Упырь

                1

            Если читатель ждет от повести с таким одиозным названием изображения сцен, соответствующих репутации милейших ночных созданий, пьющих кровь более сильных живых существ, и полагает, что перед ним очередной материал для фильма ужасов, то, возможно, что мое сочинение его разочарует. Никаких восстаний из гроба на сельском погосте здесь нет.
            Хотя история нашей планеты во всех ее уголках полна неисчислимых страданий, подавляющее большинство людей живет так, чтобы весь мыслимый и немыслимый ужас обошел их дом стороной, и ни в коем случае не оставил следа на их белоснежных манжетах, манишках и галстуках. Я не менее других жителей земли опаслив и щепетилен и в общем мой опыт ничем особенным не отличается от опыта других людей.   
            Последняя моя физическая смерть произошла в 1915м году, случилось это в окопах недалеко от польской границы. Прусский артиллерист, бывший не так далеко от наших позиций, выстрелил и осколок снаряда все-таки попал в мою бедовую голову. Стоял октябрь месяц и шел дождь. Я свалился в окоп, заливаясь кровью, последнее, что я увидел - мутное свинцовое небо и верхушки деревьев, мы стояли на самой опушке леса. 
            Пробуждение произошло поздней осенью уже 1944 года, когда, казалось, что вся земля снова рвалась от взрывов артиллерийских снарядов. Первое, что я увидел, открыв глаза - это направленное прямо на меня дуло автомата. Молодой русский солдат орал матом, но не мог перекричать гула авиации и палящих орудий. Я не шелохнулся, глядя на него в упор, он сплюнул и побежал дальше. С трудом я прополз несколько метров до ближайшей березы, где  лежал на земле какой-то юноша в форме с неизвестными мне нашивками и ритмично дергал раненной шеей и головой. Он сжимал в руке какую-то книжку, это был документ храброго воина. Рядовой Красной Армии, детдомовец Иван Луначарский, 22 июня 1941 года, отправившийся добровольцем на фронт, имел удостоверение личности без фотографии в углу документа. Поцеловав его окровавленный край, я потерял сознание и очнулся уже в медсанбате, где мне делали переливание крови. 


                2            

             Тяжелая контузия привела к некоторым провалам в памяти и другим побочным эффектам, например, я не мог вспомнить годы своей работы на предприятии сразу после детского дома, два года жизни почему-то совершенно стерлись из моего сознания, также тяжело всплывали картины моего босоного голодного детства. Все это не позволило мне снова вступить в доблестные ряды спасителей Европы и продолжать службу в рядах бойцов Красной армии. Врач, долго ковырявшийся в линиях моей жизни и судьбы, откровенно сказал мне: "тебе повезло", то что я был не слишком разговорчив с его точки зрения также было скорее к лучшему. Будет меньше трепаться, заметил он, протирая полой халата стекла своего аккуратного профессорского пенсне.
             Выздоровление шло долго, силы прибывали с каждым днем, я восстанавливался. Однажды посмотрев на свою физиономию в круглое зеркало, висевшее в коридоре напоминанием о лучших временах,(эта память смутно проносится в голове каждого человека, столкнувшегося с зеркальной поверхностью, уводящей в отраженную перспективу другого настоящего), я увидел взъерошенного, темноволосого, очень молодого человека. На вид ему было не более 25 лет. Жесткая складка губ говорила о твердости характера и пережитых страданиях, также как сизый чисто выбритый подбородок.
             Темный халат в зеленую клетку был мне к лицу. Проходившая мимо медсестра со складной шахматной доской и мешочком с фигурами в руках на миг запечатлела свою светлую тень в круглом окоеме, я обернулся.
 - Не желаете ли партию в шахматы? Спросил я. Она остановилась и посмотрела на меня с некоторым интересом. - Что же, давайте сыграем партию в шашки, проговорила она и мы уселись за столик в небольшой столовой,где в определенное время я потреблял некоторое количество еды. Впоследствии Алина стала постоянной спутницей. Мы с ней вместе учились, работали и пили кровь русского народа до 1972 года. В 1972 году мы перелетели, наконец, через Берингов пролив и стали американцами. Впоследствии мы побывали также в Перу, Мексике и Камбодже. Возможно, я сейчас слишком широко забираю панораму событий. Но, в рамках небольшого вступления пожалуй следует немного наметить основные вехи событий и рассказать о том, кто, дражайший читатель, решился отвлечь тебя от привычной рутины будничных забот и усилий ради повествования о своей жизни. 
               
