Цветочный рынок Леки и Аси

В Старом Городе всё держалось на скрипах: скрипели фонари, скрипели вывески, и даже воздух — тот скрипел, когда вдоль мощёных улиц шли сплетни. Город стоял на холме, как старушка на вязаном кресле, и наблюдал снисходительно, как мир внизу торопится к собственной гибели.
Здесь, среди фасадов с облезшей лепниной, под крышами, где гнездились голуби и проклятия, жили Лека и Ася. Ведьмы. Подруги. Бывшие актрисы, а ныне — флористки с очень узкой специализацией.
Их лавка была утоплена в плюще. На витрине — одни цветы. Только никто никогда не видел, как их покупают. Но каждый знал: если был в Старом Городе человек с душой, чёрной как уголь после пожара на угольной фабрике — ему дорога была только в одно место.
«У нас цветы только для тех, кто мешает другим жить», — шептала Ася, поливая горшок, в котором был бывший налоговый инспектор с пристрастием к вдовам.
Лека же была более сентиментальна. Она давала шанс:
«Если он заплачет — спасу. Если чихнёт — отпущу. А если заикнётся про то, что "все женщины ведьмы" — в каштан!»
Преобразование было тихим, почти музыкальным. Человек заходил — и через минуту у двери появлялась новая орхидея. Или драцена. Или злобный кактус, если особенно упорствовал.
Город расцветал. В прямом смысле. На каждом балконе — бывший застройщик. У библиотеки — советник по морали. А у мэрии — целая клумба из членов совета по этике. Горожане радовались. Цветы не врут, цветы не воруют, и только слегка по ночам шевелятся — но это уже дело вкуса.
Однажды к ним заглянул писатель. Противный, критикующий всё живое и пишущий длинные письма в газеты о разврате флористов, називая их шлюхамы.  Он долго разглагольствовал, пил бесплатный чай с жасмином и кидал взгляды, как пиявки.
— Ну что, Асечка? — спросила Лека, когда он ушёл. — В петунию?
— Нет, — вздохнула та. — В ромашку. Вечно сомневается: любит — не любит.
И только один вопрос оставался без ответа. Кто посадил цветы, из которых когда-то были ведьмы?
Однажды утром, когда воздух скрипел особенно подозрительно, Лека наступила на собственную тень и упала внутрь зеркала.
Ася, конечно, сразу кинулась её спасать, но, как известно, зеркала — существа капризные, особенно если перед ними вчера ругались на погоду. В итоге обе оказались не то в раме, не то в раю для сюрреалистов, известном как Зазеркалье.
Там всё было наоборот.
Дома стояли вверх подвалами, чай заваривался из сахара, а цветы… цветы убегали при виде людей. Лягушки кричали "авк-авк", собаки — "ваг-ваг", кошки говорили "уям-уям" и вели философские беседы о том, что рыба — это иллюзия.
— У меня мигрень, — сказала Ася, — от обратных лягушек.
— У меня подозрение, — пробормотала Лека, — что мы умерли.
И тут они встретили Акел и Ясу. Их зеркальных двойников. Акел была стройна, как упрёк, и злая, как поэма с иллюзиями. Яса — добрая, как забытый долг, и тихая, как совесть после отпуска.
— Мы ведьмы, но наоборот, — объяснила Акел. — Мы возвращаем людям человеческий облик. Только, увы, здесь наоборот: сначала они цветы.
— А что с плохими? — спросила Ася.
— Мы их записываем в поэты. Ужасная кара, поверьте.
Акел и Яса вели себя как старые знакомые на поминках: улыбаются, но странно пахнет. Они пригласили Леку и Асю на обед. На столе стояли вазоны с ногами. Еда выглядела как мысли: вроде что-то есть, но трогать нельзя.
— А как отсюда выбраться? — спросила Ася, когда попыталась укусить ложку.
— Очень просто, — сказала Яса. — Надо сделать доброе дело. Только по-настоящему доброе. Без колдовства, без цветочного флорацидизма.
Лека посмотрела на Асю. Ася — на Леку. Они синхронно вздохнули.
— Ну, например, — подсказала Яса, — вот эти двое, бывшие кактусы. Помогите им стать... собой.
— Людьми? — ужаснулась Лека. — Но они же корпоративные юристы!
— И всё же, — сказала Акел, — добро есть добро.
Словом, ведьмы впервые в жизни сделали добро. Настоящее. Без превращений, шепотков и "в каштан!". Они стиснули зубы, полили бывших кактусов, выслушали их рассказы о налоговом праве и даже подарили по горшку настоящих ромашек.
И — хлоп! — зеркало втянуло их обратно.
Старый Город встретил их молчанием. Только в углу лавки стоял новый цветок. Высокий, скромный. Никто не знал, откуда он. Но на табличке было написано:
"Юрист. Второй шанс"
Весна пришла в Старый Город тихо, как инспектор в борделе. Воздух снова скрипел, чайник снова кипел, а Лека и Ася снова продавали цветы, которые раньше кричали на официантов и бросали бумажки мимо урны.Те, кто строчили оскорбительные комментарий в соцсетях.
И вот однажды в лавку зашёл одуванчик. Сам. На ножках. В пальто. С дипломатом и в желтом галстуке. Запыхавшийся.
— Простите, — сказал он усталым голосом. — Я... я поэт.
Лека прищурилась:
— Это болезнь или образ жизни?
— Это проклятие, — ответил одуванчик. — Я был человеком. В Зазеркалье. Вы меня вернули. Теперь я пишу. Читаю на подоконниках. Меня подкармливают кошки. Мне аплодирует ветер. Воют собаки, как на луну. И это... невыносимо.
