Исповедь на деревенской остановке

Остановка стояла у дороги на повороте в деревню, где асфальт заканчивался метров через двести — дальше пыль да выбоины.
В липком и тяжелом воздухе гудела жара. Лёгкий ветерок совсем не обдувал — он только слегка шевелил серые сорняки у обочины. Тень от жестяной крыши была жидкая, но спасала.

На покосившейся лавке сидели двое. Первый — деревенский, лет шестидесяти: кепка в руках, рубашка к спине прилипла. Глаза прищурены от солнца, лицо обветренное — будто не лицо, а сухая корка земли.
Второй — городской. Видно, с пересадками добирался. Одет был аккуратно, но тут, на солнце, будто всё «расклеилось» в нём. Светлые брюки и туфли запылились, на сорочке — круги пота. На коленях — кожаный портфель.

Сидели молча. Деревенский вытер со лба рукавом пот, собравшийся крупными каплями, и заговорил, будто сам себе:

— Вон там, за кладбищем, поле моё было. До последней межи. Сейчас сын пашет. Хоть бы урожай вышел. Да вот дождей чегой-то нет…

Городской скупо кивнул и отвернулся в сторону, показывая, что не настроен на разговор. Но тот не обиделся — или не заметил — и продолжил:

— Я вот зачем еду. На похороны. Брата младшего хоронить. Уговор у нас такой был. Я сказал: «Умру первым — ты хорони». Он смеялся: «Нет, ты старше, ты и должен». А оно, видишь… Как в воду глядел. Задержался я, опоздал. Или он поторопился.

Городской чуть повёл бровью, молча убрал с колен портфель и поставил рядом, на землю. Потом сам выдал, будто внутри что-то лопнуло:

— А у меня брат живой.
— Ну так слава богу.
— Да только мы не говорим. Лет десять уже.

Замолчали. Снова тишина. Только цикады разрываются. Где-то замычала корова. Деревенский молча достал фляжку. Протянул. Городской замешкался, потом взял и сделал глоток. Обожгло. Но не спиртом — внутри.

— Из-за чего? — спросил деревенский.
Городской пожал плечами:
— Глупость. Мы ж тут жили, рукой подать, в соседней деревне. Когда отец умер, он с матерью остался, а я в город подался. Думал, прорвусь, обживусь. А потом всё беготня, суета, не до них не было. Потом, видать, совесть замаячила — приехал. С он мне как начнет с порога: ты, мол, такой-сякой, мать забыл…Ну, я в ответ завелся. Поругались — аж стыдно вспомнить. Потом махнули друг на друга руками. Я ушёл. Больше не приезжал, не звонил ему, он мне — тоже.

Деревенский жевал травинку и задумчиво смотрел в поле.

Городской продолжил:

— А вот два месяца назад и мать умерла. Он мне впервые за десять лет позвонил. Похоронили вместе, но как чужие. Сегодня вот к нему ездил. Сел, говорю: «Давай дом продадим». Он ни в какую. Встал, насупился: «Нет. Это память. Отец строил». В общем, опять пособачились. Так что поеду сейчас в райцентр — узнаю там, как мне свою долю без него продать. Вот так. Вроде как есть брат, а вроде как умер.

Вдалеке показался автобус. Поднимая клубы пыли, он полз, как уставший жук. Деревенский повернулся к городскому и сказал:

— А не умер ведь.

Городской откинулся на горячую жестяную стенку остановки и прикрыл глаза. Солнце било сквозь прищуренные веки, в ушах гудело от жары.

Подъехал автобус. Деревенский поднялся:

— Ну что, ты едешь, что ли?
— Знаешь, поезжай. Я тут ещё малость посижу.
— Ну, как знаешь.

Коротко пожали руки. Деревенский шагнул к двери, но тут его окликнул городской:

— Как звали брата-то?
— Андрей.
— Хорошее имя. У меня тоже Андрей.

Автобус захрипел, дернулся и уехал, оставив после себя запах солярки и пыль. Городской глядел ему вслед долго, будто в ту пыль всматривался, как в прошлое. Потом встал, портфель сунул подмышку, махнул по себе ладонью - согнал дорожную крошку, и пошёл. Тихо так, как идут туда, где всё больное, но родное.