Любовь Роберта

В одном скромном, но уютном уголке Центрального парка Нью-Йорка, в террариуме с табличкой «Муравей Роберт. Вид: Atta cephalotes. Родом из Колумбии», жил самый романтичный муравей на Манхэттене.
Муравей Роберт был не таким, как все. Вместо того чтобы таскать листья и соблюдать строгую дисциплину муравейника, он любил сидеть в одиночестве на верхушке стебля кактуса и размышлять о жизни. Он был поэтом, мечтателем и абсолютным индивидуалистом в обществе, где индивидуализм карался... коллективным неодобрением.
Однажды, когда Роберт, слегка подвыпив каплю пролитого сиропа, бродил вдоль стеклянной стены террариума, он увидел её. Грациозную, нежную, гигантскую красавицу, которая величественно поливала себя хоботом через загон напротив. Это была Бетти — слониха с глазами цвета орехового масла и походкой оперной дивы на пенсии.
Роберт влюбился. Безнадёжно, бесповоротно и совершенно непрактично.
Он начал писать ей письма, соскребая их из лепестков фиалки и подкладывая под камешек, ближайший к перегородке. Бетти, поначалу удивлённая, вскоре начала замечать маленькие знаки внимания: крохотные цветочки, составленные в форме сердца, и миниатюрные портреты, выгрызенные в листьях салата.
— Кто ты, таинственный художник? — томно спрашивала она вслух, а Роберт краснел всем хитиновым панцирем.
Однажды он решил действовать. Сбежав из террариума через пробку вентиляции, он пересёк весь зоопарк — это заняло у него двенадцать дней, пять травм и одну поэтическую одиссею под названием «Пыль и лапки» — и оказался у ног своей возлюбленной.
— Я люблю вас, мадемуазель, — прокричал он в микроскопическую мегафонную воронку, сделанную из скорлупы семечки. — Я не обещаю вам виноградных лоз и золотых ванн, но я готов целовать ваши ногти до конца своих дней!
Бетти посмотрела вниз. Потом долго думала. Потом наступила.
Но, к счастью, рядом оказалась школьная экскурсия, и один мальчик закричал:
— Стойте! Это же муравей из той стеклянной штуки! Он же поэт!
Слониха вовремя остановилась.
С тех пор между ними завязалась нежная дружба. Бетти клала для Роберта самые сладкие фрукты, а Роберт читал ей стихи о любви и травинках. Их разница в размерах волновала всех, кроме них самих.
Однажды, в День святого Валентина, муравей Роберт исчез. В его углу осталась лишь одна надпись, выгравированная на лепестке:
"Величие не в весе, а в сердце. Я ушёл искать розу, достойную слонихи."
Ходят слухи, что где-то в Ботаническом саду теперь живёт муравей, ухаживающий за розой и рассказывающий ей, как однажды он был влюблён в самую прекрасную слониху на свете.
Прошло три месяца. Муравей Роберт больше не писал стихов. Он строил.
В его убежище под скамейкой в Центральном парке стояли пипетки, мензурки, пробирки из крошечных стеклянных осколков, а на стене висела вырванная страница из ветхой книги. Это была статья под заголовком: "Пища Богов: опыт английских учёных, вызвавший гигантизм у насекомых и людей. Автор — Г. Уэллс."
— Вот он, ключ, — шептал Роберт, втирая каплю забродившего сиропа в панцирь. — Если стать огромным, я смогу быть с Бетти. Равный ей. Или хотя бы… полслона.
Проблема была одна: пищу богов больше не производили. Но Роберт, как вы уже знаете, был муравей не из простых. Он знал, что в старом архиве Нью-Йоркской библиотеки хранилась бутылочка оригинального раствора, завезённого после войны — для изучения, а затем, по недосмотру, забытого в подвале.
Как он пробрался туда — отдельная сага: с использованием трамвайного билета, старого карандашного огрызка, и дрозда-курьера по имени Фрэнки, который питал слабость к философии стоицизма и арахисовой пасте.
В ту ночь, когда Роберт впервые лизнул пищу богов, земля задрожала. К утру его рост составлял два фута. Через сутки — шесть. Через три дня он был ростом с минивэн и прятался в Бронксе, завёрнутый в рекламный баннер с надписью «Любовь выше всего!»
— Идеально, — сказал он. — Всё по плану.
На четвёртую ночь Роберт пробрался в зоопарк. Был туман. Охранник дремал, уронив пончик на пульт видеонаблюдения. Бетти стояла у ограды, задумчиво жуя пучок сельдерея.
— Бетти, — прошептал гигантский муравей, — я пришёл за тобой.
Она обернулась.
— Роберт? Ты… ты подрос.
— Я теперь почти как ты. Почти. Пища богов — не шутка. Пойдём со мной. В мир. На волю. На остров, где только ты, я, и бесконечные джунгли из капусты и любви.
Она долго молчала. Потом шагнула вперёд. И — оступилась.
