1618 Персия. Достойные Таланты

            Два человека сидели рядом в покоях шаха Аббаса. Один – Искандербек Туркоман, он Мунши шахской власти, её историограф,  современник, очевидец и участник многих событий. День за днём, во исполнение пожеланий своего владыки и покровителя, он записывал всё, свидетелем чего становился.
            Другой - уже известный на своей родине, но впервые прибывший в Персию, художник Вишну Дас. Его искусство было замечено и отмечено «Повелителем мира» падишахом Индии Джахангиром исторической фразой в своих мемуарах.
Первый будет известен  миру как автор огромного труда по истории Сефевидского государства «Тарих-и алам ара-йи Аббаси» («История украшателя мира Аббаса»).
            Второго, художника, индийский падишах Джахангир отметит, как не имеющего себе равных среди портретистов. Благодаря своему таланту он был отправлен к шаху Аббасу I вместе с послом Хан Аламом.
            И художник исполнит пожелание владыки. На его лучшем портрете шах Аббас изображён в полный рост, на пике своего могущества.
            Это один из двух сохранившихся до наших дней портретов шаха Аббаса, написанных в 1618 году Бишаном Дасом (Бишан Дас так транскрипировали имя художника британцы, то же в персидском произношении — bis;anda;s), ведущим придворным художником императора Великих Моголов.
            На портрете он тщательно прорисовал индивидуальные особенности лица Аббаса (хитрый, мудрый даже слегка насмешливый взгляд куда-то мимо и выше зрителя), моделируя светотенью цвет глаз.
            В передаче же позы, мастер несколько уклоняется в сторону от манеры, принятой в Индии (в кашмирской школе живописи фигуры людей всегда изображены коренастыми и с большими головами): Аббас у него высок и строен, он в пятнистом как шкура барса боевом халате, на голове не простая с заломами шапка (в ней его можно видеть на встречах с близкими ему людьми), а причудливый зелёный долбанд (тюрбан, для него это «сунна муаккада», то есть обычай), руки заткнуты за поясом, тут же канджар, клинок которого укрыт в простые ножны.
            На фоне простого (никаких украшений!) халата акцентом выделяется его сабля - надежная и проверенная, из дамасской стали, доставшаяся ему от его деда - шаха Тахмаспа I. Сильноизогнутая она обращена кнаружи лезвием вверх так, чтобы можно было, описав полукруг, одним движением нанести полновесный удар.
            Да, его сабля не блистает золотой чеканкой и алмазным навершием. Но, это безотказное и беспощадное, не раз проверенное в боях оружие. Приводящее в трепет врага, вселяющее страх и непереносимый ужас на всех, кто хоть раз имел с этим клинком дело. Как и с шахиншахом* Аббасом I Великим.
            Возможность и умение атаковать первым всегда было преимуществом Аббаса. В этом был непревзойдённый его потомками талант восточного правителя.
            Но всего примечательнее был след, оставленный мастером на полях-хашийат**. На них художник изобразил цветы своей родины - плюмерию и, конечно, пламенный гибискус.
            Приближались зимние холода, неизбежные дожди уже вскипали пузырями на южных склонах Кавказа, а у него на далёкой родине тёплые океанские ветры раскачивали пальмы, расцветали крайняя нищета, неслыханное богатство и любимые цветы индуистских богов. 
            Художник Вишну доверительно раскрыл взгляд на своё искусство:

