Ханко и Осмуссар

             
                * * *

                1.
– Великолепная погода! Неправда ли, герр Воронцов? – любуясь густой синевой моря, оттенённой высоким голубым небом и белоснежными облаками, воскликнул капитан 3-го ранга Карл Земан.
– Вы правы, Карл, погода сегодня прекрасная, – охотно согласился с ним капитан медицинской службы Кригсмарине Сергей Воронцов. – Слава богу, возвращаемся в Киль. Хочется обрести под ногами твёрдую землю. – Сегодня настроение у Воронова было не самое худшее. Пожалуй, даже хорошее, если сравнивать с другими днями, которых уже перевалило за третий месяц, с тех пор, как началась война с СССР. Настроение приходилось глубоко прятать, а на лице, практически не меняя, сохранять холодную, равнодушную ко всему маску, а это было ох как непросто…
Воронцову необычайно повезло. На огромном линкоре «Адмирал Шеер»  служил Карл Земан – единственный человек, которого можно было назвать приятелем, даже другом. Их связывало секретное плавание в Советскую Арктику двухгодичной давности, о котором, а они дали в Управлении имперской безопасности подписку, не следовало никому рассказывать.
Впечатлениями о тех незабываемых днях Воронцов и Земан делились лишь наедине. Приятно было вспомнить трёхмесячное путешествие на край света в страну вечного льда и белых медведей, которое началось за месяц до начала мировой войны, а закончилось в период крупных осенних морских сражений в Северной Атлантике. Именно там, в Арктике, было такое же тёмно-синее море, как и осенняя Балтика, и самый чистый в мире снег, напоминавший своей непорочной белизной высокие облака, резко контрастировавшие со зловеще-серой стальной германской эскадрой, шедшей на юго-запад в сторону фатерлянда под флагом Кригсмарине – кроваво-красным имперским стягом с чёрной свастикой, оттенённой синими линиями.
Воронцов не мог тогда знать, что менее чем через год «адмирал Шеер» оправится в свой знаменитый арктический рейд охотиться на военные караваны союзников, и судьба занесёт самый удачливый германский линкор к архипелагу Новая Земля , где в сентябре тридцать девятого он побывал вместе с Земаном в научно-разведывательной экспедиции, совершив потрясающее открытие. Он хранил это открытие в глубокой тайне, несмотря на подозрительность руководителя экспедиции штурмбанфюрера СД Гофмана, чувствовавшего, что Воронцов что-то скрывает…
Сейчас пока заканчивался сентябрь сорок первого года и в миле от большого, но всё же «карманного» по британским меркам линкора «Адмирал Шеер» шёл поистине огромный «Тирпиц» . Правофланговый отряд из двух мощных германских кораблей, уходивших от Аландских островов  к берегам Рейха, сопровождала группа миноносцев и торпедных катеров. Левее линкоров тем же курсом, но двумя днями позже в Германию уйдёт отряд из двух крейсеров «Кёльн» и «Нюрнберг» с тремя эсминцами.
Цель выхода главных сил Кригсмарине в район Аландских островов в непосредственной близости от восточного театра военных действий, не разглашалась, однако среди офицеров ходили слухи, что «Тирпиц» и «Адмирал Шеер» ждали в районе Аландов известий о падении под ударами Вермахта Ленинграда – последней русской крепости на Балтике, и капитуляции советского Балтийского флота .
«Царь Пётр  пробил окно в Европу, а мы его забьём! И тогда Остзее  будет внутренним немецким морем!» – шутили между собой офицеры линкора, охваченные патриотическим угаром от блицкрига и не раз задевавшие русского Воронцова.
Богатое воображение адмиралов и офицеров Кригсмарине рисовало яркие радужные картины. Германские линкоры со свитой из крейсеров входят в Финский залив и, раскрашенные флагами, торжественно продвигаются от Кронштадта к устью Невы в сторону бывшей имперской столицы России Санкт-Петербурга. Справа и слева от победителей со спущенными красными, «молоткастыми» и «серпастыми» и бело-голубыми Военно-морскими флагами СССР, стоят покорившиеся русские корабли. Многочисленные военные оркестры исполняют военные марши. Выстроившиеся на кораблях русские моряки понуро опустили головы, а торжествующие немцы – новые готы, тевтоны и викинги поют под могучую музыку священный германский гимн… 
– Балтика переменчива, – посмотрев в бинокль на юго-запад, заметил Воронцов. – Взгляни, Карл, мне кажется, что я вижу фронт облаков, – Воронцов передал товарищу морской бинокль, который брал с собой во время прогулок по палубе в свободное от служебных обязанностей время.