                3 


              Что такое все наши заботы, хлопоты и усилия, если не повод убедиться в их тщетности? Если бы мне не помогали друзья, если бы не Алина, я бы давно уже валялся в дорожной пыли с переломанными костями, раздавленный колесом истории.
             С октября 17 года Красное колесо катилось по всей планете и до сих пор ничто не смогло его остановить. Волна, доходившего до абсурда, террора только на первый, самый поверхностный, взгляд разделила общество на строителей светлого будущего и его врагов, и те и другие в любой момент могли бы поменяться местами. До светлого дня кончины главного упыря Союза никто, ни один человек, не мог быть гарантирован в своих правах и защищен законами советской страны. Стихотворение Самуила Маршака под названием "Не болтай!" - точная иллюстрация и картинка образа жизни советских людей. "Будь начеку, в такие дни подслушивают стены. Недалеко от болтовни и сплетни до измены! Не болтай!
              Когда меня выписали и комиссовали мы с Алиной поселились в ее небольшом скворечнике. Так я называл, построенный еще в 30ые годы коттедж с видом на линию железной дороги. Однажды, сидя на крылечке нашего гнездышка, я сказал ей, что заниматься огородами и ремонтом битой мебели, конечно, правильно и необходимо, но пора уже серьезнее подумать о нашем будущем. Война закончилась, нам надо было учиться. Расчитывать на возможность просидеть весь век, глядя на железную дорогу с проносящимся мимо поездом, слушая по ночам паравозный гудок и думать, что, конечно, надо было пойти работать в депо, а не перебиваться заказами, у нас еще будет...
             Алина моя не стала особенно артачиться и согласилась с моими грандиозными планами. В 1951м году мы с ней переехали в Вильнюс. Вообще, мы жили с ней душа в душу, она устроилась работать в местной больнице и поступила заочно в медицинскую академию, я же сумел попасть на журналистский факультет, сдав экзамены, я как фронтовик был зачислен без конкурса.
             Исторический ландшафт того времени сейчас уже мало понятен. У большинства жителей постсоветского пространства просто не укладывается в голове, как могли произойти столь ужасные события, как Иосиф Сталин мог додуматься до послевоенного геноцида, репрессий фронтовиков и солдат, побывавших в плену.
             В 1957 году по заданию нашей газеты я поехал в небольшой город на южном Урале, где произошло грандиозное наводнение. Городок этот плавал в воде и соплях, а до того был известен мне только тем, что именно там еще в темные николаевские времена, когда на всю Россию осталось только два порядочных словесника, отбывал солдатчину украинский поэт Тарас Григорьевич Шевченко, великий кобзарь, его памятник до сего дня украшает одну из городских площадей. Действительность превзошла все мои самые смелые ожидания. Густой запах болотной тины и утопленниц стоял на улицах. Разлив оказался настолько сильным, что на время весь город, и, лежащий на восточном берегу Урала, старый и, строящийся на западе, новый, оказались затоплены. Устоял только главный проспект нового города и одна гора старого, на которой до революции стояла церковь. Она была построена еще при Александре третьем, теперь там остались только руины разрушенной колокольни. Там и спасались, сбившись в кучу, сотни, если не тысячи людей, вместе с ними были их козы, коровы, свиньи, гуси и другая домашняя птица. Связь с остальной сушей поддерживали вертолеты, они доставляли на гору продовольствие, хлеб и чистую воду. А кругом была хлябь...
              Строительство ГРЭС выше по течению реки прекратило стихийные бедствия, все время бывшие серьезным испытанием для жителей небольшой казачьей станицы, расположившейся вокруг, построенной в 1735 году крепости, со временем это место  стало довольно большим городом. Когда вода уже начала сходить, на одной из площадей произошла сцена, навсегда изменившая мою жизнь. В подвалах  одного из домов культуры на западной стороне города давно уже хранились архивные, еще дореволюционные библиотечные фонды. На площади перед ДК, конечно, был памятник Ленину. Выкрашенный в бронзовую краску, Лукич как и водится, боевито грозил кулаком ехавшему мимо трамваю. Это был челнок, ходивший туда и обратно по только что построенной линии. Когда вода сошла из затопленных подвалов Дома Культуры начали выносить книги. Представьте себе мой добродетельный ужас, когда я увидел развал антикварных редкостей вокруг памятника вождю мирового пролетариата. Книги раскладывали прямо на земле. Майское солнце сушило склеившиеся страницы и легкий ветер листал их. Так они и лежали вокруг памятника, пока люди не начали разбирать их по своим домам, комнатам и квартирам. Седовласые старцы в очках и смазливые юноши, засучив рукава рубашек, понесли в сетках и чемоданах дореволюционное издание истории Александра Бенуа и молитвенник атамана Дутова.
              Возможно, кому-то покажется, что эти записки - не воспоминания честного человека, а малоудачная попытка сочинения бульварного романа с целью добавить себе хлопот от трехгрошовой известности. Да, конечно, за всеми моими речами и записями стоят сочинения Брема Стокера в переводе Кропоткиной, модный роман позапрошлого века! Как все это объяснить? Ведь, вобщем-то ничего особенного не случилось, когда я взял в руки эту старую и уже немного потрепанную, книгу. Поднял ее прямо с земли,раскрыл и вдруг начал невольно оглядываться по сторонам. "Вампиръ" было написано на обложке. Возможно, что я не обратил бы внимания на этот потрепанный том, если бы не бледно-ультрамориновая полоса, идущая по диагонали через всю обложку. Эта линия сразу бросалась в глаза. Изображение самого вампира показалось мне бледным и не убедительным, имя автора ничего мне не говорило. Не то его же портрет на титульном развороте... "Графъ ДРАКУЛА" прочел я идущую под портретом строчку, набранную старым, как будто узорным курсивом с ятями. Это был портрет седовласого. но еще моложавого старца, со свисающими вниз густыми усами и невероятно острым и проницательным взглядом темных глаз, уходящих в легкую тень под светлыми залысинами немыслимо высокого лба, скрывающего от человечества свои далеко идущие замыслы. Глядя на это лицо, можно было представить какие же страшные и циничные выводы о жизни сделал этот мощный старик и как его спасло благородное и любящее, горячее сердце. Вобщем, в первый момент я решил, что это портрет Марка Твена в последние дни его жизни, чем-то он походил на известного американца. Но надпись под старой литографией говорила другое. Я был озадачен и решил унести с площади, ставшей книжным развалом, именно это потрепанное сочинение. Прочел я его уже в поезде. По началу книга показалась мне скучной, потом она начала меня смешить, как иная талантливая глупость и уже ближе к концу, наконец заинтересовала серьезно. Я сделал тогда ряд любопытных записей, как о поездке на Южный Урал, так и о романе Брема Стокера. Вот, одна из них. "Никогда еще так не смеялся, вампир-аристократ. Ха-ха."   


Рецензии