Синие ботиньки

 Пятого марта 1953 года Володькиного отца, Александра Михайловича, освободили из Воркутинского лагеря, где он работал сначала в шахте, а потом делал шахтное оборудование на Воркутинском механическом заводе. Дата освобождения совпала с известным событием  совершенно случайно: просто в этот день закончился назначенный ему срок, и Володькин отец уехал в Сибирь и стал работать в колхозе сварщиком.
Бедноватый был колхозишко, и председатель в нём дурак и негодяй. Пришла к нему однажды многодетная мать попросить муки в счёт трудодней — дети, мол, голодные сидят. А он ей: «Не имей привычки щёлкать со своими галчатами клювами на колхозное добро». 
Услышал это Володькин отец, возмутился и сказал председателю несколько обидных слов. Председатель находился в своём обычном состоянии, то есть был слегка пьян, и полез драться, но сам получил в нос, а Александр Михайлович заработал вместо трудодней горячую, неиссякаемую председательскую ненависть. 
Работал, работал Володькин отец, и в конце года ещё остался колхозу должен. Председатель довольно усмехнулся и сказал с издёвкой: «Я до конца дней твоих буду держать тебя за глотку, и только иногда чуть-чуть отпускать, чтобы ты воздуха глотнул и не слишком быстро сдох». Но Володькин отец не больно испугался и ответил ему: «Э-э, милый человек, ничего у тебя не получится, не надейся», — и написал письмо министру сельского хозяйства Ивану Александровичу Бенедиктову. А в письме попросил перевести его в только что организованный на целине Совхоз.   
Ответ от Бенедиктова пришёл на удивление быстро. Просьбу приказано было удовлетворить. Побесился председатель, но куда ж ему против министра! И уехал Володькин отец с женой и только что родившейся дочкой Веркой в Райцентр.
Райцентр был большим селом и находился в трёх километрах от Совхоза. На самой его окраине жили родители Володькиной мамки — дедушка Ваня и бабушка Катя. Избушка у них была совсем маленькая, а в ней комната и кухня такие низкие, что Александр Михайлович скрёб потолок затылком. Но и этот дом Володькина мамка и дедушка с бабушкой считали хоромами после землянки, в которой прожили всю войну и ещё пять лет после неё. В этом домике и Володька родился в метельном феврале 1956 года.
Стал Володькин отец в Совхоз на работу ходить. А в Совхозе директор Михаил Петрович — умница; парторг Алексей Мелентьевич — умница, и председатель рабочего комитета Иван Арсеньтевич — тоже очень хороший человек.
Михаил Петрович первым подал ему руку и сказал:
— Из документов следует, что ты окончил техникум механизации, а почему работаешь сварщиком? 
— Так получилось…
— Понятно... Пойдёшь механиком отделения?
— Пойду! — обрадовался Александр Михайлович.
И стал работать с такой жадностью, как будто никогда прежде не работал. Главного инженера звали Степаном Фёдоровичем. Он тоже был умницей и прекрасным инженером, а Володькиному отцу непосредственным начальником.
Шла первая целинная зима. Команда Степана Фёдоровича — инженерная служба совхоза — закончила строить ремонтную мастерскую и стала её оборудовать: лить фундаменты и устанавливать на них станки. Мастерская получилась замечательная: с монтажным, токарным, кузнечным, медницким, моторным цехами — почти завод.
А Степан Фёдорович на этом не успокоился. Принёс Володькиному отцу книжку:
— Почитай-ка!
— Вибродуговая наплавка? Слышал.
— Что думаешь?
— Поддерживающий ролик ст;ит двести рублей, а проволока и работа — десять. Двадцатикратная экономия!
— Правильно мыслишь. Сможем внедрить?
— Конечно!
— Тогда поеду по заводам, поищу списанный токарный станок, переделаем в наплавочный.
— Степан Фёдорович! Ещё бы расточной станочек и шлифовальный! Сами бы цилиндры растачивали, коленчатые валы шлифовали.
— Ишь как размахнулся! Ладно, поищу.
Поискал Степан Фёдорович — всё достал. Установили. А тут весна пришла, и началась посевная.