— Так вы хотите снова быть растением? — уточнила Ася.
— Не совсем. Я хочу быть тем, кем был до этого. До юристов, до поэзии. Простым подонком. Субботы в баре, понедельники в чужом офисе, запах успеха и моральной гнили... Верните меня в бизнес!
Ведьмы задумались.
— А стихи у вас какие? — спросила Лека.
— Хуже некуда, — печально сказал он.
 — Слушайте:
"Весна пришла, а я всё плесень,
В душе как в банке — только долги.
Жену украли хризантемы,
Я ем тоску — она без вкуса..."
Ася упала на стул. Лека покраснела.
— Он безнадёжен, — прошептала Ася. — Мы должны его... опять в цветок?
— Или... — сказала Лека, — дать ему шанс. Последний. Пусть сам выберет.
Они отвели его в парк, где стояла их старая клумба. Там были и юристы, и риелторы, и один бывший блогер, который обзивал всех женщин проститутками
— Выбирай, — сказала Ася. — В кого хочешь обратно.
Одуванчик долго ходил. Смотрел. Слушал.
Потом повернулся:
— А можно... в акацию?
— Почему?
— Она не пишет стихи.
И с этими словами исчез. На его месте выросла строгая, молчаливая акация. Без претензий. Без рифм.
А Лека и Ася поставили рядом табличку:
"Бывший поэт. Не трогать. Цветёт в тишине."
Старый Город дремал, как старик после борща. Лавка Леки и Аси благоухала свежей лавандой и лёгким запахом угрызений совести. Всё было спокойно… пока не пришли они.
Два человека в одинаковых бежевых пальто, с папками, взглядами, как сырой цемент, и голосами, от которых деревья сами выкапывались и убегали в лес.
— Министерство Этики и Сострадания, — произнёс первый, не представившись.
— Ага, — сказала Лека, — а я Министерство Настойки и Мести.
— На вас поступили жалобы — сказал второй, перелистывая бумаги. — Целых три. Один юрист-кактус, одна акация с поэтической травмой и... один бывший завхоз, ныне ромашка.
— Так завхоз вообще сгрыз кота! — возмутилась Ася. — Мы его ради кота превратили!
— Сострадание — не выборочное, — холодно сказал инспектор. — У нас новые регламенты. Теперь вы обязаны предоставлять клиенту три варианта: терапию, беседу с дипломированным эмпатом или прогулку на свежем воздухе. Превращение — только по письменному согласию.
— В цветке подписать согласие трудно, — заметила Лека.
Инспекторы осмотрели клумбу. Записывали. Цокали языками. Один даже поговорил с акацией. Та промолчала. Им это не понравилось.
— Мы организуем магический аудит, — сказали они. — И пока приостановим практику. А для отвлечения внимания общественности… вы обязаны провести экскурсию. Тур по клумбе. С рассказами. С билетами.
— Вы хотите, чтобы мы водили толпы туристов между бывшими коррупционерами и извращенцамы? — уточнила Ася.
— Да. И желательно с сувенирами.
И вот, через неделю...
На входе в лавку появилась табличка:
"Цветочный тур Второго Шанса. Экскурсия по клумбе очищенных душ. Фото — с разрешения растений."
Ведьмы водили группы.
— А это, — говорила Лека, указывая на герань, — был чиновник, который любил отменять выплаты сиротам. А теперь — красуется в горшке и учится радоваться солнцу.
— А вот здесь акация, — добавляла Ася, — поэт. С трудной судьбой. Сейчас в ремиссии.
Туристы ахали, снимали видео, покупали магнолии на память.
Инспекторы ушли довольные.
А в уголке лавки, в горшке с табличкой "Министерство. Запасной план", уже прорастал новый, очень серьёзный фикус.
— Надолго ли хватит мира? — задумалась Ася.
— Пока у нас есть лейка и чувство юмора, — сказала Лека, — всё будет цвести.

Эпилог
Старый Город доживал весну, как старая актриса — свои аплодисменты. На лавке у пруда спали голуби, клумбы шептали что-то друг другу на цветочном, а в воздухе пахло чабрецом, грехами и чуть-чуть корицей.
Лавка Леки и Аси стала достопримечательностью. Гиды указывали на неё, как на место, где плохие люди становятся лучше — или хотя бы тише. Кому-то там вернули душу, кому-то — форму листа. Некоторые до сих пор тихо шевелились по ночам, разучивая извинения на лепестках.
Но однажды ведьмы просто исчезли.
Утром лавка была пуста. Ни лепестков, ни записок, ни даже пустого горшка. Только на стойке лежал аккуратный листок:
"Мы уехали в отпуск. Возможно — в вечность. Если будете скучать, посадите кого-нибудь в горшок. С любовью, Л. и А."
С тех пор клумба цвела сама. Туристы всё ещё приходили. В городе стало меньше злых, но больше цветов. Одуванчик из акации изредка писал на коре загадочные стихи. Один юрист стал преподавать ботанику. И даже инспекторы из Министерства, по слухам, однажды уволились и ушли в частный сад.
Говорят, в одной далёкой деревне, на склоне у моря, теперь стоит дом, в котором чай заваривается смехом, зеркала улыбаются, а в саду цветут две розы.
Одна — с запахом перца.
Другая — с запахом чернил.
Где ведьмы — там порядок.
Где цветы — там правда.
А где любовь  — там, возможно, второй шанс.