I. Афиноген Стрекопытов и Былое

1.   Москва, Калошино.Ноябрь, 1994 год
2.   Былое. Судьбоносный октябрь. 1993-й год
3.   Афиноген  и думы
4.   Никто не забыт
5.   Нехорошее наследие
6.   Заветы Тритона Кукуевича
7.   Страдания Стрекопытова




МОСКВА, КАЛОШИНО. НОЯБРЬ, 1994 ГОД.


         На дальней и серой окраине тогдашней Москвы,в микрорайоне с грустным названием Калошино, моросил нескончаемый осенний дождь. В ноябре темнеет рано, но человек, сидящий в этот вечер на своей кухне, не включал свет - он экономил. Шел 1994-й год. На дворе стояли «лихие девяностые».
         В неприбранной хрущевской однушке царил запах перегара смешанный с запахом краковской колбасы, чеснока и еще чего-то, что образовавшийся мерзкий амбре вызывало тошноту. Хозяин жилища, облаченный в засаленную шелковистую бледно бирюзовую майку и доперестроечные семейные труселя, ничего не чувствовал, так как давно принюхался. Все, что окружало его на кухне, имело запущенный вид даже в темноте. Это была квартира опустившего руки холостяка, потерявшего всякие надежды и веру в какое-бы ни было будущее.
         На давно немытом полу, местами, вперемешку с засохшими хлебными крошками, валялись тушки давно окочурившихся и уже мумифицированных тараканов. Между тем более прозорливые из них, коим когнитивные способности позволили выжить, сидели на раковине и энергично шевелили рыжими усами.
          Раковина, переполненная грязной посудой, источала зловоние. Холодильник «Юрюзань», загнанный в угол у окна, давно забыл о том, что «родился» белым. В противоположенном от него углу, под столом в беспорядке стояли и валялись бутылки из-под вино-водочных изделий. Потолок в полумраке казался черным, и давно не отражал света от притороченной к нему лампы без абажюра. Моложавый пенсионер, сидящий на табурете посреди кухни, имел не совсем обычное имя - его звали Афиноген Тритонович Стрекопытов и он пил. Год назад его уволили со службы из редакции районной газеты «Путь к коммунизму».
         Прошлогодние октябрьские события, развернувшиеся у «Белого дома», нанесли последний сокрушительный удар по карьере Афиногена Стрекопытова. Казалось ему, что из танков расстреляли не «Белый дом», а именно его, Афиногена.
От былого жизненного энтузиазма не осталось и следа. Восемнадцатилетнее  пребывание в партии не оправдало надежд – обещанного повышения по службе он так и не дождался. Казалось, куда уж хуже, но бывший репортер ошибался.
         В тот холодный осенний вечер, Афиноген, по пьяному делу, чуть было не спалил дотла свою единственную квартиру. Хорошо, что сам остался жив. Но было ли ему от того хорошо?
         Шагая в ногу со временем и переобувшись в полете, Стрекопытов благополучно забыл все клятвы верности даденые им коммунистической партии Советского Союза. Ленинские идеалы, а с ними и  оказались низвергнуты в пучину новой российской жизни. Тройник из профилей основоположникой марксизма-ленинизма отступил в небытие и скрылся в сумраке, как тени забытых предков. Помощи ждать не приходилось. Надо было что-то решать и единственное решение, которое пришло ему внезапно в голову состояло в том, что он должен, как все, идти в ногу со временем. Тогда же, под покровом дождливого вечера он решил спешно отрешиться от «старого мира», обнулиться, очиститься огнем и начать жизнь заново.