Раненых на линкоре не было, больных всего трое: двое матросов простудились на вахтах, у одного офицера обнаружился триппер. Болезнь грязная, скорее всего лейтенант подхватил её от проститутки, которые не перевелись даже с началом войны, несмотря на усердие полицейских, безжалостно отлавливавших путан и отправлявших их в трудовые лагеря на лечение и перевоспитание. Офицера теперь спишут на берег и вероятнее всего уволят из флота и отправят на фронт.
Своей командировкой на «Адмирал Шеер» Воронцов был обязан командиру линкора Капитану 1-го ранга Бокену, которому полгода назад удалял камни из почек. Перед походом на Балтику к берегам России, Бокен просил откомандировать хирурга Военно-морского госпиталя Сергея Воронцова на свой линкор. Не излишне будет иметь под руками хорошего хирурга, который совершит круиз возле берегов своей Родины, понаблюдав при этом за здоровьем командира одного из лучших германских кораблей.
В разговоре с Воронцовым, Бокен искренне жалел потомка именитых дворян, которому пришлось оставить Россию после ужасной русской революции. Германия, в которой революционные события грянули годом позже, лишилась кайзера, но устояла от диктатуры марксистов, пролетариата и евреев, терзавших Россию третье десятилетие, по твёрдому убеждению командира линкора и «добропорядочного немца» образца 1941 года, воспитанного, как и вся Германия в «нетленном духе» национал-социализма. Возразить этим «национальным ценностям» было не возможно, а те, кто попытался, сгорали в лагерных крематориях, и по-немецки аккуратная администрация лагеря присылала родственникам бедняги счёт к оплате за «похоронные услуги».
«Но скоро этому придёт конец», – не имея права сомневаться, полагал капитан 1-го ранга фон Бокен, в жилах которого с восемнадцатого века текла и русская кровь, о чём, впрочем, не следовало распространяться. Словом, Бокен составил Воронцову сильную протекцию и офицеры линкора с явно антирусскими настроениями, которых Сергей старался сторониться, пока не слишком досаждали. 
– Да, на горизонте тёмная полоска. После обеда обязательно взгляну на барометр. Если это движется циклон, то давление должно падать, – возвращая бинокль Воронцову, ответил Земан. 
Воронцов принялся рассматривать в бинокль линкор «Тирпиц», представляя его в возможном бою с русскими кораблями. На Балтике у русских были два старых линкора, построенные ещё до Первой мировой войны и модернизированные в тридцатые годы.  И ходом и вооружением они сильно уступали новым немецким линкорам. Был ещё новый крейсер «Киров», обладавший быстрым ходом. За ним не могли угнаться ни германские линкоры, ни крейсеры. Однако калибр орудий русского крейсера не шёл ни в какое сравнение с калибром орудий «Тирпица». Случись столкнуться германским и русским кораблям в открытом море, результат сражения был бы не в пользу русских…
– О чём задумался, Серж? – спросил Воронцова Земан.
– Об огневой мощи «Тирпица», способного уничтожить русские корабли, ушедшие в Петроград, – ответил Воронцов, называя город своего детства на русский лад.
– Скажу Вам, Серж, по секрету, как старому товарищу, – Земан понизил голос, – из штабных документов мне стало известно, что русские линкоры и крейсеры во время неудачного сентябрьского штурма Петербурга сильно осложнили положение наших сухопутных сил огнём своих орудий главного калибра. Выстроившись, как это было принято в старину, в одну линию между островом Котлин и южным побережьем Финского залива в районе Ораниенбаума, которое русские удерживают до сих пор, «Марат», «Октябрьская революция», «Киров» и другие корабли обстреливали наступавшие части Вермахта из тяжёлых орудий. 
Так что в Петербурге русским кораблям угрожают не орудия наших линкоров, а бомбы Люфтваффе, – дополнил Земан, называя город по-немецки, как называли его до Первой мировой войны. – А мы не смогли даже войти в Финский залив, берега которого контролируем вместе с нашим союзником . И только два маленьких русских форпоста – мыс Ханко и остров Осмуссар  на входе в залив делают прохождение наших линкоров весьма опасным. Береговые батареи русских перекрывают всё пространство, и попасть под их огонь нашим главным силам непростительно. К тому же в шхерах  легко укрыться быстроходным торпедным катерам, которые особенно опасны для больших кораблей, – пояснил Воронцову Земан, служивший в штабе у Бокена и хорошо разбиравшийся в таких вещах.
Рассеянно слушая Земана и не делая никаких комментариев, Воронцов продолжал осматривать горизонт. Ему так и не удалось увидеть кусочек родной русской земли, где родились и жили его предки, где родился он сам. Воронцов вспомнил русского парня Ивана из Эстонии, которого морские волны вынесли на Вустров, и которому помог вернуться на советском судне уже в СССР.
