Стоверстники. Глава II. 5. Зима

Что зима для русского мужика? Снег? Так валенки обуй! Мороз? Так в тулуп укутайся! Только вот снег снегу рознь, да мороз и тот разный бывает. Где за двадцать – дубак, а где и сорок сносно.

Перед Новым, 1940 годом морозы усилились и по ночам были за пятьдесят. В угловой комнате барака, где жил Фёдор, мороз сквозил во все щели, а что поделаешь, строили то из сырого листвяка. Печь в комнате топилась всю ночь, а всё тепло поглощали промерзшие стены.

Возле люльке, сделанной Фёдором по случаю рождения сына, висевшей возле печи, все ночи на пролет сидела Прасковья. Вот уже третья неделя миновала как родился долгожданный наследник, Володя. И теперь все заботы и переживания не потерять долгожданное дитя легли на неё. А тут еще эти холода, да сквозняки, того и гляди как бы не застудить ребёнка. Боялась пуще прежнего Прасковья, что не простит ей муж, потерю мальчика. Вот и тряслась и от холода, и от страха. Но Володя родился крепышом и казалось совсем не ощущал, как-то и дело холодный воздух проносился по комнате.

 Фёдор последнее время всё дольше стал задерживаться у люльки, иногда покачивая её. Первое время, когда на четвертый день принесла Прасковья сына из больницы, Фёдор даже не подходил ни к ней, ни к ребёнку. Боялся. Боялся, что вновь потеряют его, как и предыдущих. Лишь на десятый день, после рождения, он наконец послушался свою жену и пошел в сельсовет за метриками на ребенка.
 
Фёдор, лишь с наружи казался безразличным, но в душе он переживал и надеялся на лучшее. Все братья уже нарожали себе сыновей, да не по одному, лишь он оставался без наследника и это удручало его. Он даже переломил себя и как-то вечером на работе помолился Богу, прося его оставить, не забирать родившегося наследника.
С Богом у Фёдора были особые отношения. Не то что бы он уж совсем не верил, но в церковь после того случая ходить перестал.

Было это ещё в 28 году, во время Великого поста, зашел он к попу об отпевании сына, своего умершего первенца договориться. А поп тот сидит за столом и скоромное уплетает за обе щеки. Вот с тех пор и не заладилось у него с Богом.
Да и Власть новая, всё время твердила, что вера — это опиум для народа и что Бога выдумали Цари с буржуями. К тому же и попа того вскоре арестовали и куда-то увезли, а церковь закрыли.

Фёдор же назло всем, а в основном в обиду на Бога, все церковные праздники усердно трудился, если и не на работе, то дома: строгал, пилил, мастерил из дерева мебель. А на все замечания, что мол грех работать в праздники, отвечал: «работать никогда не грех».

А в тот вечер, в канун Рождества, как стемнело, встал на колени за амбаром и крестясь молил Господа о прощении грехов своих и за сына просил.

В крещение, когда к морозам добавилась поземка, в бараке стало еще холодней. Казалось, что даже печь не спасает. Хотя топилась она непрерывно. А Фёдор без конца твердил, толи предупреждал жену, толи советовал:

- Смотри, не застуди дитя. – И надевая казенный тулуп, шел в ночь на работу. А Прасковья опять, всю ночь не отходила от печи.

В одну из таких, морозных и бессонных, ночей пришли плохие вести. Возя почту, застудился Петро, сын Алексея и скоропостижно скончался в больнице. Поздно вечером ей об этом сообщила соседка Фёкла. Алексей с Марией только что пришли из соседнего Сирокаля и остановились у брата Михаила, зная, что Федор ночью на работе, да и дитя у него малое, не стоит беспокоить.