            - Я хотел показать, что в блистающем мире безумной роскоши и подчёркнутой скромности Аббаса гибискус протягивает свои к нему налитые соком жизни, наполненные силой и энергией лепестки, красные как кровь, которая течет в каждом из нас. Только изящество ароматных бутонов и бессмертные небеса не дадут проникнуть в его душу тёмным силам. И тогда его душа прорвётся, победит, найдёт сквозь тяжести опыта и бренного мира единственно правильный путь.
            А, напротив, рядом с ним, должна быть нежная плюмерия – цветок храмового дерева. Он означает верность, духовное богатство и бессмертие. Плюмерия частый мотив в индийской орнаментах. У нас практически у всех индуистских храмов растут эти деревья. Но трепетная красота плюмерии может сочетаться с хитростью и притворством…
            Вишну сделал паузу, но только для того, чтобы дать пояснение своего прославления цветов родины:
            - В Индии плюмерию называют «наг чампа», то есть «змеиная чампа». И не потому, что  её запах очень любят обладающие тонким нюхом змеи. И не потому, что аромат чампы может меняться в течение дня и ночи, обманывая и внушая окружающим дивные сексуальные фантазии. И мужчинам и женщинам они туманят разум.
В Индии красоту чампы сравнивают с красотой Радхи, жены Кришны. И поклонение Радхе имеет бо;льшее значение, чем почитание самого Кришны.
            Художник смолк, завершив свой панегирик. В нём отразилась дань художника к привитому ему в среде двора неудержимого обожания женщин. Да и Джахангир мало интересовался чем-либо, кроме всевозможных удовольствий, то есть женщинами, чашей с вином и опиумными грёзами.
            Но падишах не был беспечным и беспробудным пьяницей. В своих сновидениях, а к ним, особенно к вещим снам, он относился предельно серьёзно, Джахангир выстраивал блистающую солнечными бликами жизнь, наполненную победами и мечтами о них.
            Глядя на свежие, с ещё не просохшей краской работы мастера, Искандербек говорил художнику:
            -Они очаровательны! Я завидую потомкам, которые будут в твоей стране наслаждаться, рассматривая их. Для них твои работы станут спутниками их жизни…
            Для мастера это были не просто слова. Он, привычный слышать похвалу не только от обычных зрителей, но даже из уст самого падишаха Индии, понимал чего стоят немыслимые в иных случаях выводы выдающегося придворного шахского мунши. Простое искреннее участие неизмеримо  сильнее действует, нежели помпезные награды «по поводу» и восхваления за угодные работы.
            И он пил слова шахского мунши как нектар, медленно и по капле. Аромат такого напитка пьянил, привлекал и возбуждал сильнее, чем любимые «наг чампа»  его родины. Ведь эти капли  отворяли его творениям заветную дверь к бессмертию.
            И каждый искренне интересовался собеседником, полагая, что в истории отношений двух стран они могут оставить (и оставят!) заметный след. И, кроме того, Искандер-бек знал о причастности художника к дипломатической миссии из Индии. И это только повысило его в глазах шахского мунши.
            -Мне, - говорил он, сразу было ясно, что Вишну прибыл в Исфахан не ради его площадей и садов
            Художник сделал ряд натурных зарисовок для будущих портретов, и есть основания предполагать, что он успел написать и несколько живописных работ, поскольку находился при сефевидском дворе довольно продолжительное время — около года.
            И это, несомненно, лучшие работы мастера. Просто потому, что художник осознал свои способности и обрёл свою свободу. Творческую свободу. А тогда указания и даже приказы правителя, даже такого властного как Джахангир, становятся второстепенными, если тебе позирует действительно великий человек. К тому времени шах Аббас уже заслужил своё второе имя  - «Великий».
            Увы! Миниатюры, подписанные самим Вишну Дасом, не сохранились. Многие работы приписываются его кисти лишь на основании сюжета (где есть портрет Аббаса или его сановников) без убедительной научной аргументации***.
            Иса-хан, сын Саййид-бека Сефеви глава шахской гвардии (курчи-баши) и зять шаха Аббаса, его  советник и ближайший друг, в ожидании вручения московских верительных грамот, убеждённо наговаривал Аббасу:
            - Мы должны показать русскому послу его верное в нашей стране место, и так, чтобы твой «брат» и падишах Индии увидел это и не считал угрозой своей чести наши намерения взять под контроль Хан-да-хар и Герат. А это может быть опасным для твоей империи. Джахангир легко может превратить в головёшки не только столицу Персии…
            На слова Иса-хана отозвался далёкий шахиншах Индии:

            - Если между нами нет войны, то для чего держать большое войско в труднодоступных районах? Ганд-хар**** (Кандагар)– провинция, подобная обители убогих и прокажённых, только Кашмир для меня всегда будет «суба и дил назир» (близким к сердцу). Он более достойная цель для моей казны.\
            Для Джахангира и его семьи императорские поездки в Кашмир были тесно переплетены с образом Кашмира как джаннат назир (напоминающий рай).
            И его любимая жена Нур Джахан (Нур Джахан – «Свет всего мира», а тронное имя могольского падишаха Нур ад-Дин Джахангир, то есть «Свет веры и Завоеватель мира», то есть это его, Джахангира, свет и мир!) не витала в облаках. Она, желая угодить своему повелителю, увлекала его своими садами.
            Великолепный сад был в Кашмире. Нур Джахан преобразовала  и изменила его название. Теперь Гулъ Афшан - «Сад, брызжущий цветами», назывался Багх-и-Нур Афшан, т.е. «сад излучающий свет» или «сад блистающий светом». И все понимали, что хотя Ганд-хар и стоит на важном торговом  пути из Китая в Европу, но по её мнению, там слишком холодно, чтобы выращивать красивые и достойные букеты священных цветов. Тем самым она перенаправила ход мыслей падишаха.
            И Джахангир вывел мощный гарнизон численностью 15000 воинов–  хороший знак для Аббаса! Через полтора месяца осады он легко сомнёт эту защиту крепости!
            Зато его дружеские «рук'а» (здесь – личное письмо), на которые не скупился Аббас, собственноручно им написанные (а это очень ценилось на Востоке) Джахангиру, сильно отличаются от его официальных обращений — они отмечены приветливостью и добродушием.
            В XVII веке в Центральной Азии были две крупные империи, которые вели борьбу за обладание землями на территории нынешнего географического Афганистана. Город Кандагар служил главным пунктом трений и разногласий между империей Великих Моголов и империей Сефевидов. 
            Какое-то время шах с большой надеждой взирал на Русь. Его война с Блистательной Портой шла безуспешно и, к кому лицом, а к кому задом повернётся фортуна, не мог предсказать даже его астролог Тушман-Халил-ага. Ясно было одно - нужно защитить северные границы империи и особенно западное побережье Каспия. А для того русские цари Фёдор Иоанович и, позднее, Борис Годунов обещали поставить городки на Сунже, в Терках и Койсу.
            И шах Аббас поманил русского царя «малой казной».

            Шахские послы Кай Салтан и Булат-бег привезло царю 7000 рублей серебром, которые в виду скудости были приняты за скромный подарок. Это было ничтожно мало и недостаточно для ведения войны с польским королём Сигизмундом. Но то был знак готовности шаха помогать Москве и выражение его искренних «братских» чувств. И царь Михаил Фёдорович отправил в Персию послов Барятинского и Чичерина с заданием и в надежде получить денежную помощь в 400 тысяч рублей.
Но в 1618 году дела на турецком фронте для Аббаса сложились удачно. В битве под Серабом он разгромил турецкую армию и добился подписания мирного договора на своих условиях.
            Помощь от русского царя шаху теперь была не нужна. Зато нужен был повод, чтобы отказать русскому царю в денежном займе.
 
            Судьба же московской миссии теперь оказалась в руках очень удачно и вовремя вернувшегося с Руси Булат-бека:
            - Если смуты в отношениях меж государями нет, то я их могу создать, - хохоча во всё горло, говорил он, примеряя на себя подаренный ему повелителем сияющий халат и бархатный тюрбан, увенчанный султанчиком, - русские упрямы и недальновидны. Чтобы выполнить царский наказ (привезти деньги), они сами полезут в мешок неприятностей, уверенные, что там для них лежат сокровища Персии…
            И охотно описывал свои злоключения во время пребывания в Москве.