– Где-то он сейчас? Воюет?…
Внезапно хлынули яркие, мучительно-сладкие воспоминания о Русе – славной девушке загадочного происхождения, которая была в него влюблена. Из странного рапорта несостоявшегося мужа Русы Генриха Браухича руководству Абвера, Воронцов знал, что с осени тридцать девятого года Руса находится в России. Браухич, самолично, видел её в зале ресторана Московского вокзала Ленинграда рядом с ним, Сергеем Воронцовым, на котором была форма капитан ВВС СССР!
Непостижимая загадка. И хотя ему очень хотелось оказаться рядом с Русой в том ресторане города своего детства, приходилось признавать, что Браухич был или вне себя, когда составлял свой рапорт, или же ему померещилось, или же...
Подобных чудес в природе не бывает. Он не мог раздвоиться и находиться одновременно на борту субмарины Пауля Шварца, возвращавшейся из Арктики, и в городе, на который безумно хотелось взглянуть хотя бы одним глазом, тем более, будучи рядом с Русой…
Воронцов мог лишь мысленно представить себе, как повзрослела и расцвела за эти пять лет загадочная шестнадцатилетняя девушка, вывезенная Браухичем из затаившегося в среднем течении Нила древнего пещерного храма.
«Но кто же тогда тот капитан ВВС СССР, принятый Генрихом Браухичем за Воронцова? Кого же Браухич видел рядом с Русой за столиком ресторана Московского вокзала города Ленинграда? Кто тот неизвестный русский офицер, если, конечно он не плод больного воображения Генриха? Вопросы, вопросы, вопросы…» – мучился он.
Курт Земан, знакомый с Воронцовым около трёх лет, не мог знать о личных переживаниях товарища, поэтому лишь отчасти понимал его состояние. Германия воевала с его Россией, с его народом. Какими бы не были обиды Воронцова на власть большевиков, он не мог оставаться равнодушным к тому, что происходит на его Родине. Родной страной Земана была Германия. Возможно, она была не права, начиная эту войну, но это была его страна…
– Самолёт! – возвращаясь от грёз к окружающей их реальности, указал Воронцов на маленькую точку к западу от курса линкоров.
– Разреши, Серж, – Земан взял у Воронцова бинокль и принялся рассматривать самолёт.
– Истребитель, русский разведчик. Прилетел с Ханко. Сейчас уточнит наш курс, и обратно. Перехватить его финны вряд ли вряд ли сумеют, их авиация оставляет желать лучшего, а наши зенитки не достанут. День ясный и корабли хорошо видны с большого расстояния.

*
Незаметно к ним подошёл капитан-лейтенант Гредзен, подкашливавший и кутавшийся в шинель. Гредзен был простужен, но из принципа не желал обращаться к корабельным эскулапам. По классификации Воронцова, которой он естественно не афишировал, Гредзен был крайне «неприятным типом» и русофобом до «мозга костей» родом из баронов и прибалтийских немцев. Судьба Гредзена напоминала его, Воронцова, собственную судьбу. Родители Гредзена покинули Эстонию в начале двадцатых годов, и он вырос и получил военное образование уже в Германии.
– Что, герр Воронцов, не удалось принять капитуляцию русского флота? Никак не пойму, радуетесь ли Вы этому или нет? 
– Герр Гредзен, не задавайте, Воронцову провокационных вопросов. Советую Вам это, как старший в звании офицер, – вежливо заметил Земан.
– Во-первых, фон Гредзен! – вспыхнул барон, требовавший называть себя именно так, и вынужденный прощать упрощённое к себе обращение старших в звании. – Во-вторых, почему это провокационных? – капитан-лейтенант постарался сделать удивлённое лицо, не дождался ответа, разозлился и его понесло:
– В то время как Вермахт напрягает все силы на Восточном фронте и несёт большие потери, немцы и прочие граждане Рейха не могут быть равнодушными к нашей борьбе и не желать скорой победы! – восклицал раскрасневшийся, чрезмерно возбуждённый фон Грезен, от которого попахивало шнапсом.
– Недавно я разговаривал с одним матросом. Крестьянский парень из Баварии. У него брат служит в Вермахте и воюет на Восточном фронте. Так вот, брат пишет, что на фронте очень тяжело, большие потери, но они на пути к Москве и конец войне близок. Солдат полон веры в нашу победу и надеется выжить.
Среди солдат Вермахта ходят слухи, что после войны все герои, заслужившие награды или пролившие кровь, получат от фюрера в качестве дара на вечные времена с правом наследования по одной русской деревне со всеми её жителями и землёй.
Мой матрос сожалеет, что не воюет в Вермахте и не получит русской деревни. Представляете, о чём сейчас думают наши солдаты и матросы!
