмехнулся он.
— А ты не мелочишься, Георгий Валерьянович...
— Я могу тебя удивить.
— Тогда удиви. Завтра — у фонтана, в восемь. Без протокола и галстуков.
— Завтра не смогу. Буду в Москве в пятницу. Обещаю быть безоружным.
Он отключился и долго смотрел на экран. В холле звучала тихая ария из Вивальди.
У Гоги было ощущение, будто в этом мире, полном грязи, пыли и денег, ещё можно было поговорить не о схеме, а о себе, о чём-то совсем другом.
Он улыбнулся — и тут же эта улыбка растаяла. Внутри жила тень. Она не спрашивала разрешения. Она просто была.
Разговор был лёгким. Почти нормальным. И от этого странным. Он поймал себя на мысли, что говорит слишком спокойно — как будто играет роль человека, у которого нет никаких забот.
Когда звонок закончился, облегчения не было. Была лишь дистанция. Он так и не понял для чего звонил...
Гога поднялся в номер. Его не оставляло чувство, что за ним следят. Это нисколько не удивляло. Судя по контингенту, вся гостиница была нашинкована скрытыми камерами и прослушкой. Ему было совершенно всё равно. В номер он приходил только помыться и спать.
Внутренний звонок его озадачил.
— Кто бы это мог быть... — пробормотал он.
— Вас ждут в холле. Спуститесь, пожалуйста.
Гога поправил галстук, осмотрелся. Подошёл к рецепшн.
— Меня просили спуститься. Я из 64-й. Георгий Валерьянович Цинцадзе.
— Минутку...
Навстречу шла ослепительной красоты молодая женщина, лет 25–30.
На фоне вороньих волос, зачёсанных прямым пробором и собранных валиком за загорелой шеей, сверкали небесного цвета глубокие глаза.
Тонкие черты лица придавали ей вид умной, чуть недосягаемой.
Она протянула руку — больше по-мужски, чем по-женски.
— Сьюзен Жестье... Вы говорите по-французски?
— Нет. Русский, грузинский и английский — разговорный.
Она перешла на английский.
— Мне передали ваши данные и цель вашего приезда. Вряд ли здесь вы получите результат. У нас во Франции есть уже нечто подобное. Я оставлю вам свою визитку. Звоните мне. Я между Иерусалимом, Парижем и Женевой...
Гога взял визитку и положил её в верхний карман пиджака. Он провожал её взглядом дольше, чем следовало. Не из восхищения — из расчёта. Она знала слишком много.
Вернувшись в номер, он набрал её имя в поисковике. Пусто. Ни упоминаний, ни публикаций, ни следов. Человек без цифровой биографии в XXI веке — это либо миф, либо структура.
Он сел на край кровати и впервые за день почувствовал настоящую тревогу.
Если информация о его приезде вышла за пределы старого канала так быстро — значит, кто-то читает глубже.
И если кто-то читает глубже — Вайс может быть уже не вне поля.
Гога подошёл к телефону.
— Соедините меня с рецепшн.
— Слушаю, сэр.
— Мне нужен билет в Москву. На ближайший рейс. Желательно завтра утром.
— Мы оформим.
Он положил трубку и долго смотрел на огни города.
Иерусалим позволял дышать. Но дышать спокойно он уже не мог.
Москва встретила его, как нежданного гостя. Холодная, почти зимняя.
Лил резкий дождь. Резкая смена климата — из жары в осеннюю промозглость.
Важа ждал его у выхода из аэропорта.
— Есть новости?
— Нет. Рутина.
— Что это значит? Где Вайс? Он в Москве?
— Не имею представления.
— Есть реакция на наше "кофепитие" с Милой и К?
— Глухо…
— Мне нужен Вайс. Найди его

ГЛАВА 21. ТОЛИК ( НАТАН)

Вайс появился в офисе через два дня. Он не понимал, зачем такая спешка. После убийства Марка он резко изменился. Гога надеялся, что успешная операция с Милой его немного успокоит, но всё вышло наоборот. Толик стал раздражённым, нервозным, он перестал улыбаться. В разговорах всё чаще звучало имя Марка.
Гога его не узнавал. Перед ним был другой человек. Затянутый в себя, как в броню.
— Толь, ты пойми и меня, — начал Гога спокойно. — Я тоже потерял друга. Ты не представляешь, кем был для меня Заза. Мы с ним прошли детство, юность… Он был как брат...
— Ты не можешь этого знать, — резко перебил Вайс. Его голос был глухим, как из глубины. — Мы с Марком прошли все дороги ада. Спецназ. Турция. Китай. Конго… Он трижды спасал мне жизнь. Я не могу дышать без него, понимаешь? Гога, прости... Ты с Зазой жили в ангельских условиях. Без нужды, без эмиграции. Прости.
Гога молчал. Выслушал. Он не злился. Смотрел на Вайса с тревогой — и с пониманием.
— Ты прав, — наконец сказал он. — У нас с Зазой не было эмиграции. Но я знаю, каково это — когда теряешь кого-то, с кем делил всё. Даже молчание. С кем прошлое — как вшитая рубашка.
Он выдержал паузу.
— Я не сравниваю. Просто… мне это знакомо.
Толик отвёл взгляд. Его пальцы теребили край стола, как будто искали опору.
— Марк знал больше, чем мы думали, — тихо сказал он. — Он видел, как система устроена изнутри. Он шёл до конца. А теперь — всё. А я остался.
— Остался — значит, жив. Значит, есть задача. Ради него. Ради себя. Не для мести. Не для славы. Просто чтобы всё не закончилось пустотой.
— Я не могу простить, — почти прошептал Вайс.
— Я и не прошу, — твёрдо ответил Гога. — Только не исчезай. Не ломай то, что мы ещё можем удержать. Нам нужно закончить то, что они начали. По-своему.
Вайс кивнул, в его глазах мелькнуло что-то человеческое. На мгновение — и снова исчезло.
Он встал и подошёл к окну.
— Я поеду в Питер. На пару дней. Там один человек… нужно разобраться.
Гога прервал его.
— Ты мне нужен срочно в Париже. Есть дело. Ты — единственный, кто говорит на французском. Возможно, и арабский пригодится. Это срочно. И очень важно. Я попрошу Нукзара заказать билет.
— А что делать с Питером?
— Это что-то важное?
— Есть там один козёл с должком. Два лимона…
— Это не срочно, думаю я, — резко оборвал его Гога.
Повисла тишина. Вайс сжал губы, но спорить не стал.
— Хорошо. Когда вылет?
— Когда Нукзар купит билет. Он должен позвонить, — ответил Гога.
— Паспорт с собой?
— Всё по старой схеме. Без лишних вещей. Без лишних слов. Там могут быть любые сюрпризы.
— Под каким предлогом?
— Визит к старым друзьям. Французская сторона в курсе. Но неофициально.
Толик провёл рукой по лицу.
— Гога… я не обещаю, что буду как прежде.
— Мне не нужно "как прежде", — твёрдо сказал Гога. — Мне нужно, чтобы ты был в строю.
— Тогда вылетаем.
Они переглянулись. Между ними снова возникла та самая тишина, которую не надо переводить. В ней было всё: обида, боль, опыт, доверие — и главное: обоюдное «ещё не конец».