Роберт подхватил её хоботом (да, у него теперь был хобот — правда, из склеенного жгута и куска провода). Они сбежали в ночь, скрывшись под шум фейерверков с ежегодного фестиваля «День нежной фауны».
Говорят, на одном из островов в Карибском море теперь живёт странная пара. Слоновья дива, поющая песни ветру, и муравей-гигант, сочиняющий сонеты, кормящий свою даму плодами с деревьев, которые сам же выращивает из бобов, привезённых из Центрального парка.
Они счастливы. Бетти иногда грустит по Нью-Йорку, а Роберт всё ещё читает Уэллса по вечерам. Но когда солнце садится, он целует её в ухо (осторожно, с уважением) и шепчет:
— Ты всегда была для меня пищей богов.
А в зоопарке до сих пор спорят, как им удалось сбежать. И почему в углу старого вольера слонихи оставлена крохотная надпись:
«Любовь не по росту — по сердцу»
На шестой месяц их островной идиллии, когда Бетти училась рисовать хвостом, а Роберт возделывал ананасы размером с грейпфруты, в бухте причалил корабль с флагом в форме перевёрнутого скальпеля.
Из него сошёл худощавый человек в белом пальто, с глазами как две лабораторные линзы и манерами дирижёра без оркестра.
— Я доктор Моро, — представился он, глядя на Роберта с тревожным восхищением. — Я слышал о вас. Огромный муравей, говорящий стихами, полюбивший слониху и вызвавший сенсацию среди биологов и романистов... Вы же прекрасно подходите для моего следующего эксперимента.
— А вы, простите, — Роберт вежливо поклонился, при этом чуть не сломав пальмой голову ананаса, — не тот ли самый доктор Моро, которого изгнали с цивилизованного острова за скрещивание людей и лам?
— Это преувеличения. Я теперь гуманен. Я создаю новое общество — общество улучшенных. Представьте себе: хомяк с мозгом философа, курица с душой балерины, кошка с характером философа-стоика. У вас есть остров. У меня — метод. Давайте объединимся.
— Нет, — сказал Роберт. — Я читал о вас у Уэллса. И знаете что? Он был справедлив.
Доктор Моро улыбнулся хищно.
— Я тоже читал Герберта. Но я читаю между строк.
В ту ночь Роберт собрал консилиум. Присутствовали: Бетти, попугай по имени Сократ, ящерица-эстет с французским акцентом, и два рака, постоянно спорящих об экономике.
— Если мы дадим доктору Моро развернуться, — сказал Роберт, чертя палкой в песке, — на острове скоро будут бегать павлины с голосом Пavarotti и броненосцы-поэты. Он начнёт с улучшений, а закончит операциями на личности. Я видел это у людей. Там, где начинается «эксперимент», всегда заканчивается свободная воля.
— Что будем делать? — спросила Бетти.
— Сыграем по его правилам. Но в нашем стиле. В стиле… сатиры.
На следующее утро доктор Моро нашёл у своей палатки записку:
«Мы, обитатели острова Роберта и Бетти, согласны на сотрудничество. При условии, что первое существо, которое вы "улучшите", будете вы»
Доктор усмехнулся, но согласился. Он заперся в лаборатории. День. Два. Три.
А на четвёртый вышел… человек с ушами кролика, хвостом енота и туманом в глазах.
— Я… совершенство… — бормотал он, пытаясь одновременно прыгать, мяукать и декламировать Блейка.
— Прекрасно, — кивнул Роберт. — Теперь вы можете пожить среди нас. Без опытов. Без ножей. Только… вы, мы, и настоящая природа.
Доктор не выдержал и сбежал в тот же вечер, перепутав свою лодку с дельфином и попытавшись уговорить его уплыть в Англию.
А Роберт и Бетти снова остались одни. Остров стал тихим, как библиотека в полночь. Иногда к ним приплывали гости — репортёры, поэты, экологи.
И все уходили с одним чувством:
Любовь между слонихой и муравьём — это странно. Но гораздо страшнее — любовь к идее переделать весь мир под свой образ. Особенно, если ты доктор в белом пальто.
А в песке, недалеко от их дома, до сих пор видна надпись, выцарапанная когтем попугая:
«Герберт, ты был прав. Роберт, ты был добр. А доктор — всего лишь человек.»

Эпилог
Прошли годы. Сотни. Тысячи.
Остров давно ушёл под воду — говорят, из-за танцев Бетти во время тропических бурь.
Континенты сдвинулись, города рассыпались в пыль.
А люди так и не научились любить друг друга, не переделывая.
Но где-то глубоко на дне океана, среди кораллов и затонувших кораблей, стоит статуя. Муравей, держащий за хобот слониху. Он — в цилиндре, она — в венке из лилий.
На постаменте — надпись, вырезанная, говорят, ласточками:
«Пища богов — не в формулах. А в том, кто готов стать больше ради любви, но не сделать меньше другого.»
И если вы когда-нибудь услышите, как в волнах кто-то шепчет стихи, не удивляйтесь.
Это Роберт читает Бетти новый сонет.