Весной солнце встаёт рано, но ещё до восхода за Володькиным отцом приезжал дядя Ваня Гамов на летучке-вездеходе ГАЗ-63. Часто Александр Михайлович и позавтракать не успевал. Сунет в карман кусок хлеба да два круто сваренных яйца — и в поле. Тут и завтракал. В первый же день управляющий дядя Петя Хоменко это увидел и пожаловался директору:
— На кой пёс такий механик! Приихал, зъил яйце и уихал! 
Но потом успокоился:
—  Добри хлопци! Дело знають. 
Дело, действительно, знали: сломавшуюся технику чинили быстро и хорошо.
Домой приезжали уже по темну, а Володькиному отцу — хоть бы хны! Ни капли не уставал — век бы так работал.   
Всё бы хорошо, но тяжело вшестером в одной комнате жить и зимой за три километра пешком ходить, особенно если мороз сорок градусов или, когда такой буран разбушуется, что не в трёх километрах, а в трёх вершках от своего носа ничего не видно.
 Но однажды под самый новый 1957 год вызвали Александра Михайловича в контору, в рабочком. А там сидит Иван Арсентьевич и главный агроном Дмитрий Иванович Мальцев. Надо ли говорить, что Дмитрий Иванович тоже был умница и превосходный человек?
— Я, — говорит, — уезжаю обратно в Ленинград, хочу, чтобы ты в мою квартиру на Уолл-стрит переехал. Согласен?
— Согласен, — сказал потрясённый Александр Михайлович, — да вот согласны ли другие?
— Согласны, согласны! Вот и Иван Арсентьевич согласен, и Михаил Петрович. Так что, вот тебе ключи. Я один жил, ничего не нажил, а что оставил — всё твоё. Сад посадил, не нужен — выруби, но знаю, не вырубишь: будешь ранетки есть и меня вспоминать. Так что с Новым годом тебя и всех благ, — с этими словами Дмитрий Иванович уехал в Ленинград, а Володькин отец в первый раз ушёл с работы раньше, чтобы перевезти семью.
Вот это было счастье, так счастье! Не комната в бараке, а отдельная квартира в двухквартирном доме! Не щитовые дома, а рубленные! Да ещё на Уолл-стрит!
Уолл-стритом, совхозные рабочие прозвали улицу, на которой жили и директор совхоза, и парторг, и председатель рабочего комитета. Но не только начальство жило. Через стенку в первом доме — Володькин отец и директор, во втором — парторг и слесарь Гаврила Иванович, в третьем председатель рабочкома и передовой тракторист Семён Петрович. В общем старались, чтобы в совхозе начальники не слишком выделялись из рабочих.
Зашли Володькины родители в квартиру и обомлели: две комнаты, каждая из которых больше их прежнего дома, окна огромные, через них вольным потоком вливается в дом яркое зимнее солнце. Зашла Володькина мать на кухню и руками всплеснула: печь с топкой, духовкой, с русской печкой. Хоть сейчас пироги пеки! Сколько лет не ели домашних пирогов, а лишь вспоминали как пекли их ещё до войны по праздникам! И воздух в доме лёгкий, пахнет свежим деревом! 
Новый год отметили, а заодно и новоселье. Пришёл сосед — директор Михаил Петрович, Степан Фёдорович с женой, Иван Арсентьевич и Алексей Мелентьевич — полный дом народу. А ещё через несколько дней новое счастье — Володька пошёл! Сначала, держась за стулья, родительскую кровать и стенку, а потом без опоры: шлёпнется, встанет и дальше попрёт — и всем кругом весело, и Володька смеётся от радости. Наконец, мамкины родители, дедушка Ваня с бабушкой Катей, не выдержали, переехали из своей тесной избушки на окраине райцентра на целинную Уолл-стрит, а избушку на дрова разобрали.
В марте поехал Володькин отец с целой делегацией целинников в Москву на ВДНХ. Хлеба они прошлой осенью собрали видимо-невидимо. Два совхозных бригадира ордена получили: один орден Ленина, другой — орден Трудового Красного Знамени. В их бригадах с одного гектара намолотили зерна почти как в Краснодарском крае. 
И вот летит Володькин отец в самолёте, и стюардесса подносит им по рюмке водки, а на закуску кусочек хлеба с чёрной икрой. Походили целинники по Москве, в Кремле побывали, Царь-пушку и Царь-колокол посмотрели, в Мавзолей зашли.