ГЛАВА 22. ПАРИЖСКИЙ ВХОД

Поздно вечером позвонил Гога.
— Всё готово. Билет — дневной рейс. Гостиница в центре Парижа, рядом с Сент-Оноре.
— Принято, — коротко ответил Вайс.
Он не стал собирать вещи. Всё, что нужно, уже лежало в его голове. Остальное — по ходу.
Она встретила его прямо в аэропорту. Без таблички, без охраны. Просто — стояла у выхода, в светлом пальто, с распущенными волосами и едва заметной улыбкой.
Толик остановился на секунду. Он не сразу понял, что это она. В ней не было ни грамма делового пафоса. Ни тени показной игры. Чистота движений, лёгкий взгляд, прозрачная кожа. Он не мог вспомнить, когда в последний раз видел такую естественную красоту.
— Добро пожаловать, — сказала она по-английски, слегка наклонив голову.
— Спасибо, — ответил он.
Париж встретил их осенью. Город дышал тёплой сдержанностью: жёлтые листья вдоль набережной, каштаны на мостовой, уличные музыканты в перчатках без пальцев. Пахло кофе, влажным камнем и чем-то ещё — старым вином, может быть, или кожей дорогих сумок.
— Голодны? — спросила Сьюзен, когда они сели в машину.
— Да, — честно признался он.
Ресторан находился в старом здании с лепниной, почти без вывески. Полуподвальное помещение, бархатные кресла, приглушённый свет, хрусталь. Всё — безукоризненно. Обслуживание — как на приёме у президента, но без напряжения. Гарсон был немногословен, но внимателен.
Она заказала еду без колебаний: устрицы, жареную утку с инжиром и бутылку вина — Clos de Tart 2005, одно из самых дорогих на карте.
Толик не стал возражать. Он смотрел на неё, как человек, которого долго вели в темноте — и внезапно вывели на свет.
После ужина он, не глядя, протянул официанту свою платиновую визу.
Тот вернулся через минуту и чуть склонился:
— Господин, всё уже оплачено. От имени мадам.
Сьюзен лишь улыбнулась. Лёгкая, вежливая, ни на секунду не теряющая над ситуацией контроль.
У входа она сказала коротко:
— Завтра. В холле вашего отеля.
Он кивнул. Без слов. И смотрел, как она уходит — спокойно, легко, будто Париж расступается перед ней сам.
Отель заказанный Нукзаром был с видом на улицу Риволи. Просторный, с большими окнами и классическим интерьером. Ни вычурности, ни бедности. Всё — по делу.
Толик лёг поздно. Он не мог уснуть долго. Всё казалось нереальным.
Париж — как в кино. Женщина — как из сна. И встреча, которая могла изменить слишком многое.

