История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 13

ЗАДАНИЕ ТЕППОЙНЕНА

– Однажды, по лесам родной Карьялы бродя, услыхал старик Вяйнемёйнен чей-то плач. И уж такой горький да безутешный, что у него самого сжалось сердце. Пошёл он на звук тех рыданий и увидел берёзу, истекающую слезами… –  Словно из окутанной туманом забвения глубины далёкого прошлого снова слышится Юхану мягкий голос матери.  Женская ладонь с тонкими пальцами поправляет непокорную прядку светлых волос, выбившуюся на высокий лоб финки из-под большого льняного чепца-лакки...

– Жаль стало Вяйнемёйнену  бедное дерево. – Сидя подле курной печки-uuni, нараспев продолжает рассказывать молодая женщина притихшей детворе древнее предание.

Разинув рты и вытаращив глазёнки,  рядком на медвежьей шкуре пристроились братья Юсси – Олли, Матти и Хеикки, сыновья Тахво-охотника из Карьялы.

Сам Юхан, как  старший, особняком держится, вырезая ножом из древесного корня фигурку для младшего братца да следя за тем, чтобы огонь не погас в печи.

– Спросил тогда Вяйнемёйнен:

– О чём плачешь, о чём горюешь, берёзонька?

– Да как же не горевать мне, как не плакать? –  Отвечает ему лесная красавица. – Каждое лето пастух-паймен одежду с меня срывает, плоть мою белую да чрево сочное кромсает, ветви и листья обрывает, стан мой стройный для пожега рубит… Ничего-то уж от былой меня не осталось, ни следа от красы прежней. А как подумаю, что холода да лихая зима-талви скоро, так и вовсе страшно становится!

Сжалился Вяйнемёйнен над берёзой и обещал печаль ее обратить в радость.

Из белой древесины берёзовой сделал старик-карьялайнен чудесное кантеле. Только колков на нём не хватало. Взял он их у дуба тогда, у которого на каждой ветке было по яблочку, на каждом яблочке по золотому шару, а на шаре – по зелёной кукушке.

И такое кантеле у него получилось, что любо-дорого! Струн только вот не было. Задумался Вяйнемёйнен – где взять ему струны?

Как вдруг услышал он голос девушки, тосковавшей о своём друге. Попросил Вяйнемёйнен у неё волос локон. Подарила ему девица прядь со своей головы прекрасной и сплёл он из них струны. Так пошёл бродить Вяйнемёйнен по свету со своим кантеле. Дивились люди волшебному его звучанию и песням рунопевца и не могли надивиться…

Сон прервался.

Гулкий лязг железа во мраке застенка и скрип ржавых петель на решётке снова вернули Юсси к яви суровой.

В тусклом свете фонаря из белого железа со  слюдяными оконцами смотрело на него одутловатое и угрюмое, бородатое лицо со сдвинутыми к переносице бровями.

– Ну-кося, подымайся, давай, сквернавец окоянной, чай, все бока уж отлежал на соломе... Дьяк Репьев рыло твоё, шпыня ненадобного, сам зрить желает. Пред очи евоные явить нонечи требует. Шта по мне, дак дыба с кнутами по те, подзорщику* свейскему, плачут.

_______________________________________
*Лазутчику (старорусс.)

Громыхнув толстой цепью, продетой через вбитый в стену железный пробой, Юхан попытался было подняться на ноги. Однако, короткий слишком прикол цепи не позволил ему выпрямиться  полностью.

Наслышанный о чародейском исчезновении Антти, князь Михайло Тёмкин-Ростовский, нынешний  воевода в Кореле, первым делом для пущей верности повелел нового узника Трубной башни на толстую цепь с ошейником, будто бешеного пса посадить! Да ноги его железами к дубовой колоде приковать.

Подав знак невидимым до сего во мраке подземелья стрельцам позади себя, угрюмый бородач наклонился и ключом отомкнул навесные замки на ножных узах. Руки, однако же, в железах оставил.

Караульные, вынырнувшие из непроницаемой черноты под блеклый свет слюдяного светильника, робея, придвинулись ближе, стиснув накрепко  сабельные рукояти побелевшими пальцами.

С каянским великаном Крэиллом в рукопашь-то сходиться ни у кого желания не было! Пищали же и самопалы в пороховом погребе искрой одной и самих привели бы к погибели.

В противоположном углу клетки глухо  звякнуло. Ещё одна тень, едва различимая во мраке, шевельнулась на ворохе прелой соломы.

– А ты, немчин, покудова здеся пожди мало! – бросил стрелец второму узнику. – Будет и твой черёд на дыбе жилами тянуться.

Ниило Орава, а это был именно он, пожал плечами и снова опустился на своё соломенное ложе.

Ободряюще кивнув напоследок товарищу по заточению, Юхан шагнул к выходу из узилища.

«Коль верно считается у нас, будто смиренную шею не режут – «эй нёюрян каутаа каткайста», или, как сами веналайсет говорят, «повинную голову меч не сечёт», то  умышление Теппойнена вполне может верным оказаться! – Рассуждал про себя Тахвонпойка. – И впрямь, если уж на дыбу пока что не вздёрнули да не убили сразу, то, глядишь, и вынесет ещё нелёгкая. Эй таути тарту эйкя сика сюё илман Херран саллиматта – Раз Бог не выдаст, то и свинья не съест…»

Такими же точно словами напутствовал Юхана с Ниило и старый командир разведчиков, призвав их к себе несколькими неделями ранее.