Увидел Володькин отец рядом с Лениным ЕГО в гробу, и почувствовал — нет, не радость, а удовлетворение. Лежит Иосиф Виссарионович как живой, но всё-таки мёртвый, а он — бывший воркутинский зэк Александр Михайлович Колосов — ходит по земле, работает в своё удовольствие, дочь и сына воспитывает, на самолётах летает, водку пьёт и чёрной икрой закусывает. Есть всё же на земле справедливость!
Приехал Александр Михайлович домой совершенно счастливый, впечатлений на всю жизнь. Вот она, пришла, наконец, правда на нашу землю! И крепко-крепко поверил в то, что будет построен коммунизм. Сначала в Советском Союзе, а потом и во всём мире. 
2. Не состоявшееся счастье
Совсем незаметно пришло жаркое счастливое лето. Плескалось в небе расплавленное солнце. В палисаднике на мальцевских ранетках наливались зелёные плоды. Посадили Володькина мамка с бабушкой огород, завели корову, а на дворе выросла ровная мягкая трава — зелёная презелёная. Скосит её дедушка Ваня — не надышишься травяными запахами!
И полюбил Володька по этой траве бегать, а чтобы способней было носиться, купили ему маленькие синие ботинки с застёгивающимися ремешками. Бегал он без всякой цели, а просто для удовольствия — куда глаза глядят. Упрётся во что-нибудь — некуда дальше бежать, повернёт глаза в другую сторону, и опять бежит уже в другом направлении до следующей преграды.
До того набегается, что заносить его начинает, и ноги заплетаются:
— Хватит, отдохни, умаялся ведь! — кричит бабушка, а он только смеётся. Подбежит к бабушке, посидит у неё на коленках, а через несколько минут вывернется упругим вьюном, и опять бежит, будто чувствует, что куда-то ему ещё надо добежать.
Прознала о счастье Володькиных родителей вся родня. Захотелось ей посмотреть на это счастье поближе, и много к ним в то лето гостей приезжало: из Томска папкина сестра с мужем и двумя дочками, мамкин дядя из Челябинска, отцова тётя Лиза с внучкой из Новосибирска. Правда, тётю Лизу не хотели пустить посмотреть на Володьку и его квартиру. Жила с нею на одной лестничной площадке детский врач Римма Васильевна. Сказала она тёте Лизе таковые слова:
— Воздержались бы вы, тётя Лиза, от этой поездки. У нас в Новосибирске эпидемия ходит. У детей руки и ноги отнимаются, а у ваших родственников маленькие дети, как бы вы их не заразили.
Но тётя Лиза была человеком верующим и авторитетно разъяснила Римме Васильевне:
— Запомните раз и навсегда: болезни не от микробов, а от Бога. Тому, кто крепко верит в Бога и всей душой ему молится, никакие микробы не страшны.
И посрамив таким образом учёную соседку, отправилась тётя Лиза с внучкой Лялечкой в село.
А Володьке, оттого что много людей, ещё веселее: бегает себе и, глядя на людей, смеётся от радости жить на этом свете, и даже старикам от его смеха радостно. А больше всех Ляля с ним возится. Она уже большая девочка — восемь лет, бегает за Володькой, на руки подхватит и пронесёт немножко. Но Володька вырывается — самому хочется побегать.
Тут и лето к концу подошло. Август потёк неспешно, в огороде огурцы и помидоры поспевают, в палисаднике зелёные ранетки розовыми становятся. Стали гости разъезжаться, а последними уехали тётя Лиза с Лялечкой.
На другой день тихо стало в доме. Александр Михайлович, как обычно, рано-рано уехал с дядей Ваней Гамовым в поле — в совхозе уже к уборке готовились и надо было внимательно осмотреть и подремонтировать комбайны, чтобы не ломались на жниве, а Володькина мама пошла в контору — она там работала бухгалтером.
Дедушка что-то делал в пригоне, стуча молотком, бабушка Володькиной сестрёнке Альке на кухне книжку Евангелие показывала с картинками и наслаждалась наступившими тишиной и покоем. Володька катал по полу в просторных сенях маленький автомобиль «виллис», подаренный кем-то из гостей. Сени были светлые, полстены в окнах, и дверь входная открыта — Володька купался в чистейшем тёплом воздухе, а рядом в уголке дремала кошка.   