ГЛАВА 23. ДОГОВОР НА УСЛОВИЯХ

Сьюзен была пунктуальна. Когда Анатоль вошел в вестибюль, она уже сидела у окна за небольшим круглым столиком — так, будто не пришла со стороны улицы, а возникла из отражения стеклянной стены. Она появилась значительно раньше, успев заказать кофе и по-хозяйски занять место, с которого просматривался весь зал.
Светлый костюм, тонкая кожаная папка, безупречная осанка. Белозубая улыбка — почти приветливая, почти тёплая. Почти.
— Мсье Вайс? — обратилась она по-французски, когда он подошел. — У меня брат — Натан. Вы ведь Анатоль?
— Да, в Израиле — Натан. Но мне привычнее Толя. Или Анатоль, — ответил он, слегка прищурившись и присаживаясь напротив.
Она кивнула. Сьюзен медленно поднесла чашку к губам, сделала глоток и на мгновение задержала взгляд на его лице — будто проверяла, совпадает ли реальность с ожиданием. Прозрачный пар от кофе на секунду размыл черты её лица, сделав его еще более непроницаемым.
— Вы ведёте расчёты через этот банк, — она плавно отставила чашку и протянула визитку. — Мы проверили. Всё стабильно.
— Отлично. Но мне нужно убедиться, что разработки настоящие. Я не покупаю кота в мешке.
— Я могу это гарантировать.
Ответ прозвучал без паузы. Без тени колебания.
— Это ваша первая сделка по беспилотникам? — спросил Вайс.
— Нет. Эта разработка израильская. Она уже тестировалась в Грузии.
— Слышал. Только там что-то не сработало. Израильтяне не передали коды активации. Это был обман?
— Скорее — стратегия. Маленькой стране нельзя лезть «поперёк батьки в пекло».
— Я — еврей с украинскими корнями. И всё равно считаю, что это было подло.
Сьюзен на секунду отвела взгляд. Всего на секунду. Лёгкая пауза — как щелчок переключателя. Улыбка не исчезла, но стала более плоской, официальной.
— В подобных проектах мораль — роскошь, которую редко могут себе позволить, — произнесла она мягко, почти нейтрально. — Георгий говорил, что у вас будет документ. Мы ждём.
Он уловил это мгновенно: ни оправданий, ни спора, ни даже попытки объясниться. Разговор о «подлости» был закрыт так же быстро, как захлопывают папку с пометкой «не обсуждается».
— Позвольте ответить завтра.
Её пальцы едва заметно сжали чашку.
— Завтра — крайний срок.
Он не стал её провожать. Остался сидеть, глядя в стеклянные двери. В отражении собственное лицо показалось ему чужим. Что-то в этой женщине было слишком безупречным. А люди, у которых нет ни одной лишней складки в голосе, обычно не работают в одиночку.
В день вылета она позвонила рано.
— Я внизу. Можешь спуститься?
У входа она стояла не одна. По бокам — двое молчаливых мужчин в чёрных куртках. Не охрана. Скорее — напоминание.
— Закончим здесь? Или поедем в офис? — спросила она.
— В вестибюле документы не подписывают.
Они ехали по тихим парижским улицам. Утренний свет ложился на мокрый камень фасадов. Булочные уже открылись — пахло кофе и тёплым хлебом. Город жил своей привычной лёгкой жизнью, будто сделки такого рода существовали где-то в параллельной реальности.
Офис находился в старинном доме недалеко от Пале-Рояль. Мраморная лестница, винтажный лифт, густой запах старого дерева. На четвёртом этаже — просторная приёмная: стеклянный стол, графин с водой и бежевая папка.
— Ознакомьтесь. Внутри — чертежи, коды, QR-ссылки. Инструкции на трёх языках.
Вайс пролистал листы. Всё выглядело добротно. Слишком добротно. Он достал флешку.
— Здесь обязательства с нашей стороны. В одном экземпляре.
Ноутбук включили быстро. Проверка заняла не больше минуты.
— Совпадает. Чисто.
«Чисто», — эхом отозвалось в голове у Вайса.
Он поставил подпись медленно, размашисто. Под логотипом компании, которой официально не существовало. В этот момент он вдруг отчётливо понял: назад дороги нет. И не потому, что он подписал бумагу. А потому, что согласился играть.
— С этого момента вы — партнёр, — сказала Сьюзен.
— До тех пор, пока не придётся выбирать сторону.
Она улыбнулась:
— Мы не предаём партнёров. Если только они не предают первыми.
Он посмотрел ей в глаза и впервые заметил: в глубине её взгляда не было ни сомнения, ни даже простого человеческого интереса. Только голый расчёт.
На выходе холод ударил откуда-то изнутри. Сделка состоялась, всё выглядело идеально. Но не покидало ощущение, будто он расписался на пустом листе, в котором кто-то другой позже допишет свои условия. И его имя оттуда уже нельзя будет вычеркнуть.

ГЛАВА 24. ОСАДОК

В Москву Вайс вернулся за полночь. Воздух у выхода из аэропорта был тяжёлый, влажный. Водитель молча кивнул.
Толик смотрел в тёмное окно машины. В отражении стекла город плыл рваными огнями — будто кадры чужой хроники.
Осадок не отпускал.
Всё прошло гладко: документы подписаны, деньги переведены, флешка передана. Ни звонков. Ни тревожных сигналов. Ни попыток давления. Казалось бы — успех.
Но успехи редко бывают бесшумными.
В квартире он не стал включать свет сразу. Прошёл вглубь комнаты, сел на край дивана. Достал телефон, проверил почту. Пусто. Открыл банковское уведомление. Цифры на экране выглядели спокойнее, чем он сам.
Он лёг, но сон не пришёл. Встал. Налил воды. Подошёл к окну. Внизу редкие машины разрезали тишину. Всё было слишком ровно. Слишком правильно. Как будто сценарий писали не они.
Утром офис жил на повышенных оборотах. Джабовские ребята сновали по коридору. Кто-то спорил. Двери хлопали. Важа и Нукзар стояли у входа — не как охрана, а как люди, которые уже чувствуют перемену ветра.
Гога был у себя. За стеклянной дверью — его спина и стол, заваленный листами.
Толик вошёл.
— Изменения?
— Есть. — Гога не обернулся. — Нужно быть готовыми.
— Думаешь, за нами уже следят?
— Думаю, если ещё не следят — скоро начнут.
Он повернулся. Лицо усталое, но взгляд — острый.
— С Марком мы уже обожглись, — тихо сказал Вайс.
— Он думал, что не дотянутся. А дотягиваются всегда.
Пауза повисла тяжёлой полосой.
— Ты уверен, что Сьюзен не сольёт нас?
— Уверен только в одном: у таких, как она, всё имеет цену. Даже молчание.
— Она знает про пустоты в схемах?
— Если и догадывается — без ключа это мёртвый металл. А ключ у нас.
Толик снял очки, потёр виски.
— Я не боюсь. Но ощущение, будто ось дала трещину. Всё идёт по плану. Слишком по плану.
Гога достал бутылку.
— Будешь?
— Наливай.
Они выпили молча.
За окном медленно начинался московский день. Серый, плотный, без просвета.
Город просыпался, ничего не подозревая.
А им казалось — кто-то уже считает их ходы.