– Оба вы одной веры с рюссами – для веналайсет же к церкви их принадлежность всего на свете важнее. Друзей и врагов по вере в первую голову различают. Потому-то и  вам больше поверят, чем иному кому-либо. Отправил бы я и бородача Партанена с вами вместе, но большой отряд и больше подозрений вызвать может. 

Вины на тебе никакой нет, Юсси! Крови ничьей ты не пролил. За то опасаться не стоит. Что сыну бежать помог, так то по любви ведь отцовской! В том нет измены. За такое на плаху даже и рюсса по злобе своей не потащат. Не лазутчик же он никакой - мальчишка просто, который с отцом своим хотел повидаться… А что в моём липусто наравне с прочими дозор несёт на границе – про то в Веняйе никому не ведомо.

Ну, в железо разве на время недолгое заковать прикажут – покуда судить да рядить станут... Ты это стерпишь! Шкура ведь у тебя, будто каменная. Помню, как под Пяхкинялинной-Нётеборгом по-молодости в двух местах продырявили сразу в битве, а ты того и не заметил сам даже!

С собою вам хартию охранительную для властей в Кореле-Кякисалми выдам, мною собственноручно подписанную, где подвиг ваш по защите границы на Сайянйоки от набега шайки сигизмундистов проклятых, изложу честь по чести… То же и те стрельцы подтвердить смогут, что  злодеев на своей стороне реки добивали.

В том, что люди  веры грекской на ту сторону от нас переходят, ныне уж дивного ничего нет. Ежели нашей шведской веры переведенцы и то деревнями там целыми селятся! Многих пришельцев из земель немецких и свейских Годун, венский тсаари, Борюс Теувонпойка, привечает ныне. Сказывают, даже дочь свою принцу датскому в жёны прочит.

Брату же Ниило и вовсе потому опасаться нечего. Живите себе, обживайтесь. Да обо всяких передвижениях военных сведения для нашего блага собирайте тайно… Всё верно я просчитал, всё должно сладиться!

– Что ж, Туомас! Дело и поручение твоё вполне нам понятно. Война-то ведь уже новая идёт нынче меж  Польшей и Швецией. Никак король Сигизмунд не желает с потерей им шведского престола смириться!

– Пока что сражения далеко от нас гремят – в Вирумаа и Лиивинмаа, в Эстланде и Ливонии. Для войск наших, говорят, война весьма неуспешно складывается… А потому, кто знает, куда затем пламя битв перекинуться может? Оттого и нам важно заранее знать, чью сторону на сей раз соседи наши восточные примут. И не ударят ли здесь исподтишка вероломно…

– Что ж, мудро весьма со стороны твоей, Туомас, все ловушки извечного противника нашего, коварством своим известного, как при лопарской игре в талбут* – резными фигурками на выделанной оленьей шкуре, клетками вышитой, предвидеть заранее! Недаром же говорится издревле – Jos tahdot rauhaa, varaudu sotaan – коль хочешь ты мира, к войне будь готовым!

_______________________________________
*Лапландский талбут, скандинавский хнефатафл, русские тавлеи – аналог игры в шахматы.

 – Есть и ещё кое-что, Юсси… Что тебя самого касается напрямую. – Задумчиво помолчав, добавил Теппойнен. При этом Юхан в недоумении вскинул брови, широко открытыми глазами глядя на своего командира. – Потому-то ещё и просто оставаться тебе среди нас опасно…

– Да от тебя ли я это слышу, Туомас! Какие такие опасности меня в этой жизни ещё устрашить могут?!

– Помнишь ли давешний разговор наш и ту историю, что я тебе про заточённых в Туркуском замке сигизмундистов рассказывал? – Словно не замечая усмешки Крэилла, с серьёзным видом продолжал Теппойнен. – Которым смерти в «кровавой парилке» в Турку избежать выпало?

– Ещё бы не помнить! Тогда мы как раз после побега нашего с Антти вдоль новой границы дорогу в Валкъярви держали.

– Так вот, вернулся с вестями тут мой человек из Виипури, в котором недавно по воле Каарле-херттуа нашего новый линнанпяалликко, комендант замка и кувернёори объявился.

Чудные, ох, и чудные пришли вести оттуда, Юхо!

– Никто иной теперь командующим в Виипури, как Арви Тённенпойка – Арвид Тёнессон Вильдеман, если по-шведски, стал. Тённеса Олафссона, одного из прежних, известных тебе порместари Виипури, сын. Да ещё самого Класа Флеминга по линии бабушки своей сородич!

Поверишь ли ты, Юхо, что это тот самый адмирал-сигизмундист, чей флот герцог Карл в Хельсинки захватил? Сам же мореход, королю Сигизмунду верность хранивший, с остатками кораблей тогда в Ряавели, Ревель, бежал.

Всего через год, однако, хитрец с герцогом Карлом решил на мировую пойти. Да так в доверие к нему втёрся, что герцог его поначалу харадсхёвдингом, управителем округа Киммене в Выборгской земле назначил, а ныне и вовсе командовать замком поставил в Виипури!

