Три разных сюжета

         Мы давно тогда с ним не встречались. Он был другом детства и юности. Наши отношения прервались как-то сами по себе: знакомые между собой наши жены не были дружны, если не сказать, что испытывали взаимную неприязнь, повлияло так же и заметное расхождение во взглядах с ними на происходящие при смене эпох события. Семейные новости и какие-то темы близкие к погоде были исчерпаны, о делах мы не касались- разные они были у нас.  Спиртное не было допито, и я, когда говорить стало не о чем, пересказал в какой-то своей, очевидно, редакции «Аккомпаниаторшу» Нины Берберовой. Наверняка прочитанную накануне и как-то оказавшейся уместной в нашем разговоре. Повесть Берберовой, а точнее то, что он услышал, ему понравилось и запомнилось.
            
       Во время наших редких посиделок, проходивших, как правило, в одном и том же заведении в Столешниковом переулке, вспоминали общее детство, студенческие годы – учились мы в разных вузах, но почти в одно и то же время; выпивали, я рассчитывался, и мы расставались до следующей встречи через год или два. Перезванивались по праздникам и дням рождения. Он меня называл своим единственным другом. С возрастом число друзей сокращается до нуля. У него и прежде кроме школьных товарищей как будто их не было. Однажды он приехал ко мне в офис, и мы провели вечер в более широком составе, пригласив и сотрудников фирмы. Говорили о чем-то, и вдруг после третьего или четвертого возлияния он, обратившись ко мне, сказал:
        - Расскажи еще раз историю с аккомпаниаторшей.
        Сидевшие за столом с любопытством посмотрели на меня, ожидая услышать что-то пикантное для мужской компании. Я был удивлен. Прошло немало лет с той встречи, когда, под свежим впечатлением от прочитанного, я ввернул эту повесть в нашу застольную беседу.
    
      Вспомнился хорошо тот вечер, но «Аккомпаниаторшу» я уже подзабыл, кроме центральной идеи.
       Шли девяностые. Мы встретились летним вечером у метро на Кузнецком мосту. Обнялись, посмотрели друг на друга; он неожиданно рано поседел. Впрочем, и в иссиня-черных курчавых волосах его жены уже в молодости блестели сединки. В «Голодной утке», куда мы зашли, за длинными деревянными столами пили пиво, был полумрак и сильно накурено. С приездом туда новоиспеченной группы «Иванушки Интернешнл» с аппаратурой для стадионов пообщаться мы уже не могли. Перебрались в Камергерский, где я заказал себе утку по-пекински, а он предпочел жаренного карпа. Поданную же  нам водку отмечал сам председатель Мао. Ломтики утки оказались не по-утиному сухими, а карп отличным. В зале было немного посетителей. Официантка с южнорусским говором легко отозвалась на комплименты моего друга и постоянно кружилась возле него, ловя его каждое пожелание. Он же - мужчина европейской внешности не упустил возможность порулить за столом. Здесь я и познакомил его с упомянутым шедевром Берберовой.  Рассчитываясь с официанткой, я оставил ей символические чаевые, пожелав ей при этом быстрейшего профессионального роста.
         
