Особенный ребенок. Мои откровения

Не желаю кого-либо задеть и обидеть. И - да, я очень люблю своих родителей.


Предполагаю, что мои родители мечтали о том, чтобы я была особенной. И тогда, когда в моем младенчестве снимали домашний фильм о похищении ребенка со мной в главной роли и огромной куклой - моим дублером в опасных сценах. И тогда, когда в три года научили читать. И когда отдали меня в престижную музыкальную школу, хор которой уже в 80-х ездил за рубеж. И когда дополнительно наняли репетитора для обучения меня джазовой музыке. И когда строго требовали только «отличных» оценок.

Я и чувствовала себя особенной, не успевая из-за постоянных занятий гулять и заводить друзей, и всегда оставаясь вне коллектива. В садик я не ходила, а в школе часто отсутствовала из-за проблем со здоровьем, на котором сказывалась непомерная нагрузка. Выступления нашего хора и поездки с ним в другие города и страны тоже проходили в учебное время, поэтому пропусков было много.

Я понимала, что отличаюсь, когда на физкультуре не могла кувыркаться (сразу кружилась голова и тошнило) и играть в пионер-болл, поскольку боялась летящего на меня мяча и приседала, обхватив голову руками. Да и вообще, почти ничего не могла делать на физкультуре. Из-за этого одноклассники смеялись надо мной, а учителя из жалости ставили четверку с большим минусом.

Почти каждый год родители возили меня на море - это было чудесно, и обычно случалось в августе - начале сентября. Нравились ли мне море и кипарисы? Конечно, нравились. Я очень любила плавать. Но и на юге я чувствовала себя особенной, потому что от меня требовали регулярного лежания на пляже для ровного загара. Надевали наушники, включали плеер, и я лежала по сорок пять минут на спине и животе - как раз успевали проиграть обе стороны кассеты группы Imagination. Это было тяжело для моей детской натуры - хотелось собирать ракушки, искать гладкие стеклышки, плавать, да и просто было очень жарко, но что поделать. В результате я появлялась в школе в начале сентября совершенно коричневой, удивляя окружающих.

Мои родители также выделяли меня из группы сверстников неординарной одеждой и прическами. В подростковом возрасте папа сшил мне несколько красивых и редких в то время джинсовых юбок, в которых я появлялась в школе вместо школьной формы. Мама, в свою очередь, пыталась сделать из моих тонких волос приличную прическу вместо «крысиных хвостиков», поэтому я уже с младших классов приходила от парикмахера с модными короткими стрижками. На улице и в транспорте меня с такой прической нередко принимали за худенького мальчика, что очень возмущало. Когда наш хор начал ездить в Западную Европу, к каждой поездке мама делала мне стрижки с химической завивкой, поэтому я представала перед нашим художественным руководителем с чемоданом и какой-нибудь экстравагантной прической. Он не раз хватался за голову и просил меня больше так не экспериментировать, но мама и дальше убеждала сделать что-то яркое и запоминающееся. Повзрослев, я сначала по привычке ходила с очень короткими стрижками, а потом перешла на простое укороченное каре, с которым и хожу всю жизнь.

С раннего детства я полюбила фигурное катание и с удовольствием смотрела на выступления фигуристов. Родители купили мне коньки, и я иногда приходила на каток под окнами нашей квартиры, где сама оттачивала элементы, увиденные по телевизору. Однажды (мне было лет восемь) меня увидела преподавательница, которая вышла на лед с группой детей. Она сказала, что я здорово делаю перебежку назад и спросила, с кем я занимаюсь. Я ответила, что учусь самостоятельно. Преподавательница предложила мне начать заниматься с ними, и я очень хотела согласиться, но сослалась на сильную занятость в двух школах. Чуть позже мне действительно пришлось полностью отказаться от выхода на каток, так как времени на это больше не было.

Мне остро не хватало нормальной дружбы, общения и прогулок. Конечно, у меня был хор, частые репетиции, выступления и многократные поездки. В 14 лет я нашла там подругу, дружба с которой крепка по сей день. Но даже в хоре я не вливалась в коллектив. Я постоянно чувствовала себя очень одинокой и какой-то «другой» - затюканной отличницей с ослабленным здоровьем. Это угнетало. Наши выступления в концертных залах и церквях нередко снимались на телекамеру. Как только я замечала, что камера направлена на меня, то сразу оказывалась в полуобморочном состоянии, постепенно оседая вниз. Девушки справа и слева крепко держали меня за руки до конца песни, а в перерыве помощники уводили с подмостков за кулисы, где приводили в чувство нашатырем. Из-за такого здоровья я чувствовала себя на концертах крайне неуверенно.

