Записка 25 Прощай, Одесса

Записка 25 Прощай, Одесса
Михаил Салита

Сегодня 23 декабря 1991 года. Холод. Вечер. Шереметьево-2. За окном — слепой лёд, тусклый свет фонарей и сигаретные искры прощаний. Я сижу в зале ожидания, откинувшись на стул, курю. Сигарета теплее, чем мысли.
Рядом на баулах спит мой девятилетний брат Дима. Мы летим в Америку. В один конец.

Думаю об Одессе. О школьных друзьях, о техникуме, о жизни среди юдофобов и прочей живности. Думаю и понимаю — несмотря ни на что, жаль. Улица Ваньки Франко, двор, голос бабушки Иты… Всё это — я.

Папа вернулся с таможенником. Тот взглянул на спящего ребёнка, махнул рукой:
— Не будите.
Остальные баулы он проверил. В одном — коробка с косметическими карандашами. Глянул, приподнял бровь:
— На растопку?
И, не дожидаясь ответа, добавил:
— Всё, проходите.

А теперь слушайте внимательно. Эти карандаши — эпопея. Чёрные. Для бровей. На советском складе стоили две копейки. Родственники — точнее, их нечистая совесть — посоветовали нам закупить их тоннами.
«В Америке за них будут драться», — заверял мамин племянник. Мамин родной племянник. Мой двоюродный брат.

Он не просто ошибся. Он подставил. И не сам по себе — а с родительского одобрения. Им казалось, что нас ждёт слишком хорошая жизнь, и они хотели подложить под неё эту коробку с фальшстартом.

Мы закупили целые баулы этих чёрных карандашей. Вложили деньги — приличные по тем временам.
Когда стало ясно, что в Америке ими даже брови не чешут, мама вздохнула:
— Где совесть, а? Родная сестра. Её сын. Такая подлость…
К сожалению, не первая. И, как потом оказалось, не последняя.

Самолёт взлетел медленно, будто не хотел отпускать. Под нами осталась страна. Осталась Одесса. Моя — на восемнадцать с половиной лет.

Одесса уже не была городом Бабеля, Мишки Япончика и Бени Крика. Не было уже и романтиков вроде Багрицкого и Олёши.
Жили евреи — да. И на Молдаванке, и на Черёмушках, и даже в центре, где всё пахло мандаринами и старым рыбным магазином.
Но назвать её еврейским городом — уже нельзя. Скорее, город с еврейской памятью. С еврейской интонацией.
С юмором, который не переводится на другие языки. И с болью, которую не объяснишь даже самым близким.

Я прощался. Но Одесса во мне оставалась. И осталась навсегда.