Игрок

Когда Джек Стивенс проиграл последний фишек в Казино "Эмпирия" он уже знал: пути назад нет. Дом — ушёл. Жена — ушла. Друзья — отвернулись. Осталась только одна страсть, одна лихорадка, одно чудовище — игра. Но не карты были его погибелью. Не рулетка. Его сгубила надежда на джекпот.
Последние недели он жил в подвале наркопритона, где амфетамин пахнул благословением, а крысы — единственными свидетелями его падения. Когда однажды вечером в дымной комнате зазвучал голос — чужой, старческий, будто бы вырезанный из гниющей плёнки, — он вслушался.
— Есть место… в лесу. Деньги дают. За услугу.
— Какую?
— Услуга... не для слабонервных.
Джеку было всё равно. Он вытер нос рукавом и попросил адрес.
Дом оказался на отшибе — двухэтажное строение с облупленными ставнями и кособокой трубой, из которой полз чёрный дым. Деревья, словно стражи, тянулись к небу, и вороны в их кронах шептали о чужаках.
Открыла дверь женщина — сухая, с крючковатым носом и глазами, лишёнными белков. Волосы — как прутья. Лицо — как пергамент, писанный веками назад.
— Ты пришёл за шансом? — её голос был шелестом, не звуком.
Он кивнул.
Внутри было тепло: камин пылал, кресла были заняты мужчинами и женщинами, молчаливыми, чужими. Они смотрели на него, как на мясника, пришедшего на балет.
— Правила просты, — сказала женщина. — Ты получишь десять тысяч долларов. Всё, что нужно… принести нам руку. Левую. Старую. Тонкую, как пергамент. Вот адрес.
На клочке бумаги — улица, квартира, этаж.
— Это... чья рука?
— Не задавай вопросов. Мы знаем, ты способен.
Джек шёл по адресу, как в полусне. Снег падал редкими, тяжёлыми хлопьями, город казался немым, как в ожидании преступления. Адрес вёл в старый район, куда скорая не ездила, а окна были слепы от запустения.
Третий этаж. Железная дверь с облупившейся краской. Он постучал, хотя не знал зачем. Внутри раздался слабый шорох, затем тихий голос:
— Кто там?
— Социальная служба, — выдавил он. Сам удивился, как спокойно это прозвучало.
Дверь приоткрылась. Женщина была крохотной, согбенной, в засаленном халате. В её глазах — безмерная усталость и что-то ещё... будто она ждала его всю жизнь.
— Проходи, сынок. Я как раз пекла пирог.
Он шагнул внутрь. Комната была душной, пропитанной ладаном и временем. На стенах — иконы, фотографии, часы, которые не шли. Возле окна — старинный комод, на нём резной деревянный крест.
— Сынок… а ты не Джек ли?
Он замер.
— Откуда вы знаете моё имя?
Старушка улыбнулась. Медленно, будто больно.
— Мне когда-то сказали, что ты умер. Или что ты — другой человек теперь. Но я мать, я чувствую. Ты ведь и есть Джек Стивенс?
Он смотрел на неё, и внутри что-то хрустнуло. Всё стало зыбким: запах пирога, тиканье мёртвых часов, её голос.
— Мама?
— Господи, спасибо, что вернул его… — прошептала она и обняла его. — Я знала, что однажды ты придёшь.
Он сидел на краешке стула, потный, чужой себе. В кармане — нож. Тот самый, что дал ему старик в притоне. Сказал: «Острое средство для острых проблем».
Вечером он вернулся в дом у леса. Его встретила та же женщина.
— Где рука?
Он положил нож на стол. Пустой. Чистый.
— Не смог.
Она кивнула. Без осуждения. Без сочувствия. Остальные в креслах поднялись, как марионетки.
— Тогда ты должен отдать своё.
— Что?
— Свою левую. Долг есть долг.
Джек засмеялся — истерично, отчаянно. Думал, что смеётся, но это был крик. Он бросился к двери, но она не открылась. Свет погас. Осталось только пламя камина и чьи-то тени с топорами.
Его схватили сразу, как он рванул к двери. Не словами — цепями. Повалили, словно животное. Кто-то держал его ноги, кто-то вколол что-то в шею — мир закачался, затрещал, словно старый граммофон. Он видел лица: бесстрастные, бледные, восковые. Среди них — она. Ведьма. Говорила спокойно:
— Ты хотел десять тысяч. Плата будет честной.
Он не чувствовал боли. Только странное онемение. Кто-то взял топорик — хозяйственный, с тусклым лезвием. Резкий запах горелого — лампу зажгли, подставили металлический таз. Секунда — и всё кончено.