При сдаче ежегодных экзаменов в музыкальной школе я тоже запомнилась приемной комиссии своими регулярными приступами паники. Заходя в зал, где сидело четверо преподавателей, я садилась за рояль и готовилась играть произведения. Перед глазами моментально начинало темнеть, уши закладывало, и я забывала все, что мне нужно исполнить - не могла воспроизвести ни звука, хотя сонаты и этюды были отточены практически до совершенства. Моя преподавательница подходила ко мне, выводила из зала и давала валерьянку и ватку с нашатырем. Придя в чувство, я снова заходила в зал и отыгрывала произведения «на отлично». Так продолжалось год за годом. Однажды в момент такого приступа я все же начала играть и проиграла восемь тактов, но запнулась на сложном пассаже. Оказалось, что от стресса я стала играть этюд в иной тональности, начав с других нот. В общеобразовательной школе я также нередко выходила к доске и полностью забывала хорошо выученный материал, поскольку меня пугали всеобщее внимание и страх ошибиться. Конечно, вокруг многие иронизировали на эту тему.

В 11 лет я оказалась в музыкальном лагере, который был обязательным для тех, кто хотел попасть в гастролирующий хор. За тысячу километров от дома нас целый месяц учили строгой дисциплине, а за провинности снимали баллы с нашего звена. По вечерам подводились итоги и выбирались лучшее и худшее звенья. Конечно же, младшие ребята боялись подвести окружающих. Но страшнее всех, думаю, было мне. Я часто не успевала за другими, хотя очень старалась. Я не могла доедать всю положенную в тарелки еду, меня тошнило. Но правила требовали «чистых тарелок». Я старалась много заниматься, часами записывая произведения в свою нотную тетрадь, и постоянно плакала, ежедневно строча письма родителям. Вся смена запомнила часто плачущего ребенка, который не укладывался в жесткий распорядок дня.

К седьмому классу одноклассники так меня невзлюбили, что в один день разом перестали со мной разговаривать, объявив бойкот. Я ничего им не сделала - просто раздражала своими оценками, странным поведением, частыми пропусками и тем, что не давала списывать всем подряд. Да, я не позволяла списывать, поскольку мне было очень обидно, что пока я часами без выходных делала уроки в обычной и музыкальной школах, они гуляли и весело смеялись под моими окнами, а потом требовали, чтобы я помогла. Со мной на тот момент доброжелательно разговаривала лишь одна одноклассница, поэтому когда она решила после седьмого класса перейти в соседнюю школу, я без лишних раздумий последовала за ней.

В новой школе меня приняли доброжелательно. Учителя снисходительно смотрели на мои поездки в учебное время, прощая отсутствие на уроках за хорошую учебу. Одноклассники ждали из заграничных поездок сувениры (ручки и зажигалки), которые я им привозила. Кроме того, я поумнела и начала помогать другим с учебой. Однако это была не дружба, а взаимовыгодное общение. Меня все равно считали странной и живущей в очень строгих условиях, потому что мои прогулки были крайне редкими и короткими, а оценки жестко контролировались. Но я же «поумнела» в свои 15 лет, поэтому периодически начала пропускать уроки вместе с одноклассниками, и в это время свободно гуляла. Учителя прощали мне мое отсутствие, зная, что к следующему уроку я приду подготовленной. Кроме того, я договорилась с парой одноклассников о бартере: я помогала им с русским языком и сочинениями, а они мне - с непонятной физикой и химией.

К этому возрасту я сделалась окончательным интровертом и начала писать стихи, многие из которых затем превращались в очень грустные песни. Одно из самых первых стихотворений начиналось так:
«Мне в моем темно-синем городе
Неуютно средь гула машин.
Я живу в непрерывном холоде
Этих мрачных, серых вершин.
Мне в моем темно-синем городе
Неуютно средь людной толпы.
Будто каждый из них не живой человек -
Лишь частичка бездушной тьмы».