Крэилл только плечами пожал:

– Отчего же считаешь ты, Туомас, что это меня касается как-то? Ведь с адмиралом тем, будь он хоть Каарле-херттуа друг закадычный и самого Саатаны родич, я даже не встречался ни разу. Да и он обо мне вряд ли когда-либо сам слышал даже.

– Погоди, Юсси, речь-то моя не о нём вовсе.

– О ком же?

– Ты слушай… Когда в марраскуу-ноябре, три года назад, Каарле-херттуа в Турку вернулся, чтоб на десятый день по приговору чрезвычайного суда сдавшихся на  милость его офицеров-сигизмундистов казни предать, давний знакомый твой, Мартти Клаунпойка, полное прощение за оказанную им герцогу услугу выхлопотал!

А именно тем, что на каждого из обвиняемых судейской комиссии свидетельства представил подробные, которые и вынудили судей им смертный приговор вынести. За это сам Каарле его помиловал и прежде других из заточения в замке Турку выпустил.

– Хорош гусь! Но мне-то с того что?

– Всего три дня спустя после этой «кровавой парилки» Каарле-херттуа Клаунпойке подписанное им охранное письмо выдал !

После чего служить лейтенантом под началом Карстена Шаде в Лиивинмаа тот был отправлен.

Год же назад, в битве у местечка Кокнесе – Кокенхаусене, руоту  риттаров-суомалайсет командуя, на левом крыле войско радзивиллово он атаковал безуспешно.

Да под натиском «крылатых гусар» польских того самого marskalkka, что при Сантавуори за Класа Флеминга против дубинщиков ваших сражался, со всеми вместе в бегство и  Мартти Клаунпойка наш обратился. Если б в лесу не схоронились huovi-риттары, то, как и другие, неминуемо бы в польском плену оказались.

По мере рассказа Юхана хотя и продолжал разбирать смех, но глаза  делались всё более круглыми от изумления.

 – Ныне же, – продолжал Теппойнен, –  с прочими сигизмундистами клятву верности Каарле-херттуа подписал – и ротмистром ратсулиппу, риттарфаны, в начале срединного месяца зимы, таммикуу, теперь назначен!

– Так вот тебе и причина, Туомас, по которой военная кампания столь неудачно складывается! – Не выдержав, расхохотался Юсси. – С таким-то дураком и пьяницей во главе кавалерии не видать Каарле-херттуа успеха на поле боя, как своих ушей. Поди, все запасы вина Мартти наш Клаунпойка в Лиивинмаа вылакал…

– Отнюдь! Спасение своё и быстрое возвышение не иначе, как милостью Божьей и знаком свыше он счёл. Остепенился, говорят, совершенно и всякого зелья хмельного более не касается даже. Если прежде с флягой бреннвина не расставался и всеобщим посмешищем слыл, то ныне из рук молитвенник не выпускает и нрава весьма сурового, что твой крестоносец, сделался…

– И впрямь, чудные дела творятся, Туомас! А ведь и то правда! Уж не знаю, отчего Господь наш так об этом риттаре печётся... Но везло всегда ему, верно! И в Сайриле, и при Койккале, и у Сормускиви в Нуийямаа… Неужто так и будет везти дальше до бесконечности? Быть может, покаяния Йеесус и искупительной жертвы от него ожидает? Но мне всё одно невдомёк, Туомас, какое мне самому до этого дело и чем этот Саатана Клаунпойка мне навредить теперь может?

– Не всех, не всех по наущению пройдохи того лейтенанта в Туркуской резне смерти предали! Иных-то наоборот он выгородил всячески и от меча палача избавил. Ещё один старый твой враг, Юсси, средь них был – Пиетари Паавалинпойка Юустен! Вместе с прочими и он присягу верности Каарле-херттуа подписал, а из тюрьмы в замке Турку освобождён был.

Многих сигизмундистов отъявленных помиловал Каарле-херттуа! Да не просто помиловал, но и снова им прежние чины, риттарские звания и конфискованные поместья вернул обратно.

Видно, совсем воевать стало некому, если прежних врагов своих начал на службу брать. И наш липусто хотели было в Лиивинмаа перебросить. Да ума хватило сообразить, что кроме нас границу в Карьяле прикрывать некому.

– В который раз убеждаюсь я, Туомас, в превратностях и изменчивости судьбы! Как и в том, как неисповедимы пути Господни…

– Главное же, сын мой, что и Пиетари Юустен, и Мартти Клаунпойка, никак всё надежд не теряют с тобой поквитаться, едва ли не причиной всех  бед своих, как и смерти Флеминга, тебя полагая, Юхо!  А в Веняйе-Русии им тебя не достать будет…


СНОВА В КОРЕЛЕ

Свежий воздух после затхлости тюремного погреба Трубной башни пьянил, как молодое вино, а легкий июльский бриз мягкими волнами обдувал лицо и трепал на голове волосы, донося до ноздрей запах рыбы с Вуоксы, вверх по которой стада лосося стремились из Ладоги.

Со стороны Феодоровского и Ореховского посадов долетал щекочущий обоняние аппетитный аромат коптилен и тянулся дымок от летних поварен - много нынче печей топили, поспешая припасы впрок заготовить.

Прошлым-то летом холод да дожди всё обилье - хлеба на корню сгубили: колосья и налиться в полях не успели, как прежде срока мороз ударил. От недорода в Царстве голод случился страшный.