            - И хотя русская «троёная» водка мне нравится больше, чем кислый гянджийский шарап, замысел этого проходимца Булат–бека мне определённо по душе, - отозвался на это предложение казначей Асафир-хан, оберегающий казну. - Хотелось бы только посмотреть на этого молодца и выслушать его. И  шарап мне больше по душе.
            На это тут же отреагировал его вечный соперник по дворцовым интригам, успешный и любимый в гаремном круге Муртаза Али-Кули-хан Гилянский, он же назир-и-буютат*****:
            -Конечно, перекисший от старости шарап веселит и возбуждает только безумных старцев. Но тот же шарап проявит все морщины и слабость в членах, испортит цвет лица и настроение, любому, кто решится отдать Москве столь значительную сумму ради неясных перспектив в будущем. Надеюсь, Аббас поверит этому лжецу. Но не слишком ли этот выскочка своей слабостью и бессилием перед московитами, не умея отстоять права саблей своей отваги и доблести, ущемил честь и авторитет персидской империи?
            -Ни в коем случае! Булат-бек представлял в Москве всё самое достойное, чем может гордиться Восток! – очень неосторожно ухмыльнулся шахский звездочёт.
            Такое высказывание было очень опасно. Булат-бек – сумасбродный кызылбаши - был уверен, что никто кроме него не вправе называться человеком! А шутливое высказывание Тушман-Халил-аги вполне  могло было принято как плевок на его остроносую туфлю!  А это вызов и повод для объявления войны.
            И Булат-бек смело ринулся … в бой. Для того в беседах с шахом он выразил сомнение в достоинствах личного звездочёта. Тушман-Халил-ага будучи осведомлен об этом не счёл впрочем удостоить его ответом, сказав:
            -Чтобы избавиться от осенней мухи вовсе не нужно размахивать руками или кричать. Достаточно сырой тряпки… Вот, что подойдёт этому выскочке Булат-беку!
            И добавил, впрочем так, чтобы этого никто не услышал:
      «Чего не должно быть — не случится, сколько бы усилий он ни приложил. А что должно случиться — произойдет, как бы он не пытался воспрепятствовать этому. Это бесспорно. Следовательно, самое лучшее — оставаться в покое и безмолвным. И наблюдать, ожидая, когда созреют плоды и сами упадут к моим ногам. И чем больше терпения, тем привлекательней и слаще результат».
            Конечно, выявить истинное лицо проходимца – задача не слишком достойная для предначертателя фортуны и «столпа государства», Но, чему быть, того не миновать, а чего не должно случиться, то не произойдёт. А в нём, что увидишь? Страсти, гнев и страх, зависть, жажду мщения и унижения других? И потому самое лучшее — оставаться безмолвным. Ему, звездочёту, способному видеть во мраке предстоящего, исход был ясен. Это его правило! И это правило лучше всего проявлялось в трагической тишине. Но это особая тишина, такая может быть только в могиле. Правда, никогда не знаешь, что всплывёт из тьмы, праха и истлевшей одежды. 
            А Кай Салтан в великом смущении, тайно сообщил русским, что «у Булат-бега обычай таков, что и с родного отца голову сорвёт, и вы … остерегайтесь его во всём».
            -От его злословья не оградит даже надгробная плита на могиле…, - он счёл нужным извиниться перед посольскими работниками за поведение Булат-бега.

*шахиншах персидском произношении  «s;a;ha;ns;a;h», т.е. «царь царей» 
**«хашийа» или «хашийат» — свободное пространство, предназначенное для авторских комментариев и дополнений.
***В оттисках печати на обратной стороне миниатюры с легендой некоторые буквы не читаемы. Зная, что художники печати не имели, можно предположить, что оттиски принадлежат владельцу миниатюры либо китабдару (такие случаи обычны в могольской и персидской практике). Китабдар – здесь самый талантливый каллиграф или художник мастерской в средневековых странах ислама.
***Qand-Har или Gand-Har - «земля благоухания» простирается провинции Пенджаб до Кабульской долины  Афгана
****назир-и-буютат – управляющий делами шахского дворца