– И что же Вы сказали своему матросу? – поинтересовался Земан, презиравший Гредзена.
– Я сказал матросу, что Россия – огромная страна, в сорок раз больше Германии и всем героям найдётся в ней по небольшой деревеньке с землёй, батраками и полнотелыми бабами, которые будут исправно рожать немецкому хозяину новое поколение арийцев!
Земан рассмеялся, заявленной глупости и съязвил:
– Всем деревень не хватит, но Вам, герр Гредзен, обязательно дадут. Без наград и кровопролития. 
Гредзен начал наливаться яростью.
– Не смейте смеяться над патриотическими чувствами немецких солдат, проливающих кровь в беспощадной борьбе с большевиками! Этот Воронцов оказывает на Вас дурное влияние! – закипел отпрыск ливонских баронов.
Воронцов с гневом посмотрел на Гредзена, который уже не раз задевал его. Голос его дрожал:
– Вас никто не звал в нашу компанию, герр Гредзен! Прогуляйтесь по палубе пока хорошая погода, остыньте, протрезвейте, а потом идите и выполняйте свои служебные обязанности!
– Не Вам учить меня, «russisch Schwein» ! – желая как можно больнее уколоть Воронцова, грубо выразился ярый русоненавистник капитан-лейтенант Гредзен.
Воронцов не сдержался и в присутствии Земана, не успевшего перехватить его руку, отхлестал капитан-лейтенанта Гредзена белыми перчатками по отвратительной, красной физиономии.

                2.
С конца июля Николай Михайлов служил на военно-морской базе Ханко. Вначале воевал на сухопутном фронте, отбивая атаки финнов, затем высаживался в составе десантов на острова вокруг Ханко , где дело доходило до рукопашных схваток. В сентябре, когда подорвался на минах финский броненосец , и большую часть финских войск перебросили от Ханко на Карельский перешеек, стремясь всеми силами вместе с немцами, напиравшими с юга, задушить Ленинград, Михайлов после лёгкого ранения и недельного отдыха в гарнизонном госпитале оказался в роте охраны береговой артиллерии.
На Ханко Михайлов попал после ожесточённых июньских и июльских бомбардировок с воздуха, артиллерийских обстрелов и боёв с финскими войсками, когда сухопутные силы гарнизона военно-морской базы понёсли большие потери, и по просьбе командования КБФ несколько свежих рот красноармейцев-стрелков перебросили морем из Таллина на подкрепление гарнизона военно-морской базы.
Жаль было покидать Таллин и новые казармы, куда Николая Михайлова перевели служить после того, как он добровольно вступил в Красную Армию. Год службы в эстонской армии засчитали. Второй год прослужил в Красной Армии. В январе рядовому Михайлову за образцовое выполнение служебных обязанностей присвоили звание ефрейтора.
Николаю оставалось отслужить ещё год, и он всё чаще задумывался о предстоявшей гражданской жизни. За последний год его планы на дальнейшую жизнь радикально переменились. В Никольево он не вернётся, останется работать в городе. Уже и двоюродного брата, который служил инженером на судоремонтном заводе, расспрашивал о работе. Как только выйдет срок службы, Юра Лебедев обещал Николаю помочь с трудоустройством.
Хорошо, что Николай служит в пехоте. Отслужил три года – свободен подчистую, а у краснофлотцев срок службы пять лет. Хоть и форма у них красивая, и девушкам моряки больше нравятся, но пять лет всё же многовато. Да и до других девушек ему дела нет, если есть Анфиса… 
В январе после присвоения, недавно введённого в Красной Армии воинского звания ефрейтор, что означало «старший солдат», Николаю дали увольнительную на трое суток, и они с Анфисой – верной и работящей девушкой съездили в Изборск и Никольево познакомиться с его родителями и родственниками.
Анфиса родителям Николая понравилась. И красивая, и крепкая русская девушка. Такая жена и детей здоровых родит и с хозяйством управится. Им бы жить на земле, но тяжёлый крестьянский труд молодёжь больше не привлекает. В городе жить и легче и интересней. Благо у родителей Анфисы свой дом в русской слободке на окраине Таллина, и молодым есть, где жить.

* *
Минула бесконечная и тяжёлая военная осень, сегодня первое декабря. Давно уже сдан Таллин, окружён Ленинград, пали острова Эзель и Даго, немцы рядом с Москвой и второй месяц безуспешно штурмуют столицу. Положение на фронтах тяжёлое, а военно-морская база Ханко и остров Осмуссар по другую сторону Финского залива несмотря ни на что выстояли, не сдались врагу, не пропустили к Ленинграду германские линкоры и крейсеры .