         Для начала необходимо было избавиться от всего материального, что напоминало о прошлом. Нащупав на плите немытую эмалированную кастрюлю с засохшей на дне рисовой кашей недельной давности, он переставил ее на кухонный стол и не дрогнув, не усомнившись и не пожалев ни грамма драгоценной жидкости, обильно плеснул в нее водки. Затем в кастрюле оказался, заранее и безжалостно измельченный им в лапшу, партбилет в малиновой обложке. Следом за ним в кастрюлю полетела горящая спичка.
         Пламя, как на грех, взялось сразу и полыхнуло неожиданно ярко, устремившись вверх черным столбом. «Столп огненный» подобно описанному в Книге Исхода, завывая и чем-то щелкая и стреляя на манер патронов, едва не коснулся потолка. Однако Афиногена это не смутило. Явление он принял за знак свыше и продолжил процесс. Он понял, что присохшая по бокам кастрюли, позавчерашняя каша, сработала как дополнительное топливо и усмотрел в том знак свыше.
         Неожиданно, партбилет передумал гореть. Модная пластиковая обложка, купленная его отцом еще в 1952 году, в канун ХIХ съезда КПСС, закрепившего социализм в стране и ознаменовавшего начало периода застоя, взбунтовалась и начала чадить. При этом тисненый лик вождя на ее передке, неподобающе видоизменился, пополз и превратился в гримасу. Более того — он начал шевелиться на подобие осьминога, будто в нем жила мысль, которая никак не хотела умирать. Засвистев, раздувшись дермонтиновой обложкой и лопнув, "осьминог" подпрыгнул и прошептал: «Наказание без преступления!». Стрекопытов яростно мотнул головой, пытаясь отогнать от себя видение осьминога, замахал руками на кастрюлю и совсем некстати обжог пламенем средний палец, который мог наверняка пригодиться в его дальнейшей политической борьбе.
         Глядя, на корчившиеся в пламени остатки когда-то заветной книжицы, он думал о понесенных им убытках – честно выплаченных за 18 лет пребывания в компартии взносах. За день до проведения экзекуции партийных раритетов, Афиноген произвел подсчет трат на дело партии за все отданные ей годы. Оказалось, что на образовавшуюся сумму он мог бы теперь приобрести, как минимум, подержанный запорожец или плохонькую квартиренку на далекой окраине Москвы.
         Воспоминания о том вызывали небывалую досаду, прибавили энтузиазма и даже привели его в бешенство. Он чувствовал себя обманутым и оттого злобился, поминая всех чертей. И все же одна радость обнаружилась у Афиногена - теперь ему не надо было никому ничего платить.
         Когда-то он верил, что все не напрасно. Праздновал вступление в ряды КПСС и ждал от партии взаимной любви и положительной оценки своей преданности. Теперь же, когда компартия приказала долго жить, ему было жаль своих денег, сгинувших в партийной кассе. Не утешала даже мысль о том, что взносы, пошли на благо человека, который, впрочем, также, следом за партией куда-то сгинул. Ему непременно захотелось узнать, кто был тот человек и хотелось заглянуть ему в глаза.




БЫЛОЕ. СУДЬБОНОСНЫЙ ОКТЯБРЬ. 1993-Й ГОД.


         Четвертого октября 1993 года, откомандированный на место событий в центр столицы, Афиноген, занявший удобную позицию среди зевак на мосту, сорвал ответственное задание редакции.
         Заметив приближающуюся колонну танков он забыл обо всем и стал искать пути отступления. Через десять минут после начала обстрела Афиноген уже успел добежать до станции метро «Красные ворота», чуть не потеряв на марафонской дистанции свое оружие – фотокамеру «Зенит», которой не было сделано ни одного исторического кадра.
         Сбавив темп и уже обессилев, он еле дыша доплелся до площади Трех вокзалов, а затем переулками до здания редакции. Сердце билсь в бешеном ритме. Запыхавшийся Афиноген ввалился в «предбанник» и плюхнулся на диван, испросив у секретарши стакан воды. Осушив его и покрывшись красными пятнами, он немного отдышался. Затем, дрожащим голосом начал рассказывать собравшимся вокруг него сотрудникам и Главному редактору о событиях, произошедших на Новоарбатском мосту.