Три дня, ложа; пожоги и вгрызаясь в промерзшую, глиняно-каменистую землю, Михаил с Федором рыли могилу Петру. Иногда к ним присоединялся Алексей. Высохший, с воспаленными глазами и лохматой, нечесаной бородой он молча брался за работу, ломом долбил мерзлую землю, но на долго его сил не хватало и заходясь кашлем он вылезал из могилы и подолгу грелся у костра.

Фёдору хотелось сказать брату что-то утешительное, но он никак не мог подобрать теплые слова, которые бы смогли поддержать Алексея в эту трудную для него минуту.
И ему всё это почему-то напомнило тот далекий 22 год, тогда их батарею спешно выгрузили на станции Ин и отвели в поле, возле редкого березняка. Все готовились к решающему наступлению на Волочаевку, где засели белогвардейцы Молчановцы.

Тогда тоже, как и сейчас дул пронизывающий ветер и стоял лютый холод, от которого негде было укрыться. Одетые в стеганные шинели они всю ночь пытались согреть у костра, свои промерзшие до костей тела.

 В ночь перед наступлением, к ним на батарею приехал сам Блюхер с членом реввоенсовета Постышевым. И какую речь тогда говорил Василий Константинович у них на батареи, с каким теплом в душе он обращался к красноармейцам, что были тогда на батареи. И на последок сказал: «Вы уж не подведите нас, товарищи батарейцы! Врежьте со всех стволов, как следует, по этой белогвардейской нечисти». И Фёдору тогда казалось, что именно теплом тех слов, согрелись они в ту февральскую ночь, а не тем, что всё время по очереди бегали рубить ветки и молодые березки для поддержания огня.

А поутру начался бой. Замершими, негнущимися руками доставали они из ящиков фугасы и заряды и толкали их в казённики. А топом, после нескольких выстрелов, когда наводчики корректировали цели, они, толкая друг друга, бежали к орудию и грели заледеневшие руки об ствол гаубицы пока он не успевал остыть.

И опять и опять звучала команда: «Заряжай!», «Товсь!», «Залпом пли!..» И с каждым поднесённым фугасом, с каждым, сотрясающим выстрелом, все дальше отступал от них мороз и всё сильнее согревались они сами.

Уже после взятия станции, Федор с братьями видели сколько красноармейцев остались лежать сраженными не вражескими пулями, а лютым морозом. Одетые в тоненькие шинельки в стоптанных, рванных ботинках. Тогда Фёдор изменил свои убеждения и понял одно, что пламенные речи хороши для души, а вот чтобы согреть тело надо шевелиться, двигаться и тогда любой холод, какой бы сильным он не был – отступит.
И вот теперь так же, как когда-то, они протягивают замерзшие руки к обжигающему пламени костра. Только сейчас не было с ними рядом Степана их брата.

Фёдор оглянулся по сторонам нет ли кого лишнего по близости и тихонько произнес:

- Слыхали? Блюхера нашего арестовали. Врагом, говорят, оказался. Только мне что-то не вериться. Не может такого быть! Мы ведь сами видели какой он был! Ну тогда на батареи...

- Не наше это дело! Кто враг, кто нет. Насмотрелся я тама на всяких. – Алексей мотанул головой в сторону. – Помалкивать теперя нада – целее будешь.

- Ты сам-то Фёдор забыл, как за тобой приходили в 38-ом? Тоже видать во враги, кто-то записал? – напомнил Михаил, Фёдору его злоключения в прошлом. – Или как в 32-ом по навету зарестовали? Хорошо, что хоть разобрались тогда. А сейчас и разбираться никто не будет, статью пришьют, и на Колыму.

- Да-а, это точно. – Согласился Фёдор с Михаилом. – Нашего начальника, Варфоломеева Федора Васильевича и то забрали, хотя каким хорошим человеком был и партии вроде, преданный. 
 
Когда наконец могила была готова, Алексей долго смотрел в неё и повернувшись к братьям сказал, как отрезал:

- Помру, меня чтоб рядом положили. – И не проронив больше ни слова, ушел в поселок.
;