Мощная крупнокалиберная артиллерия Ханко и Осмуссара полностью перекрывала вход в Финский залив . В этом деле была хоть и не большая, но и его, ефрейтора Михайлова, заслуга. Его рота охраняла береговые батареи, в том числе подвижную железнодорожную батарею из трёх 305-миллиметровых орудий. Ротный говорил, что другой такой нет во всей Красной Армии. Передвигаясь по железнодорожной ветке укрепрайона, манёвренная и хорошо замаскированная батарея постоянно меняла своё местоположение, сбивая с толку воздушную разведку немцев, наводившую на береговые укрепления финскую артиллерию, способную поражать всю территорию полуострова длиной в 22 километра, и немецкие бомбардировщики, которые прилетали по ночам и бомбили впустую. Днём зенитчики и наши истребители  отгоняли самолёты врага, не давая им производить прицельное бомбометание.
В течение ноября несколькими караванами судов с Ханко были эвакуированы более половины защитников военно-морской базы. Продолжительные ноябрьские ночи и плохие погодные условия способствовали ночным переходам до Ленинграда с общим расстоянием в 450 километров. Лишь отдельные транспорты подрывались на минах, но и с них людей, как правило, снимали и размещали на других кораблях . У острова Гогланд  караваны встречали корабли из Кронштадта, и дальнейший путь был практически безопасным.
К концу ноября база заметно опустела, да и финны, перебросившие свои основные силы на Карельский перешеек, почти не тревожили. Укрывшись за оборонительными линиями на севере полуострова Ханко, который в иные времена звали мысом Гангут, прославившим русский флот , финны словно впали в зимнюю спячку и мало препятствовали эвакуации.
Первый день зимы совпал с плановыми политзанятиями. Бойцы, свободные с утра от службы, собрались в пострадавшем от бомбардировок помещении опустевшего продовольственного склада. В гарнизоне Ханко пока не голодали, но нормы отпуска продуктов снижались, и недоедание ощущалось. От нехватки витаминов начинали кровоточить дёсны. Так и до цинги не далеко. На полуострове было ещё терпимо, а вот десанты, которые снимали с островов, голодали. Немного выручала рыба, пойманная в море, но к зиме и её почти не стало. Об этом рассказал Николаю сержант Сергей Пучков, с которым они познакомились и сдружились ещё в августе во время десанта на один из островов с трудным для запоминания названием. Там во время короткого боя с финнами Николай был ранен в плечо и эвакуирован, а Пучков остался на острове. Вновь они встретились уже в середине ноября, когда наш десант покинул остров. Николай подивился тогда на девяностокилограммового здоровяка Пучкова, каким он его помнил, потерявшего в весе килограммов пятнадцать, да зубы шатались и дёсны кровоточили.
За две недели сержант Пучков, для которого повар не жалел макарон и выдавал в день по луковице, немного отъелся и прибавил в весе килограммов пять. Теперь со дня на день ждали эвакуации в Ленинград. Ходили слухи, что караван будет последним и самым крупным.
В складе хоть и пусто и холодно, зато не задувает ветер с холодного моря, покрывшегося с берегов коркой льда, державшего человека. Простуженный, кашлявший и сморкавшийся ротный политрук рассказывал бойцам о подвиге русских моряков, стрелков и артиллеристов, защищавших тридцать семь лет назад от японцев русскую крепость Порт-Артур, построенную на полуострове в Жёлтом море, на другом конце света. На рейдах Порт-Артура в те времена стоял российских Тихоокеанский флот: броненосцы, крейсеры и другие корабли – большая по тем временам сила.
– Поднимите руку, кто знает или что-нибудь слышал о Порт-Артуре? – спросил бойцов политрук.
Из сотни бойцов руку подняли человек сорок.
– Неплохо, – заметил политрук, откашлялся и продолжил: – У нас на Ханко сейчас флота нет, и воюем мы теперь с финнами и немцами, а японцы их союзники и держат на наших восточных границах многочисленную Квантунскую амию . Им мы рога пообломали на Хасане и Халхин-Голе. Нападать на СССР самураи пока не решаются, – рассказывая бойцам о военно-политической ситуации в мире, политрук очерчивал указкой на развёрнутой большой политической карте мира, наклеенной на марлю, театры военных действий. Покончив с картой, политрук отложил указку и достал из офицерской сумки аккуратно обёрнутую в серую бумагу книгу.
– Вот первая книга писателя Александра Николаевича Степанова, которая посвящена обороне крепости и называется «Порт-Артур» . Издана книга недавно, а потому пока редкая, – политрук показал бойцам первый том.   