ГЛАВА 25. НА ВЫХОД

Прошёл почти год.
Сделка в Париже ушла в прошлое. Документы — переданы. Деньги — переведены. Схемы — внедрены. Проверки ничего не показали. Всё было чисто. Слишком чисто.
Гога вычеркнул тот эпизод, как зачёркивают лишнюю строку в плейлисте: тогда — важно, теперь — архив.
Именно поэтому он не сразу узнал голос.
— Я в Москве. Мы можем увидеться?
— Простите… кто?
— Сьюзен. Париж. Беспилотники. Помните?
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Не ожидал.
— Москва — не лучшее место для неожиданностей. Мне нужно поговорить. Сегодня. «Метрополь».
Ресторан в «Метрополе» уже не напоминал ту Москву, где когда-то мерялись малиновыми пиджаками и толщиной цепей. Эпоха показной брутальности ушла — её сменил холодный, выверенный вкус. Свет был мягкий, рассеянный, будто созданный для фотографий без теней. Белоснежные скатерти, тяжёлое стекло, официанты в идеально сидящих костюмах. Меню — с именами французских шефов, сезонными соусами и названиями, которые произносились вполголоса. За соседними столиками говорили негромко. Не спорили — договаривались. Деньги здесь больше не демонстрировали. Их подразумевали.
Сьюзен сидела у окна. Как и тогда — собранная, точная. Только теперь в её взгляде было что-то, чего не было в Париже: тревожная тень, будто гладкость больше не гарантировала безопасности.
Гога сел напротив.
— Давно не виделись.
— Почти год, — сказала она.
Пару секунд они просто смотрели друг на друга — слишком долго для деловой встречи, слишком коротко для доверия.
— За вами идут, — произнесла она наконец.
Он не вздрогнул. Только медленно положил ладонь на стол — как человек, который ставит точку опоры.
— Кто?
— Те, кого в списках не бывает. Но у кого длинные руки. И короткий разговор.
— И ты прилетела сказать мне это лично?
— Да.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Для чего тебе нужно меня спасать, Сьюзен?
Она выдержала его взгляд.
— Потому что это важно.
— Нет, — сказал он спокойно. — Москва — опасный город для иностранцев. Особенно для таких, как ты. Ты сама не рискуешь? Ты смелая.
Сьюзен опустила глаза. Пальцы коснулись края стола, словно ища опору.
— А если я скажу, что мне небезразлично… ты поверишь?
Он не ответил сразу.
— Мне или проекту? — спросил он тихо.
Сьюзен подняла взгляд. И Гога впервые увидел в нём не расчёт, а усталость.
— Тебе.
Он усмехнулся — не зло, скорее устало.
— Мы подписывали контракты, а не судьбы.
— Люди иногда узнают больше за час, чем за годы, — сказала она. — В Париже ты смотрел на меня так, будто видел сквозь меня. Я не привыкла к этому.
Он отвёл взгляд к окну. Москва за стеклом была аккуратной, почти европейской — и от этого только более хищной.
— И всё-таки… зачем? — повторил он.
— Я решила дать тебе выбор, — ответила Сьюзен.
— Это разные вещи.
— Иногда — одно и то же.
Она говорила ровно, почти спокойно, но в этой ровности чувствовалось напряжение — как натянутая струна.
— Слежка ведётся уже три недели. В Москве и в Питере. Через прокладки. Через людей. Ты пока — интерес. Но интерес быстро становится делом. Люди исчезают. Без повесток, без звонков. Будто их стирают.
Гога сжал бокал. Стекло тихо звякнуло.
— Я не бегу, — произнёс он.
— Это не бегство. Это право на жизнь. Завтра у тебя может не быть времени даже на отказ. Я могу помочь. Париж. Офис. Чистые документы. Защищённая зона. Мы не просим тебя быть с нами. Только — быть.
— И если я откажусь?
— Тогда ты останешься. И будешь ждать, кто первым войдёт в дверь: рассвет или люди в чёрном.
Он молчал. Дождь потёк по стеклу тонкими струями.
— Назад дороги не будет, — сказал он почти себе.
— Её уже нет, — ответила Сьюзен.
Утром он позвонил Вайсу.
— Толик. Пора.
— Уверен?
— Россия сходит с ума. Люди исчезают. Европа захлопывает двери. У нас остался один шанс — выйти пока не поздно.
— Это не побег?
— Нет. Это выбор. Мы не покидаем страну. Мы спасаем то, что ещё можно спасти. Себя.
В аэропорту он чувствовал не тревогу, а странную ясность. За годы он слишком многое видел, чтобы называть вещи красивыми словами. Это не было ни бегством, ни эмиграцией. Это было движение от края, от безвестности — к шансу, к праву, к жизни.


