Возглас сгорающего сердца

 Всю зиму в сознании царил хаос. Мысли путались и взрывались, словно гранаты. Но одним мартовским утром в попытках завершить войну с внутренним «Я» ноги сами заставили туманное тело бежать. Без цели, без ориентиров, без смысла.

 Позади десять километров: физическая боль начинает оттенять душевную. Падаю на талый снег, а дыхание перехватывает от увиденного… Бабушка! Не просто бабушка - дуновение прошлой эпохи, воплощение истории! Нельзя было отвести взгляд от таинственной женщины, которая трясущимися руками отламывала крохи от хлеба, что-то шептала беззубым ртом и смотрела сквозь меня стеклянными глазами. А после охнула – и повалилась на бок, покинули силы.Мое сознание тотчас прояснилось: спасти, оживить, поговорить с этой легендой! Бабушку удалось поставить на ноги, и мы доковыляли до ближайшего жилища.

 «Хавошая… Моя хавошая…» – произносила она ежеминутно. Теперь лицо таинственной старушки становилось живее, ей хотелось говорить. Прасковье было сто десять лет. Мой рот не смыкался от изумления.

 Когда началась война, это была милая и любящая весь мир молодая женщина двадцати шести лет. Как счастлива она стала четыре года назад, встретив дорогого сердцу Сашку, с которым подарила жизнь сынишкам-близнецам. «Митька и Витька – звонкий смех ребят! Митька и Витька – играть снова хотят!» В маленьких ушках мамы навеки сохранился отзвук радостных голосов ее родимых цыплят.

 Свет начал потухать в глазах сердечной мамочки-Параши с каждым письмом любимого. Прасковья не была особенной, а потому ее ждала судьба всех солдатских жен: однажды слова Александра перестали доходить до молодой супруги; навсегда застыла недвижимая слеза в голубых глазах, превратив их в немигающие стеклышки.В роковые сумерки, возвращаясь после утомительных работ, узрела иную ужасающую картину: бездыханные братья лежали у окна. Именно в их квартиру попал жестокий осколок, оставив бедную Просю без частички родимого Сашеньки, без будущего, без надежд.

 Ради чего? Ради кого жить? Женщины продолжали неустанно работать в тылу, они таили внутри отчаянные возгласы, таяли с каждым днем. Трудные времена рождают сильных людей. У них не было времени и необходимости задаваться философскими вопросами: хотелось ловить посиневшими, иссохшими губами каждый глоток воздуха, жить при любых условиях. Бороться до конца, рыть котлован.

 «Живи с любовью в душе, хавошая моя…» – давала наставления моя таинственная знакомая, продолжая окунаться в даль времен.
 Вера постепенно начинала ласкать и нашептывать слова поддержки, ведь в каждом человеке живет Бог. Надо жить, жить, жить. Муравейник разрушался, вся сущность разрывалась на части, хотелось отпустить тонкий прутик, который служил границей между бытием и вечным покоем. Быть может, не быть и успокоиться? Отправиться за ангелами хотелось многим, но сила матерей и жен заставляла продолжать во имя родимых людей, во имя всего, что свято и дорого больному сердцу. И Прасковья продолжала существовать. В каждой созданной ею детали находила очи сыновей и мужа, свист снарядов убаюкивал и доносил их голоса, в ледяной комнате ей становилось тепло от ощущения их присутствия. Женщины стискивали зубы и продолжали нести свой крест.

 Прасковья выла в один из ноябрьских дней, когда особенно хотелось отдаться ангелам и испариться. Спасло письмо. Из рая? Нет. Вернулся с войны верный товарищ Александра, который принес страдалице его предсмертное послание:
«Доживи до глубокой старости ради меня, Пронюшка. Мир изменится. Люди будут мечтать. Люди будут исполнять мечты. Верю, что мы платим эту страшную цену ради счастливого будущего. Исследуй новые миры, я долго буду ждать твоих историй. Не торопись, молю тебя, Праскуня!»
 Прасковья открыла глаза, отвлекшись от томительных воспоминаний и услыхав нечеловеческий рев, доносящийся из бездны.
Это я. Человек двадцать первого века. Человек, получивший великий дар от миллионов отважных парней и мужчин, сражающихся за великую Родину, и от миллионов страдающих женщин, которые направили свой сердечный огонь на всеобщее спасение, на вечное благо.