– Товарищ политрук, а почитать книгу можно? – спросил ефрейтор Михайлов. Он поднял руку, но о Русско-японской войне и обороне Порт-Артура знал до-обидного мало. Рассказывал ещё в детстве дядя Николая Владимир Петрович, да он из того рассказа почти ничего не запомнил.
– Можно, товарищ ефрейтор, но позже. Книгу я ещё и сам не прочитал, но сегодня хочу прочитать всем бойцам несколько страниц.
Товарищ политрук, вчера артиллеристы говорили, что ожидают приказа о подрыве орудий и эвакуации не позднее третьего дня. Верно ли это? – набравшись храбрости, задал сержант Пучков вопрос, волновавший бойцов.
– Слухи такие, есть, товарищ сержант. Грядут сильные морозы и до ледостава эвакуация должна быть завершена, – ответил политрук. – Моё мнение, что эвакуация начнётся на днях, может быть уже завтра и командование нас здесь не оставит. Это вам, товарищи, не царское время, когда генерал с немецкой фамилией Стесель сдал крепость Порт-Артур и бросил на произвол судьбы её героических защитников, вынужденных побывать в японском плену. Время сейчас не такое и нас не оставят, – уверенно подчеркнул политрук, сняв напряжение среди бойцов.
– Свою задачу военно-морская база Ханко с честью выполнила, не пропустив к Ленинграду немецкий флот во время сентябрьского штурма города. Теперь обстановка на Ленинградском фронте стабилизировалась и нас эвакуируют, транспорты и корабли охранения прибывают ночами. Такого их количества на Ханко ещё не бывало. Хотя ещё раз повторяю, приказа такого я ещё не видел, – закончил о наболевшем вопросе политрук и, открыв книгу, прочитал бойцам несколько страниц из романа.

* *
Предположения политрука и разговоры артиллеристов подтвердились уже к вечеру, и вокруг закипела работа. Всё, что могло гореть – горело, всё остальное, что не должно было достаться врагу, разрушалось, уничтожалось, выводилось из строя. В самую последнюю очередь взрывали подземные склады со снарядами и уничтожали артиллерию крупных калибров, не подлежавшую эвакуации.
В сильный мороз и метель, на пронизывающем ветру с замерзающей Балтики, со слезами на глазах, артиллеристы подрывали стволы орудий, ставших для них родными, а бойцы роты охраны железнодорожной батареи, вооружившись кувалдами, разрушали противооткатные устройства и железнодорожные тележки, которые волокли, навалившись «всем миром» и сбрасывали в штормовое заледеневшее море .
Тяжёлые стальные плиты раскалывали неподдающийся волнам прибрежный лёд и погружались в воды Балтики. Всплывавшие обломки льда сходились и смерзались над затопленными останками могучей батареи…

*
С наступлением ранних декабрьских сумерек, взглянув напоследок на груду металла, оставшуюся от уничтоженной батареи, артиллеристы и бойцы из роты охраны натянули глубже на головы шапки-ушанки, подняли воротники шинелей, построились в колонну по двое, закинули на плечи винтовки и вещевые мешки и молча, походным строем направились к причалам грузиться на корабли.
Перед погрузкой судьба разлучила ефрейтора Михайлова и сержанта Пучкова. Николая вызвали в штаб на допрос пленного финского лейтенанта, которого вместе с группой солдат захватили бойцы из заслонов оставленных на перешейке. Заметив, что основные силы оставили укрепления, группа финских разведчиков попыталась проникнуть на наши позиции. Их обстреляли наши пулемётчики и взяли в плен. Солдат расстреляли на месте, лейтенанта доставили в штаб.
Михайлов знал эстонский язык, похожий на финский, и его не раз привлекали к допросам пленных. Дело неприятное, но нужное. Молоденький лейтенант держался не долго. Капитан из контрразведки нагнал на пленного страху и пару раз ударил кулаком по лицу. Харкая кровью из разбитых губ, финн начал давать показания. Не врал, но показания не заинтересовали капитана, неожиданно пощадившего пленного финского лейтенанта. Ему выдали старую солдатскую шинель и шапку и отправили под конвоем на самый крупный транспорт каравана теплоход «И. Сталин». Предвидя, что в пути может понадобиться переводчик, капитан позвонил ротному и на время эвакуации переподчинил себе ефрейтора Михайлова.
Осознав, что последние защитники покидают Ханко, усилила обстрел финская артиллерия. К счастью пушки били вслепую. К артиллерии присоединилась немецкая авиация. Сбросив осветительные ракеты, самолёты пытались бомбить корабли у причалов и на рейде. Наши зенитчики отгоняли их плотным огнём. К судам на рейде шли катера, баркасы, шлюпки с эвакуируемыми людьми. Крутая волна, угрожая опрокинуть мелкие судёнышки, обдавала людей ледяными брызгами.