ГЛАВА 26. ПАМЯТЬ И ВИНО


Париж встретил их дождём. Не ливнем — затяжной, терпеливой моросью, которая будто размывала границы между прошлым и настоящим. Для Сьюзен это был родной город. Для Гоги — временное убежище. Но в этом убежище чувствовалось нечто большее, чем просто новая точка на карте.
Он поселился в квартире над офисом — просторной, строгой, с французскими окнами и видом на тихий внутренний двор. Камин давно не топили, но в воздухе держался лёгкий запах старого дерева и кофе. Здесь легко было поверить, что мир существует отдельно от тревог.
Днём они работали. Спокойно, сосредоточенно. Сверяли расчёты, тестировали интерфейсы, обсуждали параметры. Без суеты. Без громких слов. Всё, что происходило, было слишком серьёзным, чтобы его обсуждать вслух.
Поздним вечером, после короткого видеозвонка с Вайсом, Сьюзен постучала в его дверь. В руке — бутылка вина. Без папок. Без ноутбука.
— Сегодня не о работе, — сказала она.
Он молча открыл.
Вино было терпким, с долгим, медленным послевкусием. Они сидели напротив друг друга. Свет от настольной лампы ложился мягко, почти интимно. За окнами дождь продолжал стучать по подоконникам — негромко, настойчиво.
— Моя мать была из Лиона, — сказала Сьюзен, глядя в бокал. — Еврейка. Почти вся семья погибла. Бабушка выжила чудом. Её прятал портной. Год — в подвале. Без окон. Без права на звук.
Гога слушал, не перебивая.
— Она никогда не рассказывала это прямо, — продолжила Сьюзен. — Но я всегда знала: её тишина была громче любых слов.
Он кивнул.
— У тебя кто-то остался? — спросила она.
— Мать, — ответил он. — Одесса. Их эвакуировали в Казахстан. Север. Бараки, мороз, грязь. Но они выжили. Вернулись. Я родился уже потом. Но её память — это мой код. Не изменить.
Они замолчали. Не из неловкости — из уважения к тому, что только что было сказано.
— Иногда мне кажется, — тихо произнесла Сьюзен, — что мы защищаем не страну. А память. Чтобы боль не повторилась.
— Мы защищаем право остаться людьми, — ответил он. — Даже когда мир сходит с ума.
Она подняла глаза.
— Я давно не позволяла себе чувствовать.
Он не отвёл взгляда.
— А теперь?
Она не ответила словами. Только медленно коснулась его руки. Без демонстративности, без обещаний. Просто прикосновение — как подтверждение того, что они оба живы.
Дождь за окном стал тише. Париж будто замедлил дыхание.
В этой тишине рождалось не решение и не союз. Что-то более хрупкое. И потому — более настоящее.

ГЛАВА 27. «ЗОЛОТО ПОДВАЛА»

Сьюзен вошла почти бесшумно — так входит в комнату сквозняк, принося с собой запах улицы и тревоги. На ней был старый оверсайз-свитер, в котором её хрупкие плечи казались совсем детскими, а лицо — серым от недосыпа. Она не стала спрашивать про звонок. Она знала этот ритм: ночь, тишина, короткие гудки, меняющие жизнь.
Она опустилась на край кровати. В её пальцах что-то тускло блеснуло. Тонкая золотая змейка переливалась в слабом свете уличного фонаря. Без камней. Без гравировок. Просто чистый, измученный временем металл.
— Что это? — голос Гоги прозвучал хрипло, как будто он долго молчал в пыльном помещении.
— Моя бабушка… — Сьюзен замолчала, подбирая слова, словно вытягивая их из колодца. — Она выжила в сороковом. Её прятали в подвале, Гога. Год. Целый год без неба, без звуков, без права на вдох. Она передала мне это, когда я была совсем маленькой. Знаешь, что она сказала тогда? «Сьюзи, если снова начнет пахнуть страхом — не спорь с ним. Уходи. Исчезай. Но никогда не смей забывать, чья кровь в тебе течет».
Она взяла его руку и разжала кулак. Золото легло на его ладонь — неожиданно тяжелое, почти горячее.
— Зачем ты отдаешь её мне? — он посмотрел на цепочку, и ему показалось, что она пахнет тем самым подвалом и сырой землей.
— Потому что ты не умеешь исчезать, — она подняла на него глаза, в которых отражался весь Париж с его огнями и его равнодушием. — Ты светишься, Гога. Как мишень. А я не умею просить… Но сейчас — я прошу. Выживи. Не ради идей, не ради кодов. Стань тем, кто нужен живому человеку. Мне.
Она придвинулась ближе, и её тепло стало единственной реальностью в этой комнате, где за стенами уже точили ножи.
— Если они найдут тебя, — прошептала она в самую тишину, — пусть найдут вместе с этой цепочкой. Пусть знают, что за твоей спиной — не только пустота и шифры. За тобой стою я. Мы.
За окном дождь перешел в мелкую известь, стирая границы домов. Внутри квартиры стало плотно и жарко от невысказанных слов. Гога сжал пальцы, чувствуя, как звенья впиваются в кожу. У него появилась причина, которая была сильнее пуль и важнее любых государственных тайн. Теперь ему нужно было жить.


