Монашеское напутствие

(быль)

Как белый камень в глубине колодца,
Лежит во мне одно воспоминанье...
           А.Ахматова

Из колодца воспоминаний сегодня я случайно достал один камешек, давным-давно когда-то в колодец канувший и среди всего прочего, что в колодец попало, в нём затерявшийся.

Повертев этот камешек в руках и внимательнее к нему присмотревшись, я подумал, что он всё же стоил того, чтобы из колодца хоть на миг быть извлечённым. Предоставляю и тебе, дружище, возможность пару минут им полюбоваться.

Итак, в бытность мою тем существом, которое всё ещё мечется в поиске ответа на вопрос, есть ли Бог ?, и, если есть, как теперь с этим быть ?, я стал усердно посещать храм, что был расположен неподалёку от моего дома.

Приходя в этот храм, я заодно с другими посетителями совершал в храме массу всевозможных необходимых для спасения души действий, а именно :

Обильно выкладывал из кошелька деньги за то, чтобы служители храма неразборчивым речитативом, похожим на бурчание спросонок, вознесли молитвы о моём здравии и здравии моих близких.

Покупал и зажигал свечи перед картинами с изображением хмурых и неприязненно на меня смотрящих незнакомцев в допотопных одеждах, чаще всего стариков, а затем эти картины целовал, но не столько потому, что они имели великие живописные достоинства, сколько потому, что так поступали все вокруг, то есть подчиняясь стадному чувству.

Становился на колени перед этими картинами и прижимался к ним головой, полагая, что таким образом обрету покой и благополучие...

О, нет, довольно ! Не буду перечислять всего, чем я в этом храме занимался, дружище, чтобы не утомлять тебя и, главное, чтобы ты не надорвал живот от смеха.

Сразу перейду к главному эпизоду, о котором хочу поведать тебе и который остался в памяти.

Среди всех прочих служителей этого большого и красивого как снаружи, так и изнутри храма был один, вызывавший у прихожан, и у меня в том числе, чувство глубокого уважения. Многие даже считали его святым.

Это был преклонного возраста седовласый монах, что в отличие от других служителей проявлял внимание к людям искренне, а не ради корысти. Он охотно и при этом уважительно, без высокомерия беседовал с любым человеком, который подходил к нему за советом или с какой-нибудь просьбой, говорил при этом просто, не используя книжных витиеватых фраз, и, беседуя на разные темы, даже самые серьёзные, отпускал нередко, но всегда к месту, безобидные шутки-прибаутки, оживлявшие беседу и делавшие её не формальной, а по-настоящему живой и добросердечной.

В храме он был занят преимущественно тем, что принимал исповеди, то есть выслушивал от прихожан всевозможные откровения о их житейских приключениях, откровения такого рода, о которых не принято говорить никому, в том числе даже самым близким друзьям, и в которых порой стыдно сознаться даже самому себе.

Можно вообразить, дружище, чего только он не услышал из людских уст за долгое время данной службы.

Однако, всё это была предыстория. Теперь же я расскажу о том эпизоде, ради которого затеял свой рассказ.

Это было на Пасху. Приближалась к концу всенощная служба. Огромная толпа, пришедшая за тем, чтобы принять в ней участие, постепенно таяла.

В длинном коридоре, образованном этой толпой у дверей храма, всё ещё ходил наш монах, держа в руке предмет напоминающий веник. Рядом с ним шли двое монахов, что несли ведро с так называемой "святой водой". Монах окунал веник в ведро и окроплял налево и направо водой толпу. Толпа, когда вода попадала на неё, радостно вскрикивала и просила окропить ещё.

Видно было, что монах очень утомлён, но он всё махал и махал веником, угождая требованию толпы.

Наконец, дойдя до конца людского коридора, он остановился. Множество восторженных почитателей, в том числе и я, тут же окружили его, прося о разном : то дать руку, чтобы приложиться к ней, то выразить свой восторг по поводу великого праздника.

Монах стоял в этом кругу с бледным от изнеможения лицом, изредка взмахивая веником, чтобы окропить водой ещё кого-то.

Я заметил, что ему нехорошо и давно следовало бы присесть и отдохнуть, но толпа его не отпускала и всё чего-то от него требовала - то руки для поцелуя, то благословения.

Все ждали последнего слова, слова напутствия, которое по традиции в конце службы, а тем более такой торжественной, как пасхальная, должно быть сказано. Ждал с трепетом в сердце и я.

И вот наконец монах положил веник в пустое уже ведро - "святая вода" закончилась - и сказал это слово, слово напутствия, правда такое, услышать которое от него никто из прихожан, и я в том числе, никак не ожидал.

Все ожидали обычных в таком случае слов о светлом великом празднике, о любви и всепрощении, о жертвенном служении ближним. Подобные слова были бы в порядке вещей. Именно такие слова, тысячи раз произнесённые прежде, обкатанные, как галька на пляже, проверенные временем, привычные и в силу своей привычности не принуждающие ни какой мыслительной работе, а потому столь любимые народом, оставили бы приятный след в душе, как приятный след в ней оставляют горящие во мраке свечи, молитвенные песнопения, ладан и елей. Однако все тогда, кто тесным кольцом окружил монаха и ожидал от него таких приятных, благолепных слов, на сей раз просчитались.

Монах ещё раз окинул толпу, и меня, стоящего в ней, долгим, проницательным, усталым взглядом, о чём-то слегка задумался, а после со своей фирменной доброй и грустной улыбкой тихо произнёс  : "Дети, не будьте дебилами !"

На этом месте не придуманного, а правдивого рассказа, дружище, я с твоего позволения и поставлю точку.