История не из кино

Бывают больницы, в которых есть намёк на гостиницу в пять звёзд. Однажды, я попала в такую, где лечились сотрудники дипломатического корпуса. Больница не разочаровала: в ней оказались думающие врачи, не устаревшее медоборудование, регулярная влажная уборка, приличная еда в постель и номер - на двоих.
Чтобы коротко описать облик моей соседки, скажу просто, - это была Мэрилин Монро и звали её Алла. Их разница была в улыбке: Мэрилин сияла от всего, у Аллы улыбку не заметила ни разу.
Ей было не больше тридцати лет, но медлительность в движениях, долгие паузы в разговоре, неспешность в повороте головы добавляли статусности и лет пять сверху.
Алла относилась к той породе женщин, которые в любых условиях выглядят как богини. Несколько дней назад ей удалили эндоскопом через три разреза камни в желчном пузыре. Чувствовала она себя неплохо, поэтому готовилась к скорой выписке.
Ночью в палате над дверью горела лампочка с тихим светом. Алла села на кровать, взяла подушку и начала её основательно мять, прихлопывать, будто готовила белое тесто на пирог. Тоже повторила со второй подушкой, и уложила их себе под спину. Расстегнула пуговки на полиэстровой ночной сорочке, чтобы проверить три маленьких  пластыря. Повернулась ко мне и спросила:
- Не знаешь, как долго держится краснота от рубцов?
- Понятия не имею. Какая вам разница? Главное – здоровье, - ответила я.
Соседка вздохнула, застегнула пуговки. Достала из тумбочки красную лакированную косметичку в форме большого конверта, щёлкнула замочком. Нашла ершистую бигудину, на которую стала закручивать ровной дорожкой длинную чёлку.
- У меня ведь свадьба будет. Наверно, скоро.
В слабом свете ночника блеснул металлический флакончик лака. Пшикнула сверху пару раз на затянутый локон. Потянулась струечка ароматной синтетики.
У меня защекотало в животе, как бывает от сюрприза, и показалось, будто в палате запахло сладкой пудрой, вот-вот захрустит целлофан букета и звякнет хрусталь. Я ответила:
- Платье всё закроет. Хотите с фатой или без?
Алла вложила обе руки в косметичку и начала перебирать содержимое.
- Просто у нас ещё ничего не было. А тут раз, шрамы на животе. Да ещё аж три. Страсть какая.
Нашла тюбик с нарисованным силуэтом балерины, выдавила густой крем и стала тщательно втирать в кисти рук.
- Всё так быстро. Я детей спать уложила. У меня двойня. Женька как раз пришёл. Стол накрыла. Тут такие колики начались, дышать не могла. Сил никаких.
Она прижимала тюбик к ногтям, выдавливая на каждый по жирной горошинке.
- Женька весь затрусился от страха.
Алла вытянула вперёд руки, чтобы показать дрожь. Однако, её колыхания больше напоминали плавные взмахи крыльев горлицы. Поднесла руки поближе к глазам, прищурилась, проверить, не смазала ли случайно с ногтей крем.
- Я лежу, подняться не могу. Пошевелюсь, ещё сильнее колотье. Женька очухался, скорую вызвал. Адрес мой забыл с перепугу. Я ему: с детьми-то что? Полгода здесь живу, ни души родной. Не могу, реву.
Остановила взгляд где-то впереди себя и на пару секунд застыла, будто хотела оживить тот момент из прошлого.
- Женька такой мне: кончай колготиться! Говорит: возьму такси, отвезу детей твоей матери.
Алла повернулась ко мне, но глаза видели только Женьку, который спасал её неделю назад.
- Представляешь? Потом ведь съездил к матери, отвёз детей. Это пятьдесят километров, час езды. Сам заплатил за такси.
Соседка наконила голову и начала большим пальцем водить по кружку ногтей, втирать в них кремовые бусины.