ГЛАВА 28. «ГОЛОС ИЗ ВОРОНКИ»
События в мире больше не катились — они неслись под откос, сдирая кожу с целых народов. Украина, Израиль, Грузия… Названия стран в заголовках новостей пульсировали, как открытые раны. Казалось, кто-то невидимый и жестокий решил обнулить генофонд, выкашивая самых смелых, самых красивых, самых живых. Намеренно. Под корень.
Шёл третий год большой беды. Фронт в Украине то замирал в ледяном оцепенении, то выплескивался огнем, но в зрачках людей вместо надежды всё чаще застывала свинцовая усталость. Украина держалась вопреки логике — на голом упрямстве, на ярости тех, кто вжимался в чернозем окопов, и на тех призрачных сделках, что заключались в парижских кабинетах. Но память мира коротка: спасенные уже начали отводить глаза, делая вид, что не помнят, чья кровь оплатила их спокойный завтрак.
Вайс звонил теперь из другой реальности. Его голос доносился сквозь шифр, глухой и плотный, словно он говорил, прикрыв рот ладонью в подвале.
— Запад выдыхается, Гога, — слова Вайса крошились, как сухой паек. — Им нужна красивая точка. Победный кадр для вечерних шоу. А у нас за душой — только черновики, сожженные поля и код, который никак не хочет складываться в спасение.
Он сорвался внезапно, как лавина.
— Слышал, что они несут? Опять эта ложь про нацизм, про СС… Сакральное вранье, которое они вкачивают в вены миру! Да в Украине праведников мира больше, чем звезд над Киевом! А они…
— Толь, ты что, оправдываешь полицаев? — тихо перебил его Гога. — А Бабий Яр?
В трубке воцарилась тишина. Было слышно, как Вайс нервно чиркает зажигалкой — раз, другой, — и этот звук был сухим, как треск костей.
— Я никого не оправдываю! — выдохнул он вместе с дымом. — Я не терплю, когда одну правду хоронят под другой! Посмотри на их союзничков… В Белоруссии девяносто процентов наших сожгли не только немцы — соседи помогали. Кто об этом кричит? Где их Юрий Влодов, который описал бы, как в Орше горели семьи? Тишина. Сделали из всех «хороших партизан», а на еврейских могилах теперь ставят кресты и стелют дороги из надгробий. Ты молчишь? Тебе надоела моя боль, Гог?
— Ты сдурел? — Гога сжал телефон так, что побелели костяшки. — Я слушаю. Я слышу каждое слово. Это жуткая правда, Вайс. Правда, которую забивают досками, чтобы не сквозило…
Он замолчал, чувствуя, как пространство вокруг сжимается. Сьюзен вошла в квартиру позже — без своей пронзительной улыбки, с погасшими глазами цвета грозового неба. Она не разулась, просто прислонилась к косяку, и Гога увидел, как дрожат её пальцы, сжимающие телефон.
— ХАМАС… — прошептала она, и это слово сорвалось с губ, как осколок стекла. — Они прорвали границу. Гога, там ад. Женщины, дети… Младенец в духовке. В новостях говорят: «новое лицо террора».
Она посмотрела на экран, и по её лицу потекли слезы — злые, горячие.
— Это не новое лицо, — прошептала она. — Это старое. То самое, из бабушкиного подвала. Оно вернулось за нами…


ГЛАВА 29. ЖЕНЕВА
Париж перестал быть безопасным в ту самую секунду, когда щелкнула отмычка в замке. После этого тишина квартиры стала давить на барабанные перепонки. Сьюзен не плакала и не спорила. Она просто открыла шкаф и начала бросать вещи в дорожную сумку — быстро, механически, как человек, который привык менять города до того, как его успеют заметить.
— Мы не ждем утра, — сказала она, не оборачиваясь. — В Женеве у семьи есть «тихая гавань». Там стены толще, а соседи равнодушнее. Там нас не достанут так просто.
Гога не спрашивал. Он просто взял пистолет, цепочку и несколько жестких дисков.
Они уезжали на рассвете, когда Париж еще был окутан сизым туманом, а дворники только начинали выметать вчерашний мусор с набережных. Пять часов за рулем в напряженном молчании, мелькание заправок, швейцарская граница, где офицер лишь мельком взглянул на их документы — и вот, воздух сменился. Он стал холодным, горным и стерильным.
Женева встретила их прохладным, почти высокомерным изяществом. Здесь даже апрель казался отутюженным: чистые до скрипа улицы, вежливые автомобили, безупречно одетые прохожие, которые спешили с таким достоинством, будто несли в руках хрусталь. Над озером застыл белесый, как дорогой фарфор, туман, а с вершин Альп все еще тянуло колючим снегом.
Гога вышел из такси и на мгновение замер, втягивая этот воздух — стерильный, лишенный парижской суеты. Он не мог понять, что это: долгожданный штиль или затишье перед настоящей бурей.
Дом Сьюзен не кричал о богатстве — он о нем уверенно молчал. За высокой кованой изгородью, в глубине сада, прятался особняк с белыми ставнями. Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то неуловимо изысканным, как шлейф дорогих духов, оставленный в пустой комнате.
— Это... твой дом? — спросил он, оглядывая витрины, полные старинного серебра. Подсвечники и графины с тяжелыми монограммами отражали свет так мягко, словно хранили в себе память поколений.
— Почти, — Сьюзен улыбнулась, и в этой улыбке промелькнула тень усталости. — Здесь я снова становлюсь собой. Без брони.
Она провела его в комнату. Все здесь — от резной спинки кровати до белой лампы с оборкой — шептало: «Ты в безопасности». Но Гога знал: безопасность в их мире — это всего лишь иллюзия, которую принято поддерживать за хорошие деньги.
Вечером, когда тишина в доме стала почти неприличной, Сьюзен положила перед ним планшет. Синий свет экрана разрезал полумрак гостиной.
— Нам предлагают войти в стартап. ИИ-платформа, нейробиология. Фармация будущего или новый вид оружия — грань пока слишком тонкая.
— Или новый капкан, — Гога смотрел на её руки. На тонком пальце блеснуло кольцо, которое он раньше не замечал. Оно казалось частью этого дома, частью этой новой, «чистой» жизни, в которой все равно пахло опасностью.
— Нам нужен третий, Гог. Вайс отказался. Он в Киеве, там сейчас его фронт, его дроны и его правда. Он не променяет окоп на швейцарский фарфор.
— Значит, верен себе, — кивнул Гога.
— Нам нужна Марина, — тихо произнесла Сьюзен.
Гога почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Имя из прошлой жизни, запертое в дальнем ящике памяти.
— Звони, — Сьюзен опередила его вопрос. — Я не боюсь её. Я боюсь за нас.
Гудки в трубке казались бесконечными. На третьем — сухой щелчок.
— Да? — Голос Марины был чуть хриплым, как старая пластинка.
— Марина… Это Гога.
Пауза затянулась так долго, что он услышал биение собственного сердца.
— Ты жив? — спросила она так тихо, будто проверяла реальность.
— Пока да. У меня к тебе дело.
— А у меня — только кофе и совесть, — отрезала она. — Я уезжаю в Лондон. Насовсем. В Москве стало темно, Гога. Охота началась, и я не хочу быть трофеем. Сама перезвоню.
Связь оборвалась. Гога посмотрел на Сьюзен. В этом доме, полном серебра и тишины, они вдруг почувствовали себя так, словно сидят на тонком льду посреди глубокого озера.