Я не ощущала себя частью окружающего меня общества, думая, что со мной что-то не так. Лет с десяти мне часто снилось, что я умираю. Не знаю причину такого странного сна и думаю, что это был даже не совсем сон. Скорее, это было состояние перед засыпанием. У меня вдруг неожиданно все холодело в области груди и превращалось в пустоту, в огромную дыру. И в ту же секунду я чувствовала, что пропадаю навсегда. Совершенно дикий, неконтролируемый страх на протяжении долгих лет. Лишь во взрослом возрасте я поняла, что это были панические атаки. А тогда подобное очень угнетало и рождало во мне сильную тревожность, что вкупе с внутренним одиночеством еще в подростковом возрасте привело меня к мысли о Боге.

Пока я была маленьким ребенком, очень мечтала о братике или сестренке. Немного повзрослев, сразу начала стремиться к большой семье и детям, поскольку уже не могла выносить свое вынужденное одиночество. Конечно же, в итоге я рано вышла замуж. Получив свободу в выборе своего внешнего вида, я довольно быстро облачилась в длинные юбки и платья, перестала краситься и отрастила волосы до каре. Окружающие удивились, увидев вместо яркой, экстравагантной девочки консервативную девушку, но это как раз была я - избегающая попыток выделиться и запомниться.

Думаю, что когда родители хотели сделать меня особенной, они подразумевали выдающиеся способности и достижения, которыми можно гордиться, а также запоминающийся стиль во внешности. Однако моя особенность проявилась в другом - из-за строгих условий и постоянного страха сделать что-то неправильно я стала отличаться сильной тревожностью и паникой, неумением полноценно общаться со сверстниками, нелепыми «провалами в памяти» и обмороками в ответственные моменты, слабым здоровьем, перфекционизмом, острыми реакциями на мелкие неудачи и сильным чувством одиночества, что отгораживало меня от других. Мне никогда не хотелось быть особенной. Я мечтала, чтобы меня принимали, а не отвергали. Восхищение моими достижениями и возможностями смешивалось у многих с раздражением и завистью. И дополняли эти чувства насмешки над моим нервно-замкнутым и подчеркнуто-правильным поведением с неумением расслабиться.

За время своего детства я очень устала от бесконечной учебы, поэтому к окончанию школы у меня не было ни сил, ни желания куда-то поступать. Лишь к двадцати четырем годам я надумала пойти в педагогический колледж, чтобы стать воспитателем и музыкальным руководителем в детском саду. Я очень добросовестно занималась, имея уже двух детей, и лишь к окончанию колледжа осознала, что снова учусь для мамы и получаю красный диплом именно для нее. Следующие пятнадцать лет я пыталась отделаться от постоянного стремления доказывать родителям, что чего-то стою. Я чувствовала, что разочаровала их тем, что не продолжила учиться музыке, не стала знаменитой хоть в чем-нибудь, не сделала карьеру, поэтому не могла избавиться от комплекса неполноценности.

Но к сорока годам в моей семье произошла трагедия, жизнь резко изменилась, и мне во многом стало все равно, кто и что обо мне думает. Постепенно я научилась ценить собственные взгляды и желания, уважать собственные черты характера и снисходительно относиться к своему плохому здоровью. Я избавилась от музыкального инструмента, который не хотела больше видеть. Пожалев своего «внутреннего ребенка» и оплакав с виду благополучное, но тяжелое детство, я простила родителям их взгляды и методы воспитания. Я наконец поняла, что же люблю на самом деле - путешествовать, фотографировать, иногда писать стихи и миниатюры, общаться со своей семьей и кошками, пить кофе и сидеть в тишине. Мне понадобилось многое перебрать в своей памяти, объективно оценить, заново переболеть этими страхами, простив и отпустив все обиды, чтобы наконец освободиться и стать собой. И теперь я могу откровенно изложить воспоминания и размышления на бумаге и поставить точку в этой сложной истории.

Каждый из нас особенный, потому что уникальный. Каждый заслуживает права разобраться в своих чувствах и желаниях, проблемах и страхах, перестать подыгрывать и притворяться, признав свою непохожесть на других. Не нужно воплощать чьи-то мечты - надо следовать за своими, даже если на чужой взгляд они очень незатейливы. Не нужно стараться оправдать чьи-то надежды - важнее найти время и понять собственные. Очень сложно найти это драгоценное время для поиска своих, а не навязанных, интересов, когда без отдыха находишься в погоне за чьей-то мечтой. И развить в себе творчество, когда твой образ жизни по-армейски строг и нет права на ошибку, практически невозможно.
Осознав свои чувства и проблемы, оценив способности и желания, важно научиться принимать и любить себя со всеми особенностями, ведь только такое принятие открывает путь к внутренней свободе от взглядов окружающих, мечтам и энергии для новых свершений.

04.06.2025