На глазах у ефрейтора Михайлова артиллерийский снаряд среднего калибра угодил в баркас и разнёс его в щепки. Никому из эвакуируемых солдат, находившихся в баркасе выжить не удалось, Через несколько секунд на месте баркаса плавала куча деревянных обломков и несколько изуродованных тел в пробковых спасательных жилетах. Остальные пошли ко дну…   
К десяти часам вечера, с большими трудами и потерями погрузку людей удалось завершить. Последними подкатили две полуторки с бойцами из заслонов. Как были в белых маскхалатах, нагруженные стволами и лафетами станковых пулемётов, бойцы поднимались на транспорт, а на пристани, объятые пламенем, горели обе полуторки, подорванные гранатами. С кораблей произвели несколько залпов по оставляемой территории, которую занимали передовые финские отряды, обнаружившие, что русские ушли со своих укреплений.
Первыми в открытое море вышли тральщики и принялись проделывать проход в минных заграждениях. На это ушло не менее двух часов. За тральщиками потянулись эсминцы «Стойкий» и «Славный», продолжавшие вести из орудий беспокоящий огонь по территории базы, где в любой момент могли показаться финские танки.
Несмотря на холод и сильный ветер, невзирая на усталость, Николай Михайлов не уходил с палубы. Кутался в шинель, завязал шапку. Согревая стывшие пальцы, сжал в кулаки кисти рук, на которые были натянуты не слишком тёплые солдатские рукавицы с двумя пальцами для стрельбы. Николай с тревогой следил за движением боровшихся со штормом судов, выходивших в отрытое море.
Под натиском штормового ветра огромный и неуклюжий теплоход «И. Сталин» плохо поддавался управлению, угрожая столкнуться с мелкими судами. По-видимому, что-то случилось с рулём, и теплоход не справлялся с управлением. Штормовой ветер сносил его от проделанного тральщиками фарватера куда-то в сторону. С эсминцев сигналили, требуя от теплохода вернуться в строй. По палубе забегали матросы с испуганными лицами.
– Браток, что случилось? – ухватив за рукав матроса в спасательном поясе, попытался спросить Николай. Матрос от него отмахнулся, и побежал дальше. Внезапно один за другим раздались два сильнейших взрыва. Теряющий управление теплоход сносило ветром на минное поле. Громадное судно бросило в сторону, смерчи воды и огня взвились вверх. Пламя осветило море на несколько миль округ. Корабль, подорванный двумя минами, окончательно потерял управление. Штормовой ветер продолжал сносить его на минные поля. Последовали еще два взрыва по правому борту. В трюм хлынули сотни тонн ледяной воды, а в машинном отделении начался пожар, вырвавшийся наверх в помещения, заполненные людьми.
На световые вспышки от пожара со стороны финского берега открыли огонь береговые батареи. В такой сложной обстановке к погружавшемуся в морские пучины теплоходу начали подходить вспомогательные суда и катера. Объятые ужасом красноармейцы прыгали с верху вниз на палубы подходивших мелких судов, калечась и ломая ноги при падении.
Шторм, ночь, холод, метель, разрывы снарядов и сильный пожар на теплоходе создавали огромные трудности в проведении спасательной операции. Отчаявшиеся люди прыгали в море, не попав на палубу кораблей-спасателей, в судорогах тонули в ледяной воде, перемешанной со снежной крошкой. Ничего этого ефрейтор Иван Михайлов уже не видел. Во время первых взрывов его ударило оторвавшейся балкой, и, теряя сознание, Николай упал с высокой палубы в воду. Полы шинели, задравшиеся кверху, держали его на поверхности несколько секунд, затем напитались водой и красноармеец Михайлов, так и не приходя в сознание, скрылся в тёмной, холодной пучине.
Суда каравана перестроились, заняв место полузатопленного от огромных пробоин теплохода, который продолжало сносить в открытое море. На теплоходе оставались люди, среди которых множество раненых и погибших, однако продолжать спасательную операцию не представлялось возможным.  Несмотря ни на что, героический ледовый поход на Кронштадт и Ленинград во главе с эсминцами «Стойкий» и «Славный» продолжался .
Многие бойцы и командиры Красной Армии и Краснознамённого Балтийского флота не дожили всего три дня до радостного события – разгрома немецко-фашистских войск под Москвой .
 
* *
В течение ноября СКР «Агат» сопровождал несколько караванов транспортов, эвакуирующих войска и технику с Ханко, прикрывая слабо вооружённые транспорты от возможных атак кораблей, субмарин и самолётов противника. Кроме того, «Агат» принимал на борт до сотни бойцов c лёгким вооружёнием. Словом, универсальный корабль – и транспорт и боевая единица. Пока Николай-угодник – старинный покровитель моряков хранил «Агат» от мин, бомб и снарядов, и у старшего лейтенанта Лебедева не было потерь ни в личном составе, ни по технической части. Редкое везение в огненном сорок первом.
