Лунное

Да, я много пишу о том времени, которое, кажется, лучше забыть. И вспоминать только под рюмочку, чтобы тебя, расслабленного, пробило насквозь и надолго отпустило. А я вот отпускать его «не могу и не хочу», как пела женщина, которая больше не поёт. И даже нелюбовь к ней и её вокалу я тоже не хочу отпускать. Почему? Хм… Риторический вопрос, на который отвечать я не стану, чтобы не вступать в бестолковый спор о вкусах и предпочтениях. Как говорится, кому горчица-кому леденец.
Дэн посмеивается: «Давно ли ты забил на чьи-то вкусы?» Недавно, братишка, совсем недавно, когда перепробовал чужие и понял, что именно предпочитаю я сам. И угощать острым тех, кто любит солёное, больше не хочу. Каждому своё. А уж спорить на эту тему совсем ни к чему. Вообще не хочу на неё говорить. Ни с кем. Хочу просто вспоминать то, что не забывается.
- Серёг… Ты опять в себя уходишь? Может, не надо? …
Да, всё верно, друже: «в себя…» И хорош меня подстраховывать. Иди-ка сообрази, чего перекусить. Иди-иди, а я снова вспомню... Коньяк в рюмках, лимонные дольки. Ночь уходить надумала...
*
Ночь уходить надумала – на кромке горизонта рассвет проступил. Кажется, что мы уже и наговорились, и выговорились, но нет - не кончаются темы. Разные… Больные до дрожи, смешные до слёз и родные до боли. Он совсем другой - «грёбаный нувориш», набивший оскомину всему городскому бомонду успешных и возрастных дельцов. Таким и я его ещё мало знаю: улыбчивый, лёгкий, … беззащитный.
- Серёг, - виновато морщит нос Виталька, - ну давай ещё по рюмашке, а? Чего ты? Я нормальный.
- Не надо, Тал. С твоим желудком…
- Да ладно тебе, прям как мой батя, - тепло улыбается он и вздыхает, и качает головой, - Никогда бы не подумал, что так всё пойдёт... Спасибо, Серый.
Он серьёзнеет:
- Я не о желудке.
Он об арматурине, которую я чудом отбил в паре сантиметров от его головы. Непонятной чуйкой почувствовав тревогу, я увязался с ним на рядовую стрелку. Тал психовал: «Нахер ты мне там сдался, инвалид? Дрючь своих музыкантов!» Сообразив, что перегнул палку, вдруг потерялся: «Серёг… Ты это…, - и кивнул на машину, - поехали, если хочешь. В машине меня подождёшь.»
Да, я ждал его в машине, но выскочить успел. В прыжке. Да уж…90-ые, одним словом.
После того случая он больше никогда не называл меня «инвалидом», хотя по сути я им и был. Но едва мы тогда сели в машину и помчали к нему «обмывать результат», Тал не попросил, а потребовал пояснить ему, как это мне удаются такие «финты» со сломанным позвоночником. Расспрашивал и смеялся нервно: «А они мне – «Коршун, а кто это с тобой?», а я им - «Брюс Ли!» Да, он и сам толком ничего не понял, кроме одного: если в экстремальных ситуациях я могу собрать себя полноценно, то не всё потеряно. Об этом и заявил уже у себя дома, куда «отходить» меня приволок. А я «отходил» и оглядывался, и врастал в него, в атмосферу, в ночь.
На журнальном столике – коньяк в рюмках, нарезка лимона на блюдце. Блюдце фарфоровое – белое с золотистой каймой по ободу, с тонкими морщинками благородной старины.
Интерьер по меркам 90-ых - более чем изысканный. В германской стенке цвета морёного дуба – сплошь хрусталь, фарфор, серебро. Мягкая мебель настолько мягкая, что, кажется, теряешься, утонув в больших креслах. На стенах – картины.
В окно луна смотрит. Виталька на картины непонимающе таращится. Он заметно «плывёт», а я нет, хотя выпил не меньше его.
Он берёт лимонную дольку, жуёт и не морщится, только хмыкает:
- Маэстро, тебя хер свалишь, - и снова морщит нос, - ну давай ещё по рюмашке? Не усну же! Ну пожалуйста…
Я наполняю рюмки и посмеиваюсь:
- Надо же, какой послушный.
Тал тоже смеётся:
- Чо, поймал Коршуна? – и серьёзно отвечает сам себе, - Ну да, поймал – порву за тебя.
Бордовый коньяк совсем не похож на кровь, а мне кажется… Много чего мне кажется, но я гоню воспоминания. Они во мне нервы будоражат, а это совсем ни к чему. «Рвать», если нужда приспичит, нужно исключительно на трезвую голову, а мы выпиваем. И мало ли чего может случиться, ибо 90-ые, и этим всё сказано.
Выпив, Виталька нервно поводит плечами и снова жуёт лимон, и не морщится, и смотрит на меня пристально, смотрит.
- Серый, лечиться будем. Серьёзно лечиться.
- Угомонись. Или вломы инвалида рядом терпеть?
Он раздражённо фыркает и поднимается из кресла:
- Пи***уй спать! – и прячет взгляд в ресницы, - Мы ещё посмотрим…
«Посмотрел» - да: инвалидность была с меня снята исключительно благодаря ему. Много чего случилось в моей жизни благодаря ему. И жизнь сама, и луна, что тогда в окно смотрела. Любопытно так вглядывалась и в коньяке отражалась. Кроваво…
*
А сейчас луна в тучи завернулась. Ветер воет. Сад шумит тревожно, будоражит. Дождём пахнет и…коньяком.
- Серый, давай по рюмашке?
Ворчу:
- С твоим желудком…
- Хорош бурдеть, отец родной, - смеётся Дэн и протягивает лимонную дольку, - Давай за наших, не чокаясь?
- Давай…
А потом бурдит он:
- Маэстро, я щас уже на ходу усну, а тебе хоть бы хны. Иди спать!
Но я не усну сегодня. Знаю…
Луна тучу пронзила – вырвалась. Серебряный луч в рюмку с коньяком упал – засеребрил коньяк, словно сединой подёрнулся. Вот и я уже седой, потому имею право на свой вкус коньяка, музыки, слов. Прошлого и настоящего. Жизни в целом.