       Мы вышли, было уже поздно, и я решил его подвезти до дома. Жил он в Кузьминках. На Таганской площади нам нужно было развернуться, преодолев поток со стороны Народной улицы. Несмотря на поздний час, движение было интенсивное. Он, забеспокоясь, посоветовал быть поаккуратнее. Открыв пассажирское окно, я передал ему гаишный жезл, который он высунул в окно правой рукой. В те годы в порядке вещей была покупка автомобилей по доверенности с сохранением прежних номеров. Мой продавец - племянник высшего чиновника МВД оставил в салоне и такой бонус. Номера же позволяли на Кутузовском беспрепятственно рассекать по разъединительной. До самого дома он молчал. Припарковались у его подъезда, в их квартире горел свет.
      - Зайдем ко мне, посидим, - предложил он, - жена еще не спит, ей будет интересно, сколько лет не виделись.
       С его женой я их познакомил в студенческие годы. Помедлив, я отказался.
      - Спасибо, в следующий раз, не с пустыми же руками. Следующего раза так и не оказалось.
        Он не сразу вышел из машины. Мы закурили. Он назвал меня по имени и с присущей только ему проникновенно-доверительной интонацией в голосе, глядя в сторону, произнес:
        - … Ты победил!
        Такое редко услышишь от друга. Это было так давно, когда побуждаемый честолюбием матери я вяло пытался соревноваться с ним, или же быть хотя бы не на много хуже. Бурное же время прошедших десятилетий полностью стерло для меня какое-либо состязание не только с ним, но и с кем-то другим. Самое главное в жизни – сама жизнь, никогда никому не завидовал, каждый достоин своего личного «счастья». Хорошо это или плохо? – у каждого своя судьба, но я не плыл по течению.    
         Я ответил:
        - Давненько мы с тобой не играли, не спеши сдаваться!
        Возвращался домой через всю Москву.  Было время вспомнить. Мы с ним играли в шахматы с дошкольного возраста. Меня научила сестра, его брат. Вначале играли на разрисованном клетками картоне аптечными пузырьками, пуговицами и прочим подсобным материалом. На вырученные от сдачи коровы в «Загоскот» деньги мать мне купила шахматы, сохранившиеся и поныне. Игра у нас была равная, побеждали по очереди. Однако уже в студенческие годы произошел любопытный случай. Он попросил меня сыграть с одним из его братьев, приехавшим в гости, которому он проиграл все партии.  Я сыграл с его братом такую же серию партий и все выиграл. Шахматы в детстве нас как бы выравнивали. По успеваемости в школе, учились в параллельных классах, я троечник даже «некрепкий» уступал безоговорочно своему другу-отличнику, но не по всем предметам. Частенько горячо мы с ним спорили, отстаивая каждый свою правоту.
         
       Нас с ним ровесников с небольшой разницей в пару недель, многое объединяло.  Поздние дети пожилых родителей, людей, родившихся еще до революции и не получивших в лихое перепутье полностью даже начального образования. Жили на одной улице, наши матери-домохозяйки зимними вечерами часто навещали друг друга. Как-то летом в седьмом или восьмом классе наши родители взяли общий участок на болоте для сенокоса. Последнее поколение, державшее на подворье еще свой скот, в неимоверных трудах заготавливало для него прокорм на обочинах совхозных угодий. Скошенную траву нужно было умело сгрести и вынести на носилках на солнечную полянку для просушки.
       
      Мы утром полусонные вдвоем шли с ним на сенокос, у каждого в руке были вилы, которые несли то на плече, то отталкивались ими как посохом. Нечаянно он приземлил острие мне на ногу, пробил сапог и поранил ступню. Я доковылял до сенокоса, но затем пришлось вернуться домой. Мои руки были нужны там, и их отсутствие граничило с позорным проступком неразумного недоросля. Он не рассказал, как это случилось, а я промолчал. После того, как сено привезли и сметали стога, в нашем доме всей компанией сели за стол. Его мать принесла самогон, который всегда у нее был с добавлением апельсиновых корок коньячного цвета и вкуса и, благодаря змеевику хорошей крепости. Обсудив сенокосные дела, собираясь уже уходить, как вдруг, его отец, железнодорожник, посмотрев на меня, сказал:
         - С хлопца будет толк, если будет с моим сыном дружить, - сочувственно посчитав по-соседски, что происшествие на сенокосе нельзя оставить без оценки. Мои родители не ответили.
            