Государь-благодетель Борис Феодорович, народное горе зрящий, повелел царские житницы отворить и  хлеб по твёрдой цене продавать, дабы кулачники-перекупщики народ не обирали. А в прошлом годе и вовсе указ издал: мелким служилым людям дозволил крестьян к себе вывозить, коли сами крестьяне на то согласны будут. Правда, на боярские и монастырские земли указ тот не простирался, потому и проку от него было немного.

Посадский и сошный люд, призраком голода пуганный, теперь торопился закрома наполнить. Пряным духом коптящейся разнорыбицы весь воздух вокруг был наполнен. Хоть рыба, вестимо, хлебу не замена, но в  год голодный и без зерна помереть не позволит.

Широко окрест с берегов Узьервы и Спасского острова гулкий лязг молотов кузнечных о наковальни да глухой перестук топоров плотницких разносились, с подобным бренчанию колокольцев малиновым перезвоном ручников-молоточков сливаясь.

Третьяк Репьев из Новугорода, сын Григорьев, уж пятый год по государеву велению бессменно служил в Кореле.

Когда стрельцы ввели Юсси, дьяк даже головы от бумаг не поднял. Так и продолжал сосредоточенно столбцы разбирать, в свиток скрученные. Сидел он за тем же столом в трапезной, крытым парчовой скатертью, среди вороха бумаг и толстых учётных книг в кожаных переплётах с замочками –  вместо прежних блюд с яствами да чаш винных. Будто и не вставал с этого места!

Наконец, обмакнув перо в чернила и с легким скрипом сделав помету на поле, пристально взглянул в лицо Юхана.

–  Ну?

Крэилл лишь плечами пожал, напустив на себя вид самый невинный, и уставился рассеянным взором куда-то в угол.

–  Ну? – Повторил Репьев, оглаживая ладонью окладистую с изрядной проседью бороду. –  Цто ж ты, окаянный! Стало, набегался да и явился?

Юсси снова неопределённо повёл плечами, сохраняя на лице маску простоватого чухонца, к которой  в Кореле давно все привыкли. Ведь лучше любых доспехов она его секреты оберегала!

–  Снимите с него железа! –  Недовольно поморщившись, кивнул Репьев стражникам.

Стрельцы, крепко с обеих сторон державшие Крэилла, опасливо поглядывая на него снизу вверх, разжали пальцы и сняли кайдальные обручья с узника.

Потирая запястья, Юхан скользнул взглядом по каморе – будто прикидывал путь самый быстрый на случай, если оковы решат надеть снова.  Коротко, твёрдо кивнул  Репьеву. С благодарностью, но без подобострастия. Тот лишь рукою махнул: мол, пустое!

–  Цто ж ты, Иване, из Корелы-то  убёг без докладу? А ко мне, благодетелю своему, не явился да всё, как на духу, и не выложил? Али я тебе злодеем каким был, неволил тебя всяко? Ты ведь в собинниках* у меня ходил! Эх, ма! Видно, удумал  обидети меня ты, Иванша. Зело обидети! –  Репьев тяжело вздохнул, бородой покрутив. –  А я-то думал, ты человек верный... Ну, теперь уж выкладывай всё, как есть, без утайки!

_______________________________________________________
*Доверенный человек, особо приближённый (стар.-рус., новг. диал.)


Юхан стоял спокойно и неподвижно, как тот, кто не раз оказывался под прицелом. Так охотник в лесу замирает, чтоб зверя не спугнуть ненароком. В опущенном взгляде его не смущение было, а только расчёт холодный: сколько шагов до двери да сколько глаз на нём.

– Каюсь, Треттяк, свет Риккоривитс, господине мой! Вот тебе крест, каюсь! За сына своего, Антти, убоялся. Голова стрелецкий грозился на дыбе пытать его и повесить…

– Так, что же молчал ты, будто немчин лободырный! Сказал бы толком: мол, сын мой, Онтонша, из-за свейской межи ехал, хотел с отцом повидаться, да в беду угодил по дороге.

– А что ж  стрелец тот, которого Антти ножом ранил? Голова Меркул грозился за государева человека руку парню отсечь…

– Да что ты всё об одном да об одном заладил! Словно остолбень какой. Неужто думаешь, что слово моё в Кореле веса не имеет? Стрелецкая служба такова: язвы получать! За то и жалованье им из государевой казны платят. Раной одной больше али меньше — служивому всё едино.

Ты за бесчестье в пять рублей заплатишь, да и ступай себе куда надобно.

– Ну, а коли он суда почнёт требовать да государю челом бить?

– Да что с того! Заповедные-то пять лет для казней смертных по государеву велению  не вышли ещё. Нечего бояться! Сыну руку не отсекут, и в острог на три месяца не посадят*.

_______________________________________
*Наказания за аналогичные преступления по уголовному праву начала XVII в. На смертную казнь Борисом Годуновым после восшествия на престол был объявлен пятилетний мораторий.


К удивлению Юсси, Третьяк Репьев неожиданно расхохотался и, зажмурившись, будто пригревшийся у печи кот, головой покрутил:

– Ай да ты! Сынка-то своего под шубейкой на крыльцах, за спиной спрятал – зело ловко измыслил!

