В зале ожидания

  