                * * *
         Прошли годы. Это случилось одним летом, я привез молодую жену показать свою малую родину - рабочий поселок, стремившийся все послевоенные годы стать городом. Произошедшее и случаем даже нельзя назвать, а так мимолетный эпизод, недоразумение, дурачество. Мы с ней стояли на улице у калитки нашего дома, о чем-то говорили и внимали тишину летнего вечера. Поселок засыпал, лишь изредка со стороны станции раздавались по громкоговорителю отрывистые сообщения диспетчера, врывавшиеся так некстати в серенады неумолкающих кузнечиков. Сгущались сумерки. Подошел друг, как бы в приподнятом настроении, он тоже был в это лето дома, и спустя некоторое время полез обниматься к моей жене. Она его резко оттолкнула. Его игривое поведение не совсем вязалось с дружеским ухаживанием, а было каким-то преднамеренным действом, причем совершенно трезвого человека. Жена придала этой выходке, которую по-хорошему полагалось бы сразу забыть, определенное значение. И однажды спустя много лет она мне ее напомнила. Может быть, потому что я не проронил в ту минуту ни слова. И была причина. Я наблюдал знакомую мне и ему ситуацию, случившуюся некогда, и спровоцировавшую некие последствия. Тогда это у него получилось. И вот попытка номер два – как объяснить? В этот вечер я с улыбкой попрощался с ним и только редкие телефонные звонки нам напоминали о былой дружбе.
       
       Бурные десятилетия конца уходившего века нас еще больше отдалили. Он – научный сотрудник, и как его собратья по лестничным курилкам НИИ, - в колоннах митингующих на Манежной площади. Я же на этой площади в августовские дни поддерживаю солдат, стоявших цепью вдоль Кремля. Встречаться и говорить нам было не о чем.  Реалии постперестроечного времени: в НИИ директора высвобождают помещения для сдачи в аренду, а их насельники, тот самый массовый отряд, еще недавно ведомый прорабами перестройки и быстро покинутый ими, растворяется среди офисного планктона или уходит в челноки. Эту метаморфозу мой друг перенес болезненно: раз за разом менял автосервисы, где мог работать косвенно по специальности. Лишь со временем ему удалось найти место в зарубежной фирме с приличной зарплатой. Затихают политические баталии, все быстро забывается, вчерашние «демократы» считают себя обманутыми и уже всех объединяет, за исключением самых оголтелых, всенародный президент ЕБН, причем объединяет своим неприятием. Мы стали с ним изредка созваниваться и, наконец, встретились с чего и начался наш рассказ.
      
        Тут мы подошли к нашей «Аккомпаниаторше». Именно нашей, прослушав её еще раз на аудио уже при написании этих строк, я был несколько удивлен, как мне удалось из многостраничной повести вырвать то, что, наверное, у автора не являлось главным и вызвать у слушателя неподдельный интерес. И главное, вырвал без какого-либо подтекста. Итак, наша версия. Разумеется, не тот ресторанный вариант, а так по памяти – «центральная идея».
    
       …Послереволюционная Россия. Измученный голодом Петроград в поисках пропитания. Нуждающаяся интеллигенция, и среди них - пианистки, мать и дочь. После долгих мытарств, удается пристроить дочь аккомпаниаторшей к прославленной певице, ставшей своей и у новой советской элиты.  Муж певицы - важный чин на продовольственных складах. Вместе с правительством переезжают в Москву, а оттуда - триумфально на гастроли в Европу, где и пускают корни. Аккомпаниаторша поселяется в доме певицы, становится невольной свидетельницей ее семейных тайн, преданно выслушивает откровения художественной натуры, и исподволь копит на нее компромат. Она оправдывает себя местью за измену примадонны мужу, но истинная причина – гложущая ее зависть, обида на вечную роль второго плана в тени своей благодетельницы.
   
       Сюжет не нов, со времен библейских сказаний, коварство - добро и зло - в числе вечных тем в мировой литературе. Но не будем касаться этой бездонной темы и додумывать о первопричинах побудивших моего друга вновь напомнить ему об отношениях двух литературных героев, казалось бы, нечужих людей.
      
       С вступлением в возраст, когда сны становятся интереснее, чем сама жизнь, и в них видим себя и других прежними: молодыми и энергичными, вернулась и наша мальчишеская дружба, которая, по сути, жила постоянно. "Старый друг лучше новых двух" – гласит пословица, а новых в нашей жизни уже и не предвиделось.
      
