Уфимская Американка отдыхает, а мы в Закопане

Когда вспоминаю школьные годы, особенно уроки физкультуры, спина сама вжимается в кресло. Всё потому, что у нас был Николай Иванович — физрук с характером танка и методикой, которую сегодня, наверное, запретил бы весь Евросоюз. Его легендарное:
— Ну что, сачки, готовы?
до сих пор иногда звучит в голове громче будильника.

Именно он водил нас зимой в лес, на ту самую горку, которую мы называли «Американка». Почему — никто уже и не вспомнит. Наверное, потому что съезжали с неё как на американских горках: резко, страшно и с непредсказуемым финалом. Но это отдельная история, достойная как минимум повести.

Теперь мы взрослые. Обросли семьями, ипотеками, шапками с помпонами и болячками после тридцати. И вот однажды решили: пора вспомнить молодость и выбраться на лыжи. Не в Уфу, не в Абзаково, а сразу в Польшу — в Закопане. Чтобы красиво, снежно и потом можно было небрежно говорить:
— Да мы тут, понимаешь, по европейским склонам катались…

Собрались молниеносно. Утром идея появилась — к обеду уже носились по «Спортмастеру», сметая всё, что блестело, грело и обещало спортивный вид. Купили костюмы, очки, термобельё, маски, варежки, носки с какими-то «турбопятками» и ещё ворох загадочных аксессуаров, назначение половины из которых узнали только на кассе.

А я в порыве патриотизма пожертвовал старым олимпийским шарфом с надписью «Россия / Russia» и соорудил из него импровизированную балаклаву. Вид был такой, будто меня только что отправили на секретное биатлонное задание.

Поехали, конечно, не на чём попало, а на верном Mitsubishi Pajero — железном товарище, который пережил европейские автобаны, австрийские перевалы и дороги под Нефтекамском. А кто ездил под Нефтекамском, тот знает: если машина выдержала там — ей уже ничего не страшно. Ни серпантин, ни снежная буря, ни конец света.

Чем ближе к Закопане, тем больше попадалось знакомых номеров: Минск, Смоленск, Калининград, Тула, Питер… Казалось, что весь бывший Союз решил одновременно выбраться в польские горы — сравнить термосы, куртки и цены на глинтвейн.

Сам Закопане встретил как рождественская открытка: снег, огни, деревянные домики, запах дыма и хвои. Заселились в уютные апартаменты, растопили камин, разложили вещи так основательно, словно собрались зимовать до марта. Ждали друзей — они ехали другим маршрутом, но тоже в этот снежный рай.

Утром отправились на склон.

Дети оказались умнее взрослых — сразу взяли инструктора. Через двадцать минут уже катались так уверенно, будто родились в лыжных ботинках. Сынишка Бенжамин визжал от счастья, мчался вниз и кричал:
— Лыжи лучше мультиков!

Ради такого стоило ехать.

А я, как настоящий романтик, решил вспомнить молодость, «Американку» и Николая Ивановича.

Поехал.

Точнее — попытался.

Первый спуск напоминал прыжок веры: лыжи вперёд, душа назад. Через несколько секунд я уже воссоединился с землёй — грациозно, как мешок картошки, выпавший из прицепа.

Второй спуск начался с крика:
— Да я всё умею!
Но тело явно не поддерживало этот оптимизм. Сначала непроизвольный шпагат, потом странный кульбит, затем боком — в сугроб.

К пятому падению я начал сопровождать приземление звуком:
— УХ!

К десятому добавилось:
— ОПА!

К двадцатому мне уже аплодировали школьники откуда-то из Лодзи.

А после тридцатого падения спасатели начали махать руками:
— Пан, может, хватит?

Снег был везде: в ушах, под курткой, в капюшоне и, кажется, даже в паспорте. Одна лыжа уехала вперёд, другая осталась где-то позади, а я завис посреди склона в позе человека, который всей своей жизнью предупреждает окружающих:
«Не повторяйте это».

Подошла полька-инструктор — симпатичная, румяная, с выражением лица «Господи, он ещё жив?» — и сказала:
— Пан, носки разом!

Я моргнул сквозь иней и почему-то перевёл это как:
— Пан, вы опасны для общества.

Сел на лавочку. Лыжи отдельно. Я отдельно. Достоинство осталось где-то между третьим и пятым сугробом.

И вдруг в голове голос Николая Ивановича:
— Молодец. Не сачок. Иди чай попей.

И я пошёл.

Вечером всё было как в хорошем зимнем кино: глинтвейн, копчёный сыр, деревянные стены, запах хвои, пиво с колбасками. Смеялись, считали падения, сравнивали синяки. Дети — счастливые. Родители — слегка побитые, но довольные.

Сам Закопане, конечно, красив. Деревянная архитектура, термальные источники, старый рынок, уютные кафе. А вокруг — горы, леса и панорамы Татр, от которых действительно захватывает дух.

Но всё равно — не своё.

Когда распался Советский Союз, многие известные горнолыжные курорты оказались уже за границей. Сейчас и в Башкирии хватает мест, и Сочи после Олимпиады держит уровень. Так что просто покататься можно где угодно.

А Закопане — это скорее история из серии:
«Один раз съездить стоит. Второй — уже по настроению».

Красиво, атмосферно, интересно. Но душа всё равно почему-то вспоминает нашу «Американку», лес, морозный воздух и голос Николая Ивановича.

И вот мы снова едем домой на своём Pajero — через горы, мимо заснеженных ёлок, с чувством, что всё сделали правильно.

И только одна мысль не отпускает:

Да, уфимская «Американка» отдыхает.
Но скучаем мы всё равно именно по ней.