Инфантилизм и обломовщина в России

М.Шульгин, Сочи, май 2025. По работе И.Гончарова, Обломов.

      И. Гончаров в своем романе Обломов разбирает проблему социального инфантилизма в России и выводит его крайне пассивную форму - Обломовщину:
      На мой взгляд, социальная проблема явления кроется в инерции применения современных способах производства, лености, вороватости и слабом предпринимательстве.
      И. Гончаров, высказывая свою философскую позицию на проблему социального инфантилизма в России пишет: «Деятели издавна, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали руку к общественной машине и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя ногу в оставленный предшественником след.
      Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие широкие шаги, живые голоса… Сколько Штольцев (деловых, активных, образованных) должно явиться под русскими именами!»

1. Суть обломовщины

В основании натуры Обломова лежало чистое, светлое и доброе начало, исполненное глубокой симпатии ко всему, что хорошо и что только отверзалось и откликалось на зов этого простого, нехитрого, вечно доверчивого сердца» (И. Гончаров, Обломов).
     Обломовщина как крайняя форма социального инфантилизма предполагает пассивность и бездействие: лежать, мечтать, обдумывать, строить планы, не суетиться;
 как можно дольше не вставать с постели;
страшиться дел, избегать финансовых забот, поездок, женщин и переездов;
тяготиться службой, чтением, науками, обществом, собраниями, гуляньями, поездками – не тратить время на все это, ведь когда же тогда жить?
     Обломовщина связана со склонностью откладывать как можно дольше дела на потом. Во всем сомневаться. Надеяться на слуг, на других, на Бога, на авось или что все само собой обойдется.
     Если любить, то на отдалении. Не иметь врагов. Поменьше друзей. Жить как Бог даст.
     Но данный инфантильный психотип, его пассивная общественная позиция не исключает импульсов сострадания, гуманность, проявлений добрых намерений и тяге к семейному счастью.
     Подобный Обломову человек все собирается начать жизнь. Рисует в уме бесконечный узор своей безмятежной будущности. С каждым годом вынужден что-то изменять, добавлять или отбрасывать в этом узоре.
     Жизнь у него разделяется на две половины: одна состоит из вынужденного труда и скуки (они для него как синонимы), другая — из покоя, созерцания и мирного счастья.

II. Причины отстраненного образа жизни

На мой взгляд они, кроятся больше в слабом психотипе, чрезмерной опеке в детстве и развитии иждивенчества, отсутствия нужды зарабатывать на жизнь; низкой мотивации к учебе, наукам и изменениям; боязнь попасть под каблук женщинам; страхах неудачного исполнения службы и перед начальством, развитом Эго и пренебрежение к людям труда.

1. Неудача на службе

Воспитанный в недрах провинции из объятий в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, записывания в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.
     Его заставляли делать разные справки, выписки, записи, притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем не останавливались. Все это навело на него страх и скуку великую. «Когда же жить. Когда жить?» — твердил он.
     Перед начальником, который вежливо просил, Илья Ильич вдруг робел и у него стал пропадать свой голос и являлся какой-то другой, тоненький и гадкий.   
     Служба его закончилась, когда он отправил однажды какую-то нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск. Стали отыскивать виноватого…  Он не выдержал, и от стыда ушел в отставку.

2.Боязнь впасть в зависимость от женщины

     В первые годы пребывания в Петербурге, он волновался, как и все молодые, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал. Ильи Ильичу тоже выпало немало мягких, бархатных взглядов из толпы красавиц, многообещающих улыбок.
     Впрочем, он никогда не отдавался в плен красавицам, никогда не был их рабом, даже очень прилежным поклонником, уже и потому, что к сближению с женщинами ведут большие хлопоты. Больше ограничивался поклонением издали, на почтительном расстоянии.
     Пуще всего он избегал тех печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи». Тех дев с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.
     Он с боязнью обходил таких дев. Душа его была еще чиста и девственна, она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась.

3. Отягощение обществом
      
Он тяготился обществом. Сначала ему стало тяжело пробыть целый день одетым, потом он ленился обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно снять галстук, расстегнуть жилет и где можно даже «поваляться» или заснуть часок. Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день и бриться.
     Ко всему этому с летами возвратилась какая-то ребяческая робость, ожидание опасности и зла от всего, что не встречалось в сфере его ежедневного быта, — следствие отвычки от разнообразных внешних явлений. Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете.
     В тесной толпе ему было душно, в лодку он садился с неверною надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют.

4. Низкая мотивация к обучению

В школе он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя, потому что другого ничего делать было нельзя. С трудом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки и принимал все это обучение за наказание, ниспосланное небом за грехи. Не любил читать учебников и довольствовался только записями в тетради.

5. Негативное отношение к наукам и истории

Если ему кое-как удавалось просмотреть книгу полностью, называемую статистикой, историей, политической экономией, то он был совершенно этим доволен. Неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение.
     Когда же его земляк и приятель Штольц приносил ему книги, какие надо еще прочесть сверх выученного, Обломов долго глядел молча на него. — И ты, Брут, против меня! — говорил он со вздохом, принимаясь за книги.
     Зачем же все эти тетрадки, на которые изведешь пропасть бумаги, времени и чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще не все кончено?
     «Когда же жить? — спрашивал он вновь и вновь самого себя. — Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал знаний, из которых большая часть еще ни на что не понадобится в жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия — что я стану с ними делать в Обломовке?»
     И сама история только в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек, вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни. Вот настали они — тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут — и все течет жизнь, все течет, все ломка да ломка.
     Так завершил свое учебное поприще Обломов. Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т. п. Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе.
     Он учился всем существующим и давно не существующим правам, прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в доме, понадобилось написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал за писарем.
     Счеты в деревне сводил староста. «Что ж тут было делать науке?» — рассуждал он в недоумении.
     И он воротился в свое уединение в съемной квартире без груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в голове или праздно дремлющей мысли.

6.Увлеченность поэзий и мечтами

Серьезное чтение утомляло Обломова и мыслителям не удалось расшевелить в нем жажду к умозрительным истинам.
     Зато поэты задели его за живое, поскольку и он, как и другие был юношей с увлекающейся натурой.
     Пользуясь восторженным полетом молодой мечты, Обломов пытался привнести в поэзию свои некие реальные цели. Вместе с Шольцем друзья волновались, плакали, давали друг другу торжественные обещания идти разумною и светлой дорогою.
     Однако большую часть свободного времени Обломов проводил, положив локоть на стол, а на локоть голову, иногда вместо локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.
     Что ж он делал? - Да все продолжал чертить узор собственной жизни. В ней он, не без основания, находил столько премудрости и поэзии, что и не исчерпаешь никогда без книг и учености.

7. Неприятия нововведений, скука и леность

Технологические новшества в имении Обломовых, как и во многих других деревнях, большей частью не принимались. Люди до эпохи индустриализации в России жили парадигмой: «Да прожили же век наши отцы счастливо, проживем и мы: даст бог, сыты будем», благодарили Бога и считали грехом стараться приобретать больше, чем требовалось для обычной жизни».
     Приказчики приворовывали и со временем хозяйственные дела во многих имениях помещиков становились все хуже. Обломов же все медлил с проверкой дел в своем имении, поскольку поездка в деревню была для него подвигом.
     Но Обломов в отличии от отца уже понимал, что приобретение не только не грех, но что долг всякого гражданина честными трудами поддерживать общее благосостояние.
     Он обычно после утреннего чая ложился на диван и обдумывал свой нескончаемый план, но быстро уставал, засыпал переносясь в свой придуманный мир, не чуждый человеческих скорбей.
     Случалось и то, что он из соображения моральных убеждений и христианского нрава исполнялся презрением к людским порокам, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорался желанием указать человеку на его язвы.

     Иван Гончаров пишет об моральном состоянии подобного образа жизни человека так: «В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку на бок, ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели на колена и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить как-нибудь угрожающую бурю. Потом, сдав попечение о своей участи небесам, успокаивается и становится равнодушным ко всему на свете».
   
8. Раздутое Эго. Пренебрежение к другим

     «Говоря другой, кого ты Захар разумеешь? - Говорил Обломов. «Другой это есть голь окаянная, грубый, необразованный человек; живет грязно, бедно, на чердак; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?»
    — Что такое другой? — продолжал Обломов. — «Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга, послать некого — сам сбегает за чем нужно, и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет…».
     — Из немцев много этаких, — угрюмо сказал Захар.
— То-то же! А я? Как ты думаешь, я «другой»?
     — «Другой» работает без устали, бегает, суетится, продолжал Обломов; не поработает, так и не поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, «другой» я — а?
     — «Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать — есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной?»
     «Я же воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих «других»? Разве я могу все это делать и перенести?»
     Я, продолжал Обломов голосом оскорбленного, забочусь день и ночь, тружусь, по ночам не сплю, все думаю, чтоб крестьяне не потерпели ни в чем нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на меня Господу Богу на страшном суде, а молились бы да поминали меня добром. Неблагодарные! — с горьким упреком заключил Обломов. 

III. Осознание проблемы

1. Признание того, что другие лучше

     — А ведь я не умылся!  Да и ничего не сделал, прошептал он. Хотел изложить план на бумагу и не изложил, к исправнику не написал, к губернатору тоже, к домовому хозяину начал письмо и не кончил, счетов не поверил и денег не выдал — утро так и пропало!
     Он задумался… «Что же это такое? А другой бы все это сделал? — мелькнуло у него в голове. — Другой, другой… Что же это такое другой?». Он углубился в сравнение себя с «другим». Начал думать, думать: и теперь у него формировалась идея, совсем противоположная той, которую он дал Захару о другом.
     Он должен был признать, что другой успел бы написать все письма, так что который и что ни разу не столкнулись бы между собою, другой и переехал бы на новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы…
     «Ведь и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать, писывал бывало не то что письма, а помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! Другой и халата никогда не надевает. А еще — „другой“— почти не спит…; другой тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего ему дело… А я! я… не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.

2. Осознание проблем своего существования

После того, как Обломов осознал, что он все же хуже других: немощен при его способностях, статусе и пассивной жизненной позиции; что другие что-то делают, а он не в состоянии, настала одна из ясных, сознательных минут в жизни Обломова.
     Как страшно стало ему, когда вдруг в душе его возникло живое и ясное представление о человеческой судьбе и назначении, и когда мелькнула параллель между этим назначением и собственной его жизнью, когда в голове просыпались, один за другим, и беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробужденные внезапным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные вопросы.
     Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему, и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования.
     В робкой душе его вырабатывалось мучительное сознание, что многие стороны его натуры не пробуждались совсем, другие были чуть-чуть тронуты, и ни одна не разработана до конца.
     А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой.
     «Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую руку в начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения.
     И уж не выбраться ему, кажется, из глуши и дичи на прямую тропинку. Лес кругом его и в душе все чаще и темнее, тропинка зарастает более и более, светлое сознание просыпается все реже и только на мгновение будит спящие силы. Ум и воля давно парализованы и, кажется, безвозвратно.
     События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он, он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну, он не в силах одному противопоставить упругость воли или увлечься разумом вслед за другим.
     Он вздыхал, проклинал себя, ворочался с боку на бок, искал виноватого и не находил. Охи и вздохи его достигли даже до ушей Захара.
— Эк его там с квасу-то раздувает! — с сердцем ворчал Захар.
     «Отчего же это я такой? — почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, — право?»
     Поискав бесполезно враждебного начала, мешающего ему жить как следует, как живут «другие», он вздохнул, закрыл глаза, и чрез несколько минут дремота опять начала понемногу оковывать его чувства.
    —«И я бы тоже… хотел… — думал он, мигая с трудом, — что-нибудь такое… Разве природа уж так обидела меня… Да нет, слава богу… жаловаться нельзя…»
     За этим послышался примирительный вздох. И он переходил от волнения к нормальному своему состоянию, спокойствия и апатии.
— Видно, уж такая судьба… Что ж мне тут делать?.. — едва шептал он, одолеваемый сном.
— «Яко две тысячи поменее доходу»… — сказал он вдруг громко в бреду. — Сейчас, сейчас, погоди… — и очнулся вполовину.
— Однако… любопытно бы знать… отчего я… такой?.. — сказал он опять шепотом. Веки у него закрылись совсем. — Да, отчего?.. Должно быть… это… оттого… — силился выговорить он и не выговорил.

3. Осознание своего предназначения

Гончаров пишет, что Обломов, вдумываясь в свое назначение открыл, что горизонт его деятельности и житья-бытья кроется в нем самом.
     В итоге он понял, что ему досталось в удел семейное счастье и заботы об имении.