Вдруг в дверь влетел воробей. Кошка проснулась и заметалась за ним по сеням. Воробей был глупый и кинулся в окно. Он понятия не имел о свойствах стекла и не знал, что в этот солнечный прекрасный мир за окном сквозь стекло ему не пробиться. Несчастный воробышек не мог понять, что его держит, и думал, что, если удариться в окно посильней, то, пожалуй, можно вырваться. Но он только отбил себе крылышки и грудь, обессилел и упал на пол. Кошка была тут как тут, впилась в него зубами, и из маленького тельца вырвался страшный предсмертный крик. Володька никогда раньше не видел, как убивают живое существо. Он закричал от ужаса. Да так страшно, как будто не в воробья, а в него вонзились кошкины зубы. Выскочила бабушка, за ней Володькина сестрёнка, из пригона прибежал дедушка с молотком. Испуганная кошка, прижав уши, с воробьём в зубах, порскнула из сеней.
Володька бился на руках бабушки, не переставая орать. Бабушка принялась его успокаивать, да куда там — кричит Володька, на дверь рукой показывает и всё повторяет:
— Киса, киса!
— Что? Что киса? Вот уже зададим мы этой кисе! Будет знать, как воробышек ловить!
Но обещание наказать кису не успокоило внука.
— Ну-ка, ты его покачай, — обратилась бабушка к деду.
Очень любил Володька, когда дед качал его на коленках. Взял его дед. Сначала на загривок посадил и по двору проскакал. Потом посадил и принялся качать на коленях: высоко подбрасывал — изо всех сил старался, но напрасно: не смеётся Володька, как прежде, а пуще прежнего плачет. Измучились старики. Одна надежда на Володькину мамку: вот придёт на обед, она-то его успокоит. Глядят в окно с нетерпением: когда же.
Но вот и Володькина мама пришла. Потянулся к ней сынишка, передали его старики ей на руки. Но тут же и ей стал на что-то жаловаться Володька, и опять пошёл кричать-закатываться. Только жаловался уже не на кису, а непонятно на что, а потом выкристаллизовались в его воплях два слова:
—  Синие ботиньки! Синие ботиньки! 
Принесли синие ботиночки с застёгивающимися ремешками.
—  Вот они, вот они, твои ботиночки. Давай, их наденем, да пойдём гулять.
Но едва поднесли их, он завизжал так отчаянно, забрыкался и засучил ножками, что бабушка в ужасе убралась вместе с ними с глаз долой, а он опять:
—  Синие ботиньки! Синие ботиньки! 
Так и не пообедав, мать ушла на работу.
К вечеру Володька затих, обмяк. Заснул. Но спал беспокойно, вскрикивал и просыпался, а ночью температура подскочила до сорока. Он уже не кричал, а покряхтывал как старичок, открывал глаза, и взгляд его был отрешённый, будто не узнавал больше этот мир и удивлялся, как он в нём очутился.
Еле дождавшись утра, вызвала Володькина мать совхозную фельдшерицу. Посмотрела она Володьку, поставила диагноз «скарлатина» и немедленно направила в районную больницу. Побежал дедушка Ваня через улицу к конюху Платону Алексеевичу. Добрый был старик. Тут же запряг совхозного Гнедка, и повёз дедушка Володьку с матерью в больницу. Положили их в инфекционное отделение и стали лечить от скарлатины.
На второй день Володькина мать стала замечать нехорошее: перестал он упираться ножками. Указала она на это врачу.
— При такой температуре дети часто становятся квёлыми. Температура спадёт — всё наладится.
Успокоилась мать, но ненадолго. Ну ладно, не упирается ножками, а он ведь вообще ими не двигает: положишь их как-нибудь неудобно — они так и лежат.
Ещё через день совершенно случайно зашёл в отделение главный врач Антон Петрович. Показала мать и ему Володьку. Антон Петрович посмотрел внимательно и приказал взять у Володьки спинномозговую жидкость на анализ. Воткнули Володьке иглу в позвоночник. Брызнуло из-под неё что-то. Перекосило Володьку, сгорбился он, сжался.
— Полиомиелит у вашего сына, — сказал матери Антон Петрович.
Так и отбегался Володька по этой прекрасной земле. Синие ботинки вскоре сжёг отец в печке, чтобы не рвали душу.
А впереди была ещё большая жизнь. И много всего случилось: и хорошего, и плохого, но счастья уже не было.