- Скорая приехала. А мы поужинали, только кофе навела.  Женькины корзиночки с кремом, халва. Никогда с пустыми руками. Как-то раз не успел в магазин, так в киоске батон купил и принёс.
Алла достала массажную расчёску с мелкими гвоздиками и причесала распущенные до плеч волосы.
- Женька спросил, можно ли ему у меня пожить, пока я в больнице? Цветы бы поливал, почту бы вынал из ящика. Он в общежитии живёт. Электриком работает.
Прищурила глаза и закусила нижнюю губу, будто решала головоломку.
- Что у меня там выносить? Ещё обставиться не успела. Жалко его.
Сплела руки в замок, приложила ко рту и закрыла глаза, будто вспоминала молитву:
- В прихожей с тремпеля плащ снял, плечи мне накрыл, сам шепчет: вернёшься – пойдём в загс. Меня как иглой прошило, так больно. Я уехала. Он не поцеловал даже.
Алла отвела руки от губ, огляделась перед собой, как после сна. Закрутила крышечкой тюбик. Тряхнула баллончик с лаком, в нём тихо булькнуло. Всё вернула в косметичку, засунула её в тумбочку. Подоткнула одеяло с боков под себя, как делают в кроватке малышам.
- Мы познакомились в электричке. Два месяца скоро будет. Езжу утром на семичасовой, а вечером на шестичасовой. Я диспетчер на газовой подстанции. Далеко добираться, зато медстраховка хорошая, начальство не скупится. Если бы не она, не лежала бы в этой больнице.
Пригладила сухие, будто выбеленные содой волосы, легла на спину, закинула руки за голову. Взгляд устремился в дальний левый угол на стену, где висела в рамке инструкция правил при пожаре.
- Садился напротив и буравил глазами. Молчал. Настырный. Мне не по себе было. Слава богу, его станция раньше.
Алла скосила глаза в мою сторону:
- Не спишь?
- Нет, - я замотала головой.
- Думала, может маньяк? Да вроде нет, парень чистенький, стрижка, пахнет хорошо. Маньяки ж, наверное, какие-то другие. Однажды еду домой, он опять – напротив, руки в карманах, глаза на меня выставил. Думаю, наглый какой. Говорю ему: «Ты там не дрочишь на меня?» Он как бурак красный стал, мне в глаза отвечает: « Вы очень красивая». Однако, смелый. Спрашиваю: «Тебе восемнадцать есть?». Двадцать два, оказалось. Совсем пацан.
Соседка положила руки себе на живот, где были пластыри.
- Ну, потом стал меня провожать. Ни разу не лез. Домой пригласила. С детьми умеет говорить. Не жадный. Не трогает меня. Я же не брошусь на него, всё-таки начать поближе – мужское дело. И тут раз, замуж позвал. Завтра с ним увидимся.
Алла замолчала, закрыла глаза и ровно задышала. В глубине коридора позвякивал телефон на дежурном посту, в изголовье стоял штатив для капельницы, за стеной кашляли больные. А в моей голове крутились кадры романтического кино, конец которого я не поняла: в нём победит слабость или настойчивость?

Я бы забыла о своей соседке по палате, если бы мы вновь не встретились через три недели. В больницу заезжала вечером по делам и шла по опустевшему вестибюлю к выходу. Рядом не было никого, поэтому призыв «Постой! Эй, погоди!» метров десять за моей спиной явно относился ко мне.
Женщина махнула мне рукой, локтем прижала сумочку, и заторопилась. Это была Алла. Узкая юбка цеплялась за колени, она прижимала её к бедрам, чтобы не задиралась. Дробно цокала на шпильках, и вместо того, чтобы ускоряться, балансировала, будто уговаривала себя не упасть.
«Пойдём чай выпьем. Непонятки у меня. Рассказать надо», - попросила Алла. По дороге с работы она забирала справку для страховки, и тут я.
Мы зашли в ближайшее заведение с конфетами и чашечками в крохотной витрине. На деле это оказался коктейльный бар с задвинутыми шторами на окнах.