         Чуть позже в кабинете Главного, приведенные Стрекопытовым доводы и оправдания были выслушаны, но, к удивлению пострадавшего, не приняты. Его рассказ сочуствия у коллег ни сочувстия, ни сострадиния, а только одно разочарование. Некоторые высказывались совсем уж прямолинейно.Он утверждали, что лучше было сгинуть на мосту нежели простыть трусом и предателем. При этом они не уточняли предателем чего именно оказался Стрекопытов. Однако, политической перепалки в редакции не произошло, так как желающих спасать ситуацию не нашлось. Навешав на Срекопытова ярлыки и поставив клейма, все рассредоточились по своим закуткам и притихли.
         Между тем, первая полоса газеты получилась постной и осталась без эксклюзивных кадров. Редакционное задание оказалось не выполненным, а внешкор неприспособлен к новым реалиям жизни. В своем решении Главный был принципиален и непреклонен. Афиногену было отказано в дальнейшем сотрудничестве.
         К счастью Стрекопытова, пенсия была не за горами. Изрыгнув проклятия в сторону Главреда, и произнеся что-то вроде, «да пошли вы все…», Афиноген устремился к выходу.
 
         Главный, будучи в душе  миролюбивым и демократичным, тут же предложил покидающему редакцию Стрекопытову поискать легкую и безопасную подработку к пенсии:
- «Ну, хотя бы курьером, в нашу редакцию! Зарплата небольшая, но на плаву продержишься, а там как знать…».
          Гордый Афиноген не мог смириться с таким понижением в должности.  Обернувшись и сверкнув глазами в сторону Главного редактора, он произнес сквозь зубы: «Ага, сейчас! За кашу манную, за баланду туманную…? Спасибо, ешьте сами!». Развернулся и был таков…
         Главред знал, что последний костыль в разлагающееся тело советской власти был уже вбит. Однако, услышав иронический куплет Стрекопытова, он не смог сдержаться. Гибрид из двух пословиц, пришедший в ту же секунду ему на ум, показался более чем удачным и по этой причине срочно просился с языка в мир.
         Когда Афиноген уже поравнялся с дверьми, Главный, человек не лишенный чувства юмора, притормозил «обзывателя» и выдал художественный перл: «Не раззявь пасти супротив советской власти – пригодиться, воды напиться!». В данном произведении, под советской властью, он подразумевал конечно же себя. Услышав данный перл, Стрекопытов не обернувшись, то ли плюнул в пол, то ли обматерился, и не сказав не слова растворился в дверном проеме. Видя произведенный на бывшего сослуживца эффект, своим творением сочинитель остался вполне доволен.

         Уволив Стрекопытова, руководство редакции облегченно вздохнуло и назначило на его место молодого и смелого практиканта. Наступали новые времена.




АФИНОГЕН И ДУМЫ


         Страна бурлила. Последнее, тревожное десятилетие просвистело над  головой Афиногена штормовым ветром, временами переходящим в цунами. Пережив распад страны и крушение всего, во что он так свято верил и на что возлагал все свои надежды, Стрекопытов окончательно сник. Он потерял жизненные ориентиры, профессиональный нюх, а после и вовсе охладел к профессии.

         Еще в 80-е, Перестройка с ее гласностью и демократией, вызвала у Стрекопытова множество законных вопросов. Мода на референдумы, подорвала его веру в непререкаемый авторитет Центра и силу Партии, в которой он прибывал с 1976 года, исправно уплачивая взносы.
         Политические события 1991 и 1992 годов привели Афиногена в полное смятение. Когда Союз «дал дуба», он и вовсе потерял сон. Это был конец всем его мечтам и чаяниям. В новой, надвигающейся, как гигантский айсберг, холодной и беспощадной жизни, он себя не видел от слова «совсем».
         Провозглашенный и пронесшийся над страной лозунг «Ликвидация Советской власти», прозвучал для него смертным приговором, а последующие политические мероприятия - серией контрольных автоматических очередей в головы многоголового республиканского дракона. Так, на всякий случай, чтоб из гроба не восстал. Всю жизнь Стрекопытов потешался над теми кто верил в лучшее, в иллюзии и добрые сказки о хорошем конце, а теперь сам, по иронии судьбы, оказался на их месте.
         Привычные устои лопнули и прежняя жизнь превратилась в дым, как раздавленный неосторожной ногой перезрелый гриб «дедушкин табак». Покатилась в бездну, как шарик жука скарабея, по пути наматывающий на себя липкий навоз в виде различных коммунистических, комсомольских и пионерских организаций с их бессмысленными собраниями и воззваниями, давным-давно ставшими пустыми и бесполезными.
         Каждый день был наполнен свежими горячими новостями и событиями, к которым Афиноген не был готов и которым противилось все его нутро. Он замкнулся, стал попивать и без нужды не выходил из дома.