Резкий хруст. Затем пар, как от варёного мяса. Они прижигали ему культю железным прутом. Он кричал. Сначала — как человек. Потом — как зверь. Потом — без звука.
Когда очнулся, рука исчезла. Боль была пульсирующей, но уже частью его. Рядом — чемодан. Десять тысяч долларов. И фотография. Человека. Мужчина средних лет. Адрес. И подпись:
«Принеси его. Любым способом.»
Он сделал это на следующий день.
Страх и разум исчезли, осталась только механика: войти, ударить, расчленить. Он даже запомнил, как легко кожа расходится, если резать по шву между рёбрами.
Он принёс им печень. Они были довольны. Дали двадцать тысяч.
Он пошёл в казино. Проиграл всё. Не из азарта — из ритуала.
Потом был новый заказ. Женщина. Молодая. Они хотели её голову.
Так шло неделями. Он приносил им всё: сердца, лёгкие, пальцы, черепа. Они ели. Он видел, как один из них глодал бедренную кость, а другой жарил язык на старинной сковороде. За столом сидели как за святыней. Камин пылал. Смех был глухим, безрадостным. Словно они были вечны и насквозь мертвы.
Он не спрашивал больше, кто они. Не спрашивал, зачем. Он просто хотел деньги. И игру.
Каждый раз, получив чемодан, он шёл к автоматам, к рулетке, к чёрному столу с зелёным сукном. И каждый раз терял всё. Как будто кто-то сверху держал его за нитку.
Однажды ему дали новый пакет: в нём не было фото. Только зеркало.
На обороте записка:
- Следующий — ты. Мы хотим твоё сердце. Печень у тебя уже гнилая. Но сердце ещё живое.
Когда он увидел зеркало с запиской, он понял: всё подошло к концу. Но именно тогда ведьма подошла к нему и прошептала:
— Не бойся. Это не смерть… это переход.
Мы можем продлить твою жизнь.
Долго. Очень долго.
Если ты будешь с нами.
Если ты отдашь себя — по частям.
Он молчал. Не потому что согласен, а потому что выбора не было.
— Каждая твоя часть, которую мы съедим, — забирает смерть ещё на год. Или два. Или десять…
Ты станешь… почти вечным.
Он кивнул.
Сначала была вторая рука.
Он сам положил её на блок. Он даже сам ударил — заученным движением, как в игре.
Они зажарили её с розмарином. Он тоже ел. Поначалу его вырвало, но потом… вкус был странно знаком. Горько-сладкий. Как его детские страхи.
Потом пошла нога. Он не мог уже сам ходить, ползал. Уши. Нос. Отрезали язык — но он всё ещё ел. Жевал деснами. Безумно, с дрожащими глазами, как собака, которую приучили к крови.
— Ты теперь один из нас, Джек, — говорили они. — Мы бессмертны, пока есть плоть. Свою или чужую — всё равно.
Он начал просыпаться среди других тел. Сутулых. Без глаз. Без челюстей. Некоторые хрипели, ползали по полу, словно глисты в трупе. Они тоже были "игроками". Бывшими.
И вот настал день, когда ведьма подошла к нему с серебряным блюдом.
На нём — нож и маленький гвоздичный мешочек.
— Пора отдать глаза, Джек. Ты уже видел всё. Зачем тебе видеть дальше?
Он заплакал. Но согласился.
Они вырезали медленно. Церемониально. Окунули глаза в винный уксус. И съели.
Он слышал хруст у неё на зубах. Он слышал всё.
А потом — мрак. Полный.
Но в этом мраке был голос.
— Ты теперь с нами. Навсегда.
Скоро новые придут. Ты их встретишь первым.
Он сидит там до сих пор. Без ног. Без рук. Без глаз.
Сидит у камина.
Слушает, как трещит мясо на сковородке.
И ждёт…
Ждёт, когда дверь снова откроется, и в дом войдёт новый игрок.

Эпилог
Где заканчивается человек и начинается мясо?
Джек Стивенс знал ответ. Он чувствовал его на вкус. Он ел себя — и мир ел его. И каждый укус был ставкой, каждый глоток — спином, а каждый крик — эхом проигрыша, разнесённым по залам, где камин пылает вечным пламенем.
Говорят, он до сих пор там.
Не живой. Не мёртвый. Не целый.
Когда-то он пришёл в тот дом, мечтая выиграть десять тысяч долларов. Теперь он — их банк. Их монета. Их закуска на особые вечера.
И если ты услышишь ночью, как скрипит колесо фортуны, как звенит металл и как кто-то хохочет с набитым ртом — беги.
Потому что казино открылось вновь.
И ставка — твоя плоть.