       В какой-то год у моих однокурсников возникло желание напечатать иллюстрированное издание с короткими воспоминаниями и фотографиями нашего курса. Я откликнулся и написал несколько страниц о памятных событиях в студенческой жизни и наших учителях. В итоге же вышел в свет только скромный альбомчик с фотографиями и лаконичными подписями к ним. Но дан был импульс, и эти странички длинными зимними вечерами положили начало автобиографическому повествованию «О времени и о себе», в основном посвященному далеким годам из советского прошлого. Мои земляки, готовившие трехтомное издание о родном крае, подвигли на написание нескольких очерков краеведческого содержания. А, дальше - больше, как говорится, и нынешний сборник тому живое подтверждение. Первым же моим внешним читателем, благодаря электронной почте, стал друг - как никто другой лучший знаток моего материала.
       
         Что означает для творческого в любой области человека получить отзыв на его произведение? Последний бумагомаратель, если не заведомый халтурщик, а искренний графоман, ждет только одобрения, пусть негромких, но дифирамбов. Но стоит случиться обратному - не так похвалили, или кого-то выделили, а его пропустили, и тут уже не какие-нибудь мазилы, а даже видные художники-творцы, ссорятся между собою и не разговаривают десятилетиями. Вспоминается рассказ Юрия Казакова, «последнего нашего классика»: к молодому художнику-москвичу, писавшему с натуры рыбаков-поморцев, приезжает из столицы девушка с новостями из мира искусства. Они еще были мало знакомы, только завязывались отношения. Она специально взяла отпуск, чтобы провести с ним часть лета в уединении на острове. Он думал о ней, ждал ее - возможную музу его творчества. Однако спустя всего пару дней она уезжает, столкнувшись с ледяным приемом молодого человека, не услышавшего от нее того важного, чем жил художник. И хоть кажется эта история слегка неправдоподобной, с её максимализмом, но это литература, почему рассказ и запомнил
        Его искренний интерес прочесть первую главу моей повести был понятен: на этой неожиданной почве мы никогда не соперничали. После ее получения ответ прилетел молниеносно: он стал не только моим лучшим читателем, мнение которого я имел ввиду при письме, но и рассказанные им случаи легли на бумагу. Мы же с ним выросли и сформировались в одной среде, и, как говорили встарь, были однокорытники - хлебали как бы из одного корыта жизненную похлебку, грубое определение, но его не чурались воспитанники  привилегированных учреждений. Общее чувство юмора, вызывавшее улыбку при воспоминаниях о прошлом, не смех и не хохот, а лишь улыбку на краешке рта, нашу дружбу подпитывало. Все это помогло зачистить до блеска ту скрепу в пошатнувшихся было наших отношениях и вернуло им первозданность.
      
         В наших  многодетных семьях мы с ним были младшими, с разницей ровно в восемь лет- у него - с братом, а у меня с сестрой. Естественно, только братская и сестринская опека сопутствовала нашему взрослению. В последние годы они с женой, оставив далеко позади мимолетное поветрие, увлекшее некогда в политику неискушенных обывателей, пришли к религии и стали воцерковленными христианами. В беседах с ним стали затрагиваться темы из Святого Писания. Однажды он в раздумьях сказал, что, наблюдая за поведением своих сыновей, (у него было два сына-погодка), он видит между ними чуть ли не вражду Каина и Авеля. О бесконечных ссорах моих малолетних внуков, близких по возрасту, мог бы доложить и я. Очевидно это характерно в определенном возрасте, может быть, для всего животного мира, хотя мне известен и обратный пример у близнецов – моих племянниц.
      
         Перед Новым годом мы должны были с ним встретиться, но он попал в больницу, где пробыл недолго. Созвонились, договорились о встрече, когда он выйдет на работу. Спустя несколько дней на мой звонок ответила уже его жена. Он просил не сообщать о своем безвременном уходе и дне похорон. Она поблагодарила за мое участие в их знакомстве и за прожитую жизнь с моим другом. Время скоротечно…
      
        Он был мне как брат и одного возраста. Последнее его желание мне было понятно.