НИКТО НЕ ЗАБЫТ


         Стойкое отвращение к людям Афиноген приобрел задолго до того, как уволенный из редакции в октябре 93-го года с беспощадной формулировкой «за непрофессионализм», был вынужден  пробавляться случайными заработками.
         За вредность и нелюдимый характер, в новых коллективах его также не привечали. Лишь его бывший начальник - Главный редактор районной газеты «Путь в коммунизм», взял за привычку приглашать его на все корпоративные вечеринки. Он помнил и жалел, им же и уволенного, бывшего коллегу. Стрекопытов же упрямо отнекивался, так как не хотел никого видеть. Однако, Главред не отступал и был настойчив, так как чувствовал ответственность за прошлое и свою сопричастность к судьбе  Афиногена.
         К революционным изменениям в стране, будучи человеком прогрессивных взглядов, бывший начальник Стрекопытова относился положительно, справедливо считая себя не раз пострадавшим от советской власти.
         Смолоду он чувствовал себя тайным оппозиционером и уважал статьи с перчинкой, изобличающие перекосы на местах. За то не раз над его головой свистела секира партийного возмездияи ему приходилось нырять с головой в зловонный чан под названием "прославление социалистических завоеваний","успехи труженников полей" или "Репортаж из колхоза-миллионера". Он не имел ничего против "завоеваний", "труженников" или "колхоза-миллионера", но, например про жизнь в последнем он знал не по наслышке, так как в прошлом частенько навещал в таковом родственников своей бывшей жены. Колхоз-миллионер находился не близко от Москвы, на самом берегу Волги-матушки. Назывался он то ли "Просторное", то ли "Волное". Гостюя в нем, он узнал многое, что простой колхозник никогда бы не поведал столичному репортеру. Например, как добыть из колхозного хранилища, за бутылку водки, грузовик корма для своего личного порося. Были и другие способы добычи кормов и прочьего дифицита. Единственное, чего никога не завозили в колхоз-миллионер, это докторскую колбасу и сосиски. Колхозники негодовали и покупали билеты на "колбасные поезда в столицу нашей родины". Отклика на свои негодования они не получали, так как в колхозных магазинах в изобилии присутствовал самый насущный продукт потреблебления - водка. Колбасу же предлагалось производить самим из мяса свиней, откормленных незаконно на колхозных харчах. Но колхозники этого не делали, так как не было у них такой практики, а было только желание жить на дотации и "как москвичи".В те, 70-е - 80-е годы колхозники-миллионеры одной ногой уже вступили в социализм. Колхоз строил своим труженникам кирпичные дома бесплатно, раздавал путевки на моря, а заработная плата селянина могла стать пределом мечты москвича.
 
  Вся эта "внутренняя кухня" ввергала Главного в смятение. Бывало, «ради красного словца, не жалел он и Отца», не мог сдержаться. За все то, в советское время было ему не единожды «поставлено на вид». Даже в 1991-м году он умудрился пострадать за правду и попасть под партийную расправу за выпуск в свет статьи изобличающей очередные перекосы в очередном месте. 
         На очередном внеочередном собрании парткома с грозной повесткой «об исключение его из партии» Главред подвергся жесткой «проработке» бывалых партийцев. К его счастью, в тот день он отделался выговором «с занесением». Намек был им понят и на следующий день он появился в кабинете Председателя местного парткома с бутылкой армянского коньяка, который, согласно вынесенному приговору, ему и занес, поздравив с «ноябрьскими».
         Жест доброй воли был неверно понят Председателем, который устроил бучу, во всеуслышанье заявив о своей неподкупности. Над Главредом нависла беспощадная тень КПСС, обещая высшую меру партийного наказания, а именно непременное "исключением из рядов" с последующим и неизбежным снятием с ответственной должности.
         На следующий день выяснилось, что Главный родился под счастливой звездой, так как аккурат 6 ноября того же 1991 года, деятельность КПСС в России была прекращена. Делу не дали хода и Главред продолжил свою деятельность как ни в чем не бывало. Партком не мешкая был распущен, а бывшего Председателя перевели на должность ответственного за пожарную безопасность. На том все и успокоились.