У стрельцов-то чуть было замятня великая не учинилась: как к Трубной башне на стражу заступать, так в отказ пошли все до единого! Молвят, в ней бесовское наваждение деется. Покуда сам владыка Сильвестр молебен об изгнании бесов в городке не отслужил. Да я сопряж смекнул, что такое только вож мой верстаный учудить мог.

Польщённый нежданной похвалой дьяка, Юсси и сам улыбнулся, потирая пальцами переносицу.

– Повеление от государя Бориса Феодоровича вскоре после Рождества прислано было: голову стрелецкого, Меркула Безобразова, отпустить из Корелы. Осерчал царь зело! Будто без воли его государевой Меркул по самозаконию своему притеснения всякие людям  чинил латышским, с земли их сгонял и едва ли не новую войну затеял со свеями. И откуда только проведал? Нешто донёс кто…

Дьяк хитро ухмыльнулся в бороду.

– Ждана Сабурова нонеця воеводой во Пскове поставили. А у нас теперь воеводою князь Михайло Григорьевич Тёмкин-Ростовский. Да надолго ли – Бог на небе да государь на земле ведают.

Грамотку о делах ваших ратных в земле свейской я видел… Исперва не взял бы на веру: зело на напраслину было похоже. Всяко бывает! Иной и лгать станет, лишь бы шкуру спасти.

Третьяк Репьев, нахохлившись, точно старый приказный ворон, поправил рукава глухого суконного кафтана и Юхану знак сделал придвинуться ближе. Будто тайну какую хотел поведать. В глазах же дьяка  лукавые искорки заплясали.

– Да вот, в ближних-то днех прибегли ко мне в приказную избу с челобитьем своеземцы Головкины. С Мологи-реки мужики те самые, что Студеницею-Олискою, каянскою твоей, да пустошью Гумолою спокон веку, по старине, владели.

Приплелись, сирые, со своими крестьянишками из дальнего выгона да скитанья... Чаяли, вишь, к дедовским пепелищам припасть – да застали отчину свою в великой порухе да в разоренье крайнем. Пашни их старые лесом-перелогом да березником заросли – лишь птица дикая гнезда вьет. А на месте хором рубленых да житниц высоких, что в немецкое разоренье пожжены были, ныне лачуги стоят ваши  чухонские. И те впусте лежат: ни дыма, ни живой души… Ты-то уж сколько годов в Кореле обретаешься,  а братья твои разбежались, как зайцы по лесу, — ни слуху ни духу, будто в воду канули!

А пожни их да пожские сенокосы… — Тут Репьев будто ветру или незримому супостату кулаком погрозил. — Наездами, по воле воевод свейских, мужики косили из Орьян-саари. Орин-острова, стало, по-нашему, да и иные соседи.

Дьяк перевёл дух, хмыкнул в усы и продолжил тише:

– И ведь царь и великий князь наш, дай Господи ему здравия и одоления на ратные люди, от всякого тягла и подымного сбора их, приходцев, обелил: только живите, дворы рубите сызнова, обжи распахивайте да пашню пашите! Да что проку-то? Ни силы, ни казны у Головкиных для строения вотчин родовых не осталось. Голы как соколы нонеця, ни зерна, ни скотины. Зато бьют челом с благодарностью великой за то, что ты, Иванша, сородицей их из Антрия на реке Сае от петли и напрасного навета на суде уберёг. Роду они единого, корельского, от старого Нецяя Головки, что Пяа по-вашему звался.

Репьев поманил пальцем Юсси, будто тайну хотел поведать, ухом заставив к устам приклониться. Крэиллу в ноздри ударил тяжёлый дух смеси кисловатых чернил на дубовой коре и железе, прогорклого жира сальных свечей и старого пергамента.

– Пожаловали они к воеводе и ко мне за печать, да просят волею своею заручную крепость уцинити да на тебя записати, Иване. На Ивана Крыела, Степанова сына, новокрещена! А в знак любви и вецного поклона рядную запись чинят: предлагают тебе сестру свою и доць, девку Марфу, в жены взяти. А с нею — Студеницу-Олиску всю, со всеми угодьями и пожнями, отдают в приданое. Ну, цто речешь, Иван Степанов, сын каянский? Будешь ли тою вотциною законно владети безвыкупно али упустишь таковое сцастье?

Репьев, хитро сощурившись, искоса взглянул на лазутчика.

Юсси от растерянности даже рот разинул.

– Ты, однако ж, во Корельском городке мне и далее вожем-сыцкарем потребец! Землицу твою в Олиске хотя бы и иным половникам под выть и оброк, мыслю я, пригоже отдати. Под заком и доглядом жоны новой!

Дьяк хохотнул озорно.

– Но ты птица вольная! И прежде жил, кабалы над собой не ведая, аки цернокунец  иль своеземец, сам себе голова. Посему супротив хотения твоего моци у меня нет поступати! Да во пору межеумочную и безурожайную нонеця с землицы себя прокормити никак не управишься, гладною смертью помрешь! Цем жить будешь?

– А коли соглашусь и далее государеву службу нести? Что воевода, супротив-то не учнет ли глаголати? В железа ведь, однако ж, повелел заковати…

– За то ты на воеводу нашего не держи обиды и сердца! Сам посуди. Явился, глядико-ся, не запылившись. А перед тем такую поруху и пакость учудил, цто едва ль до ратного бою со свеями не дошло внове... Бога моли, цто враз головы не лишил тебя воевода! Коли же служити зацнёшь как прежде исправно, то жалованье во пять рублёв за тобой в приказе оставлю и рубль исцо положу сверху! Харци из котла обцего, да цярку вина хлебного уцнут от меня подносити в привесок. Свинца же да зелья пищального, сколь душе да для дела потребно. А с воеводою сам порешаю, то не твоего ума дело. Так цто, берёшь Марфу, доць и сестру Головкину, в жоны?

– Так я же не видел её ни разу!

– За тем дело не станет! На кругу свадебном сам у тебя отцом посаженым буду.

– Родных бы мне повидать в Раасули. Сынов да брата семью увидеть.

– И с ними свидишься! Аккурат церез края те рубежные по делу, цто я тебе одному лишь могу доверити, проезжати будешь. Но дорогой обратной, исперва поруценное дело исполнив!

– Да что за дело-то, Треттяк Риккоритс?

– О том опосля толковать станем! Дело, без утайки тебе молвлю, великой государевой надобности. За семью печатями тайна сия. Поруха великая, коли чужой кто  проведает!

– Со мною вместе из-за межи свейской человек пришёл, как и я, веры правой – Ниилом Белкой, Орава, кличут... Ныне в порубе из-за меня томиться, в железах закован.

– Целовека свободят твоего, выведут из затвора тюремного. О том я пред воеводою слово молвлю, поруку дам.

- Челом бью, Треттяк Риккоривитс.

- А вот, пущай-ка в Олиске той за тебя он и сядет на выть половником, во дому твоём старом, во Нуийя. Не всё ж пашне в пусте лежати! Ну, ступай себе с Богом! Да на павецернице* во церькви Воскресенья Христова, цто за Пушкарным домом напротив Водных врат отстроили сызнова, обоих жду вскоре!

_______________________________________
*Павечерница, павечерня (старорус.) - малая вечерня, сокращённая версия вечернего богослужения, состоящая из основных молитв и песнопений, но проходящую в менее торжественной обстановке.


ПОЕДИНЩИКИ

Весь путь свой до Банной стрельницы, куда друзья направились в надежде смыть с себя затхлый и гнилой дух из поруба Трубной башни, ловил на себе Юсси неприветливые и злые взгляды.

Иные из стрельцов, отставив в сторону дела будничные и нарядные, вставали со скамей и в зловещем молчании угрюмо направлялись за двумя товарищами. Оглянувшись через плечо ненароком, Юсси заметил, что позади них эдак уже целое скопище следующих по пятам служилых людей собралось.

Миновали сияющий белизной свежеотёсанных брёвен сруб церкви посреди детинца. Прежде-то здесь, на подошве старого, сожжённого в немецкий погром при осаде крепости Понтуссом храма, напротив Водяных ворот «кобыла» из двух досок с проймами для рук и головы стояла - для казни торговой и порки стрельцов провинившихся.

Батогов да кнута немилостивого тем доглядчикам* и сторожам, кто полгода назад Антти с Юханом смимозырили и упустили, на «кобыле» той вдосталь по велению воеводы Сабурова довелось отведать! Было за что служивым людям злобу таить и сердце.

_______________________________________
*Надзирателям (старорусс.)

Другая толпа стеной преградила дорогу у самой жилой Банной стрельницы.

Вышедший вперёд прочих низколобый верзила с нахмуренными косматыми бровями и косой саженью в плечах не только с виду не уступал Юсси в могучем сложении, но и казался едва ли не выше на голову. Глубоко посаженные глаза его зло блестели сквозь угрожающе прищуренные веки.

– Коуды срядился-то, чухно белоглазое?

Бородатый великан в настежь распахнутом от жары сером суконном кафтане поверх белой холщовой рубахи, подбоченившись и заложив здоровенные ручищи за кожаный пояс с прицепленной к нему саблей, стоял перед Крэиллом. Широко расставив ноги и по-богатырски поигрывая плечами, пробасил с угрозой:

– За язву мою от убеглого вымеска твоего пакостного ответ тапериця держать станесь! Аль мнилось, цто язва моя без виры минется?

– Так, стало быть, это тебя мой мальчишка одним ударом ножа уделал? – С  сомнением оглядев с головы до пят преградившего путь стрельца и сокрушённо покачав головой, с невинным видом заметил Юсси. – Suuri puu ryskyen kaatuu...* Чем больше дуб, знать, тем громче падает…

_____________________________________________
*Большое дерево с треском валится (финс.)

Глаза великана по-бычьи налились кровью.

– Ишь ты, языкастый, задира-то, ерохвост чухонской... – Хмыкнув, заметил кто-то из стрельцов.

– Нешто! Наш-то резак расписной – от костыги да подшалимка до ватамана во кулачной артели путь-дорожку исхаживал!*...

– Дак ить, из ушкуйников Гриньша родом, сам на Липне-острове сызмальства рос!

– Врежь-ко! Врежь-ко ему, Грихно! — раздались подзуживающие крики.

_______________________________________
*Категории кулачных бойцов в Великом Новгороде: резак – мститель за погибших; расписной – особенно злой и упорный в схватке; костыги – младшие (от 7 до 12 лет) бойцы, первыми начинавшие драку; подшалимки – подростки 12 - 16 лет, имевшие право носить за взрослыми кулачниками ножи, кистени и колья. На острове Липне новгородские речные пираты-ушкуйники готовились к походам.

– Эй, Юхо, а почему этот рюсса, великан-йяттиляйнен тебя белоглазым назвал? — Недоумённо шепнул Ниило из-за плеча друга. – Глаза же у тебя серые да с синевой, будто омуты Саймаа… Слепой сам он, что ли?

– Глядикося! – Расхохотался громила. – Голубки меж собою милуются! Иванша Крыел жану-немцинку от свеев привёз, гыы!

– Силами нам с тобой не с руки меряться! – Юсси пожал плечами и, миролюбиво протянув раскрытую ладонь, шагнул навстречу стрельцу. – Дьяка с воеводою усобицей ни мне, ни тебе гневить не к чему. Воина в тебе доброго и без боя вижу. А нам завтра, может статься, плечом к плечу стояти, в один кон битися! За рану же твою виру серебром, шкурами али солью дам.

– Немец русину не дружка! – рявкнул детина, засучивая рукава сорочки. – Нешто во штаны наложил, сякотка поносный? Виру за кровь мою кровью и полуцити желаю!

_______________________________________
*Сякотка – муравей (новг.диал.), поносный – позорный (старорусс.)


– Но моей вины нет пред тобою! За что ж я ответствовать должен?

– А коль ты породил его, то с тебя и спрос, стало быть!

– Ну, если так, то и вирного от меня не дождёшься! Ничего не получишь, Саатана.

– Поля! Поля требуем!* — Всё более распаляясь в предвкушении забавы, начали выкрикивать скучающие от рутинной службы стрельцы. — Поле оно всё рассудит! Сам-на-сам пусьцяй бьются!

_______________________________________
*Судебного поединка

Стрелецкие десятники и пятидесятники переглядывались опасливо, не желая один поперёд другого ответство на душу за суд поединком брать.  Горячие же головы  остудить и добром вразумить пытались:

– Да цто ж вы, ребяты, Поле-то затеваете? Нам за сие головы не сносити!

– Не бывало такого с государева времени, чтоб Поле чинить! Али забыли, как за кулачки по шее да по шапке в приказной избе дают?

– Вестимо, с тех пор, как государь Иоанн Васильевич преставился, в приказных избах Поле не жалуют.

– Церьква извека дело сие богомерзким почитает... За попрание заповеди духовной не то, цто епитимьи не миновати с батогами от игумена, а и анафему от владыки недолга обрясти.

– В городах-то больших ныне за кулачки зело наказуют крепко!

– Пусьцяй се порезвятся молодцы мало! - Рукою махнув, милостиво готовы были дозволить те, кто и сам был не прочь поглазеть на забаву. Услышав их, заводчики тут же закричали обрадованно:

– Истинно, сие по закону не Поле, потеха простая! Пусьцяй удальцы силою померяются!

Хоть и суровы были запреты, но в городках порубежных, дабы дух боевой поддержать, власти приказные на поединки такие иной раз сквозь пальцы глядели, народцу волю размяться давая – без смертоубийства лишь бы да без железа.

Тут же охотники из толпы вызвались уговор выкрикнуть.

– Битися кулаками до крови, а не до смерти! Железо долой! Супротивника ниже пояса не бити! А под ложечку и под мякитки* – то можно! На земле и лежацего не добивати!

_______________________________________
*В солнечное сплетение и под рёбра.

Другие, однако, не соглашались с ними:

– До крови, и ладно! А там — как Бог даст! Пусьцяй хоть в щепы его разнесёт, нам-то с того цто?

Споро раздевшись до пояса и перевязи ременные сняв с оружием, противники, приняв боевую стойку, встали напротив друг друга в очерченном прямо на земле ратовищем* бердыша круге.

________________________________________
*Древко (деревянная рукоять) бердыша


– Молю тебя, не зашиби только до смерти этого болвана, Юхо! – Сложив молитвенно руки, просил товарища Ниило. – Не сдобровать нам точно тогда, если баран упрямый копыта откинет, поткайста тюхъяа.

Не тратя более времени на пустые препирательства и ругань, Грихно с утробным рыком, подобно разъярённому медведю-карху, кинулся на Крэилла. Громадный кулачище уже норовил с размаху Юхану прямо в голову угодить. Одного удара эдакой кувалдой хватило бы, чтобы череп быка сокрушить, не то, что человеческий.

Юсси, однако, и в свои года не растерял былого проворства!

В землях-то финских к кулачным потехам не привыкли венетским. Любая драка была там короткой, без церемоний – veitsitappelu, когда в дело сразу клинки вступали. Но не из тех был и Юсси, чтобы за нож хвататься. Другому учил его Туомас Теппойнен.

Теперь голос наставника будто снова прозвучал рядом, спокойный, уверенный, терпеливый. Исчезла на миг крепость Корела, стрельцы вокруг с бердышами, летящий ему в голову кулак... А стояли они вдвоём с его ратсупяалликко под сенью серых скал Хауккавуори: «Сила врага — твоя опора. Пусть гнев несёт его самого туда, куда тебе нужно...»

Когда Грихно, взревев свирепо, вперёд метнулся, пудовую, сжатую в пясть руку, подобно молоту, норовя на него обрушить, Юсси не стал ни отскакивать, ни удар отразить пытаться.  Лишь чуть вбок подался, чудовищный кулак стрельца в пустоту впуская, тяжести великана позволив и его самого увлечь  за собою. Едва пролетев мимо, Грихно на долю удара сердца открылся — и Юсси, не тратя на размах силы, лишь кончиками пальцев к спине его прикоснулся, вперёд как бы подталкивая.

Толпа, жаждавшая побоища лютого, охнула — но не от удара, а от того, как легко чухонец  гнев сей под  хитрость свою подстроил, в пользу себе обратив.

Споткнувшись о выставленную ногу финна, задира, вытаращив глаза, всей тяжестью грузно рухнул на землю.

- Прибью… - Прохрипел сквозь оскаленные зубы громила. – Прибью, стерьво смердячее! Пёс чухонской!

Орава Ниило, стоявший так близко, что запах пота бойцов бил ему в ноздри, на миг и дышать перестал от волнения. Глаза у него сделались круглыми, как у совёнка, из дупла выпавшего. Будто не ловкий выпад он увидел всего лишь, а чудо невиданное.

- Herra Jumala! - Проговорил он громким шёпотом Юхану. - Я-то уж впрямь подумал, что он тебя сейчас пополам переломит или в лепёшку расплющит! А ты будто знал, куда он шагнёт, до того ещё, как он сам решил это! Нет, все мы боем kas-pin владеть обучались, чтобы врага не только ножом, медвежьим копьём, серпом и клюкой, но и голыми руками одолеть в схватке... Но такого никогда не видывал!

Юсси только чуть кивнул головой, уголком рта усмехнувшись, не сводя глаз с Грихно. Тяжело пыхтя и брызжа слюной, стрелец пытался тем временем подняться на ноги.

- Не знал, - коротко бросил товарищу Юсси. - Помнил просто, чему учили.

Пошатываясь, новгородец снова выпрямился, расправил плечи и неожиданно быстрым движением выдернул клыч из ножен стоящего с краю круга стрельца.

Кас-пин, однако, не про долгие питкатанссина Кекри, празднике урожая. А про то, как врага  к земле пригвоздить как можно скорее. Юсси отнюдь не собирался теперь перед стрельцами piiritanssi по кругу выплясывать.

Поэтому в следующий же миг клинок вылетел из руки стрельца, а сам он непостижимым образом  вновь оказался наземь повержен. Да так быстро, что никто и заметить не успел, как это случилось. Теперь лежал он беспомощно, раскинув руки и ноги, точно громадный жук-бакорага, перевернутый  на спину.

Стоящим вокруг показалось, что Юсси  не шелохнулся сам даже: так и стоял с вытянутой перед собой раскрытой десницей, слегка согнув ноги в коленях.

- Ведьмовство… Чародейство… Наваждение бесовское… - В страхе крестясь, попятились стрельцы.

От Воскресенского храма во всю прыть нёсся раскрасневшийся от негодования отец-настоятель, придерживая на бегу рясу. За ним, поднимая клубы пыли, поспевали пономарь с дьяконом. От Круглой башни, прихрамывая, спешили дьяк Репьев и прибывший из Главной крепости на Спасском острове воевода Михайло Тёмкин-Ростовский.

- Ишь, охальники, что умыслили! - Проревел воевода, едва приблизившись. - Бой кулачный затеяли... А мне-то пономарь и  глаголит, де, с колокольни зрю, будто замятня в Детинце починается! Ну-ко, прочь, прочь пошли, порожденья ехиднины! Пени церковные с жалования все, как один, до последней полушки взыщут!

Площадь посреди крепости вмиг опустела - попятились, отползли стрельцы от воеводского крика, сбиваясь  у стен в кучки.

- Водою этого охолоньте! - Бросил воевода шедшим по бокам от него служивым, указывая на лежащего в беспамятстве Грихно. - Да как очухается, в железа его зауздите вместо немчинов! С ним  разговор вдругорядь буде. Пущай опосля батогов на «кобыле» отхожие ямы чистит - тогда и явит своё покаяние да смирение!

- А ты, - кивнул воевода Юсси, уже без крика, но сурово по-прежнему, - ступай себе с миром, куда путь держишь. Про дело твоё Третьяк Григорьич мне уж обмолвил.

— На павецерне жду в церькви! — Погрозив пальцем, напомнил дьяк Репьев.

Юхан с Ниило зашагали прочь — к Банной стрельнице, словно и не было ни круга стрелецкого, ни сабли, ни рухнувшего наземь Грихно. Будто бы каждый день вот так же спокойно ходили они по крепости.

Стрельцы, что ещё недавно горланили и подзуживали, теперь опасливо расступались перед ними. Кто-то крестился украдкой, кто-то шептал что-то про «бакорагу» и «нечистую силу».

Ниило шёл рядом, глядя прямо перед собой, и только по тому, как он чуть-чуть, самую малость, придвинулся ближе к Юхану, было видно, как  хочется ему сейчас держаться с тем рядом, кто знает, как спокойно стоять, когда вокруг грохочет.

Они свернули за угол, и шум площади стал глуше. Пыль, поднятая суетой, медленно оседала на камни.