Возможно, здесь хотели угодить всем вкусам сразу. В тепле и при слабом свете пахло яблочным кальяном и сигаретами, которые курили не только сейчас, но вчера, позавчера и до этого. Под потолком лениво поворачивался диско-шар, сиреневые, красные, изумрудные пятна скользил по стенам, лицам, рукам.
Вечер рабочего дня уже собрал посетителей. Нам достался велюровый диванчик у стены. Алла скинула на потёртый подлокотник ветровку и осталась в синем костюме-двойке. Расслабила узелок на шейном платочке, расстегнула верхние пуговки на блузке до того места, где покоился на высокой груди золотой крестик.
Однажды я летела в Нью-Йорк экономом - так вот, Алла выглядела, как стюардесса из бизнес-класса.
Из колонок бодрый голос диджея «Европы Плюс» приглашал послушать топ-двадцатку. На столах дежурили вазочки с тряпичными розами, на помятых лепестках которых блестели пластмассовые капельки росы. На барной стойке блестел латунный десятилитровый самовар.
К нам подошёл официант почему-то в образе крупье из казино: серебряный жилет, чёрная бабочка, волосы под плёнкой геля.
- Два чёрных чая с лимоном, - сказала Алла, повернулась ко мне: – Я угощаю.
Благодаря высокой шлице на юбке, она легко закинула ногу на ногу. Её ступня мелко качалась, от чего остроносая туфелька всё время соскальзывала.
Достала из сумочки массажную расчёску, парой движений взбила повыше чёлку и сказала:
- После выписки меня ждал сюрприз.
Покапалась в сумочке, вытянула пачку сигарет и пододвинула поближе пепельницу.
У нашего столика возник крепенький, как созревший баклажан, мужчина в малиновом пиджаке с золочёными пуговицами. Он сидел по соседству в компании таких же, как он, в пиджаках и с тяжёлыми блестящими часами. По-гусарски склонил голову и протянул Алле зажигалку с огнём. Она прикурила, одарила его приподнятой бровью и отвела взгляд. Мужчина ещё немного потоптался, покашлял, похлопал себя по карманам и ушёл.
Алла затянулась, прикрыла глаза, будто вспоминала и повторила:
- Был сюрприз.
- Приятный?
Она отложила сигарету в красном кольце от помады на край пепельницы. Обхватила двумя ладонями чашку и отпила.
- Ничего не поняла. У меня никогда такого не было.
Бар гудел вечерней жизнью, как улей, забитый пчёлами и мёдом. Диско-шар вращался и расписывал всё в разноцветные витражи.
Алла подпёрла кулачком подбородок. Отполированнами ноготками другой руки она постукивала по столу, будто азбукой Морзе хотела передать мне то, на что не находила слова.
- Женька забрал меня из больницы. Обнял. Всю дорогу за руку держал. Приехали к дому. У подъезда говорит: «Не волнуйся. Тебя ждёт сюрприз». Поднимаемся на второй этаж. Я живу на втором. А на ступеньках у квартиры сидит баба. Сумки караулит.
- Старуха? – спросила я.
- Да нет, лет сорок будет, не больше. На голове укладка из парикмахерской. Юбка – джинса-варёнка, ничего так одета. Встаёт, газетку под собой собирает. Глаза прищурила. «Здрасьте, - говорит, – Я Марина Сергеевна». Женька дверь открывает, и она с нами.
Алла скользнула руками в упругие локоны на затылке, встряхнула их.
- Это его подруга, оказалась. Он ей рассказал про мою операцию, и та помочь приехала. В сумках еду привезла. Сама наготовила. Говорит мне: «Алуся, вам диета сейчас нужна». Достаёт термоски, а там - куриный бульон, курица, гречка. Сухарики из батона насушила. Ты понимаешь, я – Алуся? Меня никто так не зовёт. Я Алла.
Положила себе руку слева на грудь, будто проверяла, как бъётся сердце, и расстегнула ещё одну пуговку вниз.
- От чая жарко.
Взяла с пепельницы сигарету, сбросила ленточку пепла, затянулась.
- Женька с ней стол накрывает, тарелки подаёт, она накладывает. Ладненько так, будто всю жизнь вместе. Они год знакомы, с её слов. Женька заселился в общежитие, а она работает на кассе в магазине напротив. Он туда день через день за продуктами, так и сдружились. Готовит она интересно. Бульон, курица, каша, вроде, просто, но вкусно.
Алла, придавила в пепельнице окурок. Выпрямила спину, согнула локоть, чуть вывернула запястье с новой сигаретой, вызывая официанта. Мы взяли ещё по чаю.
Алла глотнула:
- Страсть, какой кипяток.
Взяла ложечку и стала прихлёбывать из неё, как делают маленькие дети.
- Однажды, Женька лишнего выпил в кафе. Ждём автобуса на остановке, а там пацаны лет по семнадцать начали ко мне клеиться. Он схватил камень, как замахнётся. Слава богу, автобус приехал. А так он тихий, молчит.
Поперхнулась чаем, откашлялась, промокнула салфеткой рот.
- Вообщем, потом Марина Сергеевна стала навещать нас. Я ещё на больничном была. Она то еды привезёт, то у меня что сготовит. Жалела, что я одна с двумя малыми. Тапочки свои привезла. У меня-то лишних нет. Всё расспрашивала: как я живу, что на работе. Кормила и слушала.
Алла достала из сумки помаду, провела по губам, потом ещё раз, чтобы цвет лёг плотнее.
- Знаешь, мне надо что-то покрепче.
Официнат принёс бокал полный рубиного кампари со льдом. Две дольки апельсина выглядывали как плавники золотых рыбок. Алла выловила их ложечкой, сьёла мякоть, а шкурки отправила в пепельницу.
- Три дня назад сказала Женьке: оставайся на ночь. Ну, что тут такого. Мы ж взрослые люди. Короче, всё у нас было.
Достала ложечкой подтаявший кубик льда и заложила за щёку как карамельку.
- Утром ушёл на работу. И больше не вернулся.
Вскинула вверх ладонь, словно табличку «стоп», чтобы предупредить мои вопросы.
- В общагу звонила, жив он, видели. Марина Сергеевна тоже пропала. А тапки её стоят.
Я осторожно спросила:
- Случайно, Марина Сергеевна - не Женькина мать?
Алла вскинула брови и направила на меня свой указательный палец.
- Была у меня такая мысль. Взяла грех на душу, проверила её паспорт. Она сумку в прихожей оставляла. Фамилии у них разные: она - Кочеткова, а Женька – Рябов. Штампа из загса нет.
- Кстати, что с вашей свадьбой?
- Марина Сергеевна сказала, лучше свадьбу делать в августе. Погода не подведёт, тепло.
Звук в динамиках подкрутили громче. «Модерн Токинг» разлился сахарным сиропом по всему залу. Мягкие биты как упругие мячики прыгали от пола и стен. Под потолком в блёстках света клубились разноцветные пылинки, вился табачный дым.
- И что теперь?
Алла развернула запястье, посмотрела на часы и резко встала.
- Пока не знаю. Мне пора, электричка скоро. Дашь свой телефон?
Пока я вырывала листок из записной книжки, записывала номер, Алла расплатилась.
- Пошли.
Накинула ветровку на плечи и поторопилась к выходу. Узкая юбка заставляла идти мелко и быстро. На острых шпильках колени едва сгибались. Она лавировала между столиками и людьми, цепляя на себя, словно крючки, вгляды.
В метро мы расстались, Алле надо было синюю ветку - на вокзал, а мне – на красную до станции «Парк культуры». Я ехала и думала всю дорогу: если бы это было кино, какой бы хэппи-энд Аллу обрадовал?