Записка 24. БИМ

Записка №24. БИМ
Михаил Салита

Я жил с родителями и бабушкой в частном секторе — напротив солидной пятиэтажки.
Этот дом, между улицей Бригадной и Ивана Франка, и поныне стоит, как доказательство,
что научные работники в Одессе всё ещё существуют.
Они там жили, как полагается учёным: тихо, скромно и очень обидчиво на лай собак.

Лай им обеспечивал Бим.
Наш пёс.
Щенка — восточноевропейскую овчарку, умную, как Шпенглер, но с ушами —
подарил дядя, чьё имя мы решили не упоминать.
Это был один из немногих светлых поступков в его туманной биографии,
остальное пусть уже оформляют в небесной налоговой.

Бабушка Ита, царство ей небесное, сразу взяла Бима под крыло.
— Это не собака, это хохму Бог послал, — сказала она.
И начала кормить его как будущего рэбе:
кошерными шкварками, курочкой, жареным, молочком, белым хлебушком —
всё, что доктор запрещал дедушке, уходило Биму.

Ни одна собака в Одессе так не питалась.
И уж точно — ни одна на Луне, если они там вообще водятся.

Пёс быстро подрос и обзавёлся голосом — таким,
что окна дрожали, а соседи просыпались за минуту до будильника.
Один учёный с третьего этажа не выдержал и закричал:
— Я не могу сосредоточиться! Я не могу защитить диссертацию, когда это существо орёт!

Бабушка Ита вышла на улицу, поправила платочек и ответила:
— А я не могу досолить борщ, когда вы на меня кричите!
Он — собака. Если я его трону — он будет визжать.
А если не трону — он лает. Выбирайте, профессор.

Потом повернулась к Биму:
— Ду бист фарштейн?
Он гавкнул.
— Анар! — вздохнула бабушка.
— Гей эсен! — и поставила миску.
Они общались исключительно на идиш.
Он слушал, как внук на лекции,
мотал головой, как будто соглашался,
и ходил за ней по пятам, как преданный хасид за своей бабушкой.

Из сторожа он вышел никудышный.
Во время абрикосового сезона вся шпана со Штурвальной
лазила в наш сад, как на экскурсию.
Бим вместо того, чтобы лаять, виляя хвостом, встречал их как родных.
У него, как видно, был собственный взгляд на частную собственность.

Самый позорный момент был, когда в кухне
исчезли горячие котлеты.
Соседская шавка, подлая как эссе по философии,
залезла и оставила грязные следы.
А Бим смотрел на всё это с философским спокойствием.

Он был не охранник, он был интеллигент.
Он не кусал — он рассуждал.
Не гонял кошек — он с ними советовался.
А лаял он не просто так — он размышлял вслух.
Как и положено собаке, выросшей среди евреев и интеллигенции.