В начале июля Людмила с Катенькой благополучно добрались на поезде до Ленинграда и поселились у мамы. За два дня до отправки работниц фабрики, где трудилась Александра Васильевна, на строительство оборонительных сооружений под Лугу, Василию удалось вырваться на несколько часов в город. Прихватив с собой месячный офицерский паёк, без которого он мог прожить, питаясь из матросского котла, и мало что значащие теперь деньги, Лебедев добрался на катере из Кронштадта до причала торгового порта и далее на двух трамваях с одной пересадкой оказался на Литейном проспекте. Ему удалось позвонить заранее, и дома его ждали.
Встретили с радостью и слезами. Статная и всё ещё красивая Александра Васильевна, которую Лебедев даже про себя не решался называть тёщей, обняла его и поцеловала в щёку, промокнув тихие слёзы платочком. Людмила плакала навзрыд, крепко обнимая, жадно целуя и орошая слезами мужа. Глядя на маму, расплакалась соскучившаяся по папе Катенька и с рук бабушки тянулась к отцу, дожидаясь своей очереди.
После такой долгожданной и эмоциональной встречи Александра Васильевна расставила на столе чашки с блюдечками, и все вместе пили чай с вкусными пирогами, которых напёк для командира заботливый кок. Людмила вспомнила доброго повара, вручившего женщинам полный продуктов вещевой мешок, когда они покидали «Агат», и передала ему огромное спасибо. Катенька, которой осенью исполнится два годика, не отрывала от папы счастливых детских глаз, с аппетитом ела кусок румяного пирога со сгущёнкой, а бабушка заботливо переливала чай в блюдечко, чтобы девочка не обожгла губки.
Насытившись пирогами, Александра Васильевна быстро собрала внучку на улицу, сообщив, что они будут гулять не менее двух часов. Оставшиеся наедине и изголодавшиеся друг по другу, Людмила и Василий коснулись наспех разобранной не слишком широкой кровати и не отрывались друг от друга, отведённые для супружеского счастья часы…
Второй раз они встретились спустя месяц. Немцы штурмовали Лужский рубеж, и пока из Ленинграда можно было выехать по железной дороге. В то, что город может быть захвачен врагом или оказаться в окружении никто не верил. Третья встреча состоялась в конце сентября, когда город был уже окружён…
 Октябрь и ноябрь Лебедев провёл в море между Кронштадтом и Ханко – «Агат» ходил на разведку и сопровождал караваны судов. Не раз попадал в переделки, но счастье было на стороне корабля и его командира.
И вот последний конвой. Потеряв теплоход «И. Сталин», а с ним сотни человеческих жизней, вышли, наконец, в открытое зимнее море. Оказавшись вне пределов зоны слепого обстрела финской береговой артиллерией, всю долгую декабрьскую ночь шли длинной кильватерной колонной на восток к острову Гогланд. «Агат» охранял транспорты от возможных атак с северного финского берега.
Везение не бывает бесконечным. На рассвете судного для «Агата» дня из тумана выскочил затаившийся в шхерах торпедный катер, выпустил торпеду, предназначенную крупному транспорту, битком набитому людьми и техникой. Вспарывая чёрную поверхность моря, торпеда устремилась к цели. Лебедев стоял капитанскую вахту и интуитивно направил «Агат» наперерез торпеде. Грохнуло носовое орудие, потопив финский катер первым снарядом, затем рвануло у кормы, «Агат» подбросило и накренило. В огромную пробоину хлынула вода. К счастью торпеда не попала в центр корабля, и он не переломился надвое.
Той ночью бодрствовал весь экипаж и стрелки, плывшие пассажирами, размещались на палубе, все в спасательных поясах. Не смогли подобрать лишь нескольких человек, четверо из них – матросы с затонувшего «Агата». Старший лейтенант Лебедев провёл в ледяной воде минут пять. На транспорте его оттерли и напоили спиртом, так что выжил и даже не простудился.

* *
Самая тяжёлая в истории России война только начиналась. Впереди ещё морозный декабрь сорок первого года, три полных года великих сражений, каких ещё не знал мир, и победные месяцы сорок пятого года. Впереди новые испытания, которые пришлось пережить нашим героям – тем, кому довелось дожить до победы. А пока над необъятным полем битвы, какой стала Русская равнина от студёного Ледовитого океана до незамерзающего Чёрного моря, стоял морозный декабрь сорок первого года, и наша русская сила брала верх!