Вечер правды

Мария сидела у окна и смотрела, как Иван возится в огороде. В восемьдесят два года он всё еще пытался выращивать помидоры, хотя спина у него была как вопросительный знак, а руки тряслись.
— Дурак, — сказала она вслух.
Иван поднял голову, будто услышал. Помахал ей лопатой. Мария помахала в ответ и улыбнулась.
Пятьдесят восемь лет они махали друг другу. Пятьдесят восемь лет изображали счастливую семью. И, может быть, даже были ею. Мария уже не знала наверняка.
Иван вошел в дом, отряхивая землю с ботинок.
— Картошка хорошо идет, — сказал он.
— Хорошо, — ответила Мария.
Они поужинали молча. Гречка с котлетами — как всегда по вторникам. Мария готовила котлеты уже шестьдесят лет и до сих пор их ненавидела. Но Иван любил, и она готовила.
— Маша, — сказал Иван, когда они допили чай.
— Что?
— А давай сегодня скажем друг другу правду.
Мария уронила чашку. Та звякнула о блюдце, но не разбилась.
— Какую правду?
— Всякую. Какая накопилась.
Мария посмотрела на мужа. За шестьдесят лет совместной жизни Иван ни разу не предлагал ничего подобного. Он вообще не любил разговоры. Работа, огород, телевизор, сон. И так по кругу.
— Зачем? — спросила она.
— А то помрем, так и не узнав, кто мы такие на самом деле.
Мария задумалась. Идея была странная и немного страшная. Но в то же время... когда еще им говорить правду, если не сейчас?
— Ладно, — сказала она. — Ты первый.
Иван откашлялся, поправил очки.
— Я всю жизнь хотел быть художником, — сказал он. — А стал слесарем, потому что ты сказала, что художники — это несерьезно.
Мария вздрогнула.
— Я не помню...
— В сорок седьмом. Мы тогда только поженились. Я показал тебе свои рисунки, а ты сказала: "Ваня, это красиво, но на хлеб не намажешь".
Мария вспомнила. Действительно говорила. Война только закончилась, люди голодали, а он — рисунки рисовал.
— Прости, — сказала она тихо.
— Не за что. Может, ты была права. — Иван пожал плечами. — Твоя очередь.
Мария собралась с духом.
— Я тебя не любила, — сказала она быстро, как с обрыва прыгнула. — То есть любила, но не так. Не как в книжках. Я вышла за тебя, потому что ты был единственный, кто попросил.
Иван кивнул, будто знал.
— А когда полюбила?
— Когда Витька родился. Увидела, как ты с ним возишься, — словно хрустальный. И поняла, что ты хороший. А любовь... она потом пришла. Медленно.
— Хорошо, что пришла, — сказал Иван. — Еще что-нибудь есть?
Мария засмеялась. Странно было — говорить такие вещи и смеяться.
— Есть. Твои котлеты я ненавижу. Шестьдесят лет готовлю и ненавижу.
— А почему готовишь?
— Потому что ты просил. И потому что не знала, что еще приготовить.
Иван задумался.
— А я, между прочим, их уже лет двадцать не люблю. Но ел, потому что думал, тебе нравится готовить.
Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Мария смеялась до слез — от глупости, от нелепости, от того, что они шестьдесят лет кормили друг друга ненавистными котлетами из вежливости.
— Что еще? — спросила она, вытирая глаза.
— Помнишь, я говорил, что хожу в гараж машину чинить?
— Помню.
— На самом деле я ходил рисовать. У меня там мольберт стоял. И краски.
— До сих пор?
— До сих пор.
Мария почувствовала что-то странное в груди — будто радость, будто гордость.
— Покажешь?
— Покажу, — пообещал Иван. — А ты что еще скрываешь?
Мария вздохнула.
— Когда дети выросли, я каждый четверг ездила в город. Говорила тебе, что к врачу или за покупками.
— А на самом деле?
— В библиотеку. Читала там. Стихи, романы. То, что ты называл "дурью". Мне нравилось сидеть в тишине и читать про чужие жизни.
Иван потянулся через стол и взял ее руку.
— Дура, — сказал он ласково. — Могла бы дома читать.
— Ты бы осуждал.
— Может, и осуждал бы. Раньше я был глупый.
— Мы оба были глупые, — согласилась Мария.
Они сидели, держась за руки, и молчали. На улице зажглись фонари. В доме стало уютно и тихо.
— Жалеешь? — спросила Мария.
— О чем?
— Что мы так жили. Играли в хороших людей, вместо того чтобы быть собой.
Иван подумал.
— Не знаю. Может, если бы мы сразу говорили правду, то и не прожили бы вместе так долго. Правда — штука острая.
— А может, прожили бы лучше.
— Может, и лучше. Но мы же не знаем теперь.
Мария кивнула. Действительно, не узнать уже.
— Ваня, — сказала она.
— Что?
— Завтра я не буду готовить котлеты.
— А что будешь готовить?
— Не знаю. Что-нибудь придумаю.
— А я завтра принесу тебе рисунок из гаража. Самый лучший.
— Хорошо.
Они встали из-за стола. Иван собрал посуду, Мария вытерла стол. Как всегда. Но что-то изменилось. Будто воздух стал другой — легче, что ли.
— Маша, — позвал Иван.
— Что?
— А ведь мы хорошо прожили.
— Хорошо, — согласилась она. — Только теперь проживем еще лучше.
Иван улыбнулся — широко, как в молодости, когда еще не боялся быть собой.
— Сколько нам там осталось? Лет десять?
— Если повезет.
— Тогда давай проживем эти десять лет по-настоящему. Без игр.
— Давай, — сказала Мария и поцеловала мужа в щеку.
В первый раз за много лет этот поцелуй был не по привычке.
А на следующий день Иван принес ей рисунок — закат над полем, такой яркий и живой, что Мария ахнула. А она сварила ему суп — такой, какой сама любила.
И они поняли, что правда — это не страшно. Страшно всю жизнь от нее прятаться.