ГЛАВА 30. ТЕЛЬ АВИВ

Тишина женевского особняка, которая поначалу казалась спасением, через три дня начала давить. Гога ловил себя на том, что прислушивается к бесшумным шагам Леи, а Сьюзен всё чаще замирала с планшетом в руках, глядя в одну точку.
Решение лететь в Тель-Авив пришло не из почтового ящика, а из понимания: в Женеве они — просто мишени в красивой витрине. Нужно было двигаться вперед, в эпицентр, туда, где создавались те самые протоколы, способные стать их страховкой.
— В Израиле сейчас неспокойно, — сказал Гога, глядя на билеты. — Там война.
— Там жизнь, — отрезала Сьюзен. — Там люди, которые умеют защищать свои идеи с оружием в руках. Нам нужно их признание. Если мы получим долю в их "невидимом стартапе", мы перестанем быть просто беглецами. Мы станем частью системы, которую невозможно игнорировать.
Они собирались так же быстро, как и в Париже. Женева осталась позади — отутюженная, прохладная и чужая.
Они летели ночным рейсом. Гога едва успел пристегнуться, как провалился в сон — плотный, без сновидений. Проснулся он уже от того, что сухой, горячий воздух пустыни начал просачиваться в салон через систему вентиляции.
Тель-Авив ударил в лицо раскаленным молотом. После «отутюженной» Женевы этот город казался живым, потным и яростным.
Они ехали в «Дэвид Кемпински» — стеклянную цитадель, возвышающуюся над Средиземным морем. Номер был залит ослепительным светом, а внизу, в бассейне, вода дрожала от зноя.
— Почему ты солгала им про Вайса? — Гога подошел к панорамному окну.
— Потому что у Израиля своя война, Гог. На выживание. Им не нужно знать, что Натан сейчас на другом фронте. Здесь каждый нюанс — это либо щит, либо мишень.
Утро началось с запаха крепкого кофе и гула кондиционеров, которые не справлялись с израильским июлем. В офисе на Дизенгофф их ждали люди с сухими лицами и цепкими взглядами.
— У нас два пути, — человек в светлой рубашке говорил быстро, как будто время за его спиной уже заканчивалось. — Первый — «невидимый стартап». Нейронные интерфейсы. Связь напрямую, мозг в мозг. Его официально не существует. Второй — медицина. ИИ, лечащий опухоли и блокирующий боль. Алгоритмы, которые управляют нервной системой.
Гога слушал, и по его спине пробежал холодок. Это не было просто бизнесом. Это был шаг в зону, где человек перестает быть хозяином собственного тела.
— Придется выбрать, — сказал он позже Сьюзен, глядя, как солнце тонет в море, окрашивая воду в цвет крови. — Один путь — по канату над пропастью. Второй — билет в историю. Или в реанимацию.
Поздно вечером, когда Тель-Авив наконец немного остыл, ожил телефон. Британский номер.
— Я в Лондоне, — голос Марины звучал четко. — Прилетай в субботу.
Гога обернулся. Сьюзен стояла у зеркала, поправляя цепочку — ту самую, бабушкину. В свете ламп золото казалось тяжелым, как оберег, который внезапно стал напоминанием о долге.
— Мне нужно в Лондон, Сью.
Она не обернулась. Лишь замерла, глядя на свое отражение.
— Марина? Так скоро?..
На ужине в Неве-Цедек, среди бетонных вилл и современного искусства, Гога вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким. Вокруг звенели бокалы, обсуждались миллионы в биткоинах и нейросети, способные изменить мир. У него было все: капитал, влияние, власть.
Но, глядя на мерцающие огни Тель-Авива, он впервые задал себе вопрос: «А есть ли у меня право на эту жизнь, если в ней нет самого главного? Смысла, который не измеряется опционами?»
Он сделал глоток ледяного вина. Впереди был Лондон. И разговор, от которого уже нельзя было уйти.

ГЛАВА 31. ЛОНДОНСКИЙ ДОЖДЬ.