         А тогда, в 1994 году, будучи человеком не злым и демократичным, Главный, по старой памяти, позвонил Афиногену, чтобы посоветоваться о новом названии для газеты. Стрекопытову такой подкат очень не понравился. Съязвив, тот предложил прекрасное название - «Путь в никуда», после чего не попрощавшись бросил телефонную трубку. «Никто не забыт! Ничто не забыто!» - скрипнув зубами и ударив кулаком по столешнице, прошептал Афиноген. Удар был такой силы, что немытые вилки попадали с кухонного стола на пол, а компания заляпаных стаканов зазвенела, чокаясь друг с другом и распугав собравшихся вокруг тараканов.




НЕХОРОШЕЕ НАСЛЕДИЕ


         Любовь старших Стрекопытовых к греческим именам, младший, Афиноген не разделял никогда. Любовь эта принесла ему даже некоторые страдания. Словосочетание «Афиноген Тритонович» звучало совсем не солидно и отчего-то рисовало в голове образ рептилии. Когда же за его спиной редакционные юмористы стали называть его Крокодилом Крокодиловичем, пришлось пойти на хитрость и представляться в обществе Афиногеном Тихоновичем.
         Как оказалсь, не все родовые имена имели греческое происхождение. Семейную традицию нарушил прадед Афиногена, назвав своего сына Кукуем. Имя имело древнее происхождение и брало свое начало в вымершем племени южно-американских индейцев. У имени было множество значений, которые объединялись одним словосочетаем - "вольная птица". Об имени самого прадеда-Стрекопытова предки Афиногена умалчивали - то ли оно им было неизвестно, то ли, за неблагозвучностью, его скрывали от потомка.
          Впрочем, именем своим древнегреческим Афиноген был вполне доволен, а вот фамилия подвела и все испортила. Девичья фамилия матери была и того хуже - Нетудыкиходина и поэтому менять фамилию ему было неначто.
         В молодости он возлагал надежду на фамилию потенциальной жены. Как назло, девки, которые попадались ему на жизненном пути, носили также неблагозвучные фамилии. Совсем отчаявшись, он забил на то и как-то успокоился. И все же, виновником многих своих неудач в личной жизни и карьере, Стрекопытов по-прежнему и до определенного дня считал свою неблагозвучную фамилию. 




ЗАВЕТЫ ТРИТОНА КУКУЕВИЧА


         Теперь же, ощутив странное веселье, Афиноген взялся приплясывать около стола, на котором стояла кастрюля, яростно напевая при этом знакомые с детства строки: «Мы на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем…!».
          Разгорячившись и войдя в раж, бывший член партии сбегал в комнату и принес еще кое-что из коммунистического антуража, некогда такого дорогого его сердцу.
         В кастрюлю, раскалившуюся от пламени и трещащую от лопающейся эмали, полетели партийные святыни. Озарив всполохом кухонный сумрак, пламенем занялся Устав КПСС, бережно хранимый Стрековытовым на протяжении многих лет.
         Особенно много жара поддал объемный том под названием «Лениниана». Датируемый 1934-м годом, изданный в далеком городе Тбилиси. Книга была привезена старшим Стрекопытовым пол века назад с Кавказа. Памятный подарок был вручен Тритону Кукуевичу Стрекопытову, отцу Афиногена, во время командировочного вояжа с финансовым аудитом по Закавказской республике.
         По-видимому семейная реликвия Стрекопытовых была когда-то приобретена ее дарителями в букинистическом магазине, так как памятная надпись на обороте ее обложки была обращена к некой Цире.
          Надпись эта, на чисто русском языке, гласила: «Цира! В жизни есть много вещей кроме гламура и светской жизни! Помни, эта книга -  твой лучший друг и наставник. Все, что написано в ней – чистая правда! Желаю быть здоровым и полноценным строителем коммунизма. Твой отец. 21/4-37 г.  P.S.: Истина намного ближе, чем мы думаем!»
         На что намекал отец Цыры, осталось загадкой, но надпись звучала символично и даже немного отдавала мистикой, вызывя в душе Афиногена широкий спектр чувств.
         Книга, изданная на грузинском языке, являлась фундаментальной частью фамильной коллекции Стрекопытова старшего. Драгоценный фолиант, трепетно хранимый не одно десятилетие, умирающий Тритон Кукуевич передал своему единственному сыну со словами: «Помни сын, кому ты обязан всем в этой жизни! Береги ее!»


         О, если бы Тритон мог знать какой ужасный конец постигнет жемчужину его коллекции!
          Унаследованная Афиногеном «движимость», пахла старьем, рассохлась и вспыхнула как солома. Пламя разгоралось все ярче. Пластиковый стол под кастрюлей пожелтел и оплавился. Неприятный химический запах начал распространяться по квартире. Повалил черный дым.
         Афиноген ничего не замечал. В те роковые минуты им завладело чувство мести, а разум помутился от химических испарений. При воспоминании о напутственной речи отца, сказанной во время передачи раритета, Стрекопытов впадал в ярость и уже не помнил себя. Мысли вандала путались, дым застилал глаза, воздух кончался.
         Словно в агонии Стрекопытов схватил кухонное полотенце и обильно смочив его водой из-под крана, прижал к носу. Весь в копоти, будто картофельный клубень вырванный из костра, он бросился к окну, так как дышать уже было нечем. Оконные шпингалеты не поддавались ослабевшему Афиногену и он смог открыть только форточку. Дым повалил на улицу, а сам погорелец отступил в глубь квартиры, ища спасение там. Напуганные соседи по подъезду, давно учуявшие запах гари, собрались под его окнами. Через непродолжительное время Стрекопытов услышал душераздирающий вой пожарной машины, подкатившей аккурат под окно его кухни. Следом за Пожарной подкатила и Скорая.
         В те краткие мгновения Стрекопытову привиделось, что не машины, а стадо обезумевших слонов или даже мамонтов вырвалось из заповедного Лосиного острова и ринулось к нему не зная зачем. Поднявшийся по пожарной лестнице огнеборец, выбил ногой оконную раму, так как видимости внутри помещения не наблюдалось. Он обнаружил пострадавшего лежащим с открытыми глазами, ничком, посреди "залы" и предстал перед остолбеневшим Стрекопытовым подобно ангулу или видению из будущего. Затем вынес на воздух.
         Поджигателя эвакуировали через балкон посредством раздвижной лестницы и увезли на Скорой. Кастрюлю с чадящими останками «Ленинианы» затушили.




СТРАДАНИЯ СТРЕКОПЫТОВА


         О чем думал Стрекопытов несясь в машине Скорой помощи по Большой Черкизовской в направлении Городской больницы им. братьев Бахрушиных, никому не известно. Неизвестно также, о чем он размышлял позже, устремляясь в обратном направлении, в сторону Психиатрической больницы № 4 им. Ганушкина, что на Потешной? Возможно он думал о вандализме, учиненном над, завещанной ему отцом, Ленинианой. А может о растерзанном партбилете и невозвратных партвзносах. А может даже о «Преступлении и наказании» Достоевского, кто его знает. Но о чем он точно не думал, не вспоминал и возможно даже не помнил, так это о трех пионерках, пристыженных им за посещение  сокольнического Храма в 1975 году*. Да и как тут упомнить, ведь со времен его сидения в засаде у Божьей обители прошло 19 лет.
          Пребывая в больнице на Русаковской, Афиноген часто смотрел в окно. Из него был виден золотой купол Храма Вознесения Христова и слышен звон колоколов от звука которых ему становилось на душе хорошо и покойно. Пребывая же в больнице на Потешной он не видел куполов, так ближайший храм в зоне его видимости -  Храм святителя Тихона Задонского в Сокольниках, не устоял и использовался в те годы под склад стройматериалов. Не слышал он и звона колоколов ближайшей от него церкви Петра и Павла, что на Преображенской площади. Оная была подло взорвана в ночь с 17 по 18 июня 1964 года и на месте ее, посреди Преображенской площади, находился неухоженный пустырь.От всего этого Афиногену ему было очень непокойно.


*О сидении Стрекопытова в засаде у сокольнического Храма, читайте в рассказе «7. На пути из Храма» (Глав-2, Часть-2, «Золотые сараи»). Скоро публикация!