После яростного израильского солнца Лондон казался другим миром — серым, влажным и подчеркнуто молчаливым. Над Темзой стелился туман, густой, как несвежее молоко. Ветер гнал мелкую водяную пыль, которая пробиралась под пальто, прощупывая ребра, словно проверяя каждого пришлого на прочность.
Таксист, вросший в свое сиденье, хранил профессиональное безмолвие. Он высадил Гогу на Кенсингтон-Палас Гарденс — в месте, где за коваными воротами и невидимой охраной прячется тишина, похожая на дипломатическую неприкосновенность.
Марина открыла почти сразу. Время коснулось её висков легкой проседью, но взгляд остался прежним — цепким и холодным. На ней был черный кашемировый свитер, скрывавший усталость, но подчеркивавший стать.
— Гога… Наконец-то мы можем поговорить без оглядки. Выпьешь?
— Я голоден, — честно ответил он, вдыхая запах её квартиры — смесь дорогого парфюма, старой бумаги и одиночества. — В холодильнике, я так понимаю, только лед?
— И совесть, — усмехнулась она. — Я только обживаюсь. Но если ты готов слушать на пустой желудок, мысли будут яснее.
Она присела на край дивана, и Гога заметил, как она смотрит на него. С интересом исследователя, изучающего выживший экземпляр редкого вида.
— Седина тебе идет. Сколько лет прошло?
— Давай не будем, Марина. Это счет не в нашу пользу.
Она встала и вернулась с папкой, туго перевязанной шелковой лентой. В этой папке была сосредоточена вся мощь и вся мерзость того мира, из которого она бежала.
— Я вывезла это из Москвы. Иран, Турция, баллистика. Если эта сделка закроется, мир вздрогнет, Гога. Последствия будут не политическими — они будут физическими. Жестокими.
Гога пролистал первую страницу. Сухие цифры и схемы пахли кровью.
— Вайс оценит. Ты ведь знала Марка?
— Марка — да, — её голос на мгновение дрогнул. — Вайса — только по слухам. Какова твоя доля в этом интересе?
— Моя? Я здесь как посредник доверия. А твоя?
— Три лимона, — Марина произнесла это буднично, глядя ему прямо в глаза, ожидая удара или торга.
Гога лишь одобрительно кивнул. Три миллиона за то, чтобы не дать миру сгореть — или, наоборот, подбросить дров. Справедливая цена на этом рынке.
Они вышли в лондонский вечер. Мокрый асфальт отражал свет фонарей, как разлитая ртуть. Гога чувствовал тяжесть папки под мышкой — она жгла бок.
— Оставим документы здесь? — предложила она под зонтом. — Пообедаем и вернешься за ними.
— Прости, Марина. После обеда я должен быть в аэропорту. Самолет не ждет.
В ресторане, пока Марина изучала меню, он отошел к окну.
— Сью… Я возвращаюсь. Ночью. Жди меня.
Он прилетел в глубокой ночи. Зал прилета в Бен-Гурионе был пустынным, как декорация к фильму о конце света.
В отеле Гога вошел в номер почти бесшумно. Сьюзен сидела у окна, её силуэт, вырезанный из темноты, казался хрупким и нереальным на фоне пульсирующих огней города. Она обняла его так, словно он вернулся с фронта — молча и до боли в ребрах.
— Это было настолько важно? — спросила она, когда он положил папку на стол.
— Посмотри сама. Я вымотан, Сью. Мне нужно смыть с себя этот Лондон.
Утром Женева и Лондон окончательно стерлись. Сьюзен вышла из ванной бледная, с застывшим лицом. К завтраку она не притронулась.
— Эта папка… это бомба, Гога. Она касается Израиля. И лично меня. Но сейчас… — она запнулась, — меня просто подташнивает. Наверное, стресс.
Но к вечеру «стресс» не прошел. В приемном покое больницы «Ихилов» пахло хлоркой и затаенным ожиданием. Гога мерил коридор шагами, пил безвкусную воду из автомата и вспоминал их недавний разговор.
Ей тридцать пять. Точка отсчета. А ему за пятьдесят. Он привык считать потери, а не годы. Он привык, что жизнь — это серия коротких перебежек между взрывами.
Дверь открылась. Сьюзен вышла медленно, прижимая к груди листок с результатами анализов. Она остановилась перед ним, и Гога увидел, как в её глазах, обычно холодных и аналитических, рождается нечто новое. Сверхновое.
— Гога… Я не знаю, как ты это примешь. Но я… в положении. Ты будешь отцом.
Мир вокруг схлопнулся. Звуки больничного коридора исчезли, остался только гул крови в ушах. Гога рухнул в пластиковое кресло.
«У тебя есть право на жизнь. У тебя есть право на жизнь», — застучало в висках ритмом, который был сильнее баллистических расчетов из папки Марины.
— Сью… — он нашел её руку. Пальцы были холодными, но живыми. — Это… это самое вовремя в моей жизни.
Они сидели в тишине, и эта тишина была важнее всех протоколов и ИИ-платформ. За окном на Тель-Авив ложилась бархатная ночь. Город жил, воевал и любил, не зная, что в этом стерильном коридоре только что родилась вселенная.
Гога вдруг понял: он больше не бежит. Впервые за десятки лет у него появился пункт назначения, который не отмечен на карте.
Свобода просто жить.


ЭПИЛОГ. ПРАВО НА ВДОХ

Женева снова была в тумане, но теперь этот туман не казался угрожающим. Он просто укрывал их дом, как мягкое одеяло.
Гога стоял на террасе, глядя, как Сьюзен в саду — уже заметно изменившаяся, с той особенной мягкостью в движениях, которую дает только ожидание ребенка — поправляет ветви вишневого дерева. На столе в гостиной лежал планшет с открытым письмом. Оно пришло не по зашифрованному каналу, а обычным рейсом из Лондона.
Фотография была слегка размытой. На ней двое сидели в маленьком кафе в районе Сохо. Вайс, похудевший, с глубокими морщинами у глаз, которые не разгладит ни один мирный договор, и Марина — в том самом кашемировом свитере, но с живой, почти девчоночьей полуулыбкой. Вайс держал её за руку так, словно это была единственная точка опоры в рушащейся вселенной.
Подпись была короткой: «В Киеве стало слишком громко, в Лондоне слишком тихо. Мы решили найти середину. Кажется, нашли. Береги своих, Гога. В.».
Гога улыбнулся. Эти двое, привыкшие торговать секретами государств, наконец-то заключили свою самую важную сделку — сделку с собственной жизнью. Вайс, который не хотел покидать свой окоп, и Марина, бежавшая из Москвы в пустоту, встретились там, где их никто не искал. В обычном лондонском утре.
Он не знал, что будет дальше. Что принесут завтрашние сводки новостей и какие еще протоколы ИИ им придется расшифровать. Мир продолжал вращаться, как бешеная рулетка: войны вспыхивали на картах, заговоры плелись в тени, а акции то взлетали, то обесценивались. Все могло рухнуть в любой момент.
Но сейчас это не имело значения.
У него за спиной была Сьюзен. У него впереди была жизнь, которая еще не родилась, но уже диктовала свои условия. И у него были друзья, которые — вопреки всему — тоже выбрали не войну, а друг друга.
Гога сделал глубокий вдох. Воздух Женевы был чистым, холодным и настоящим.
Это не был конец. Это был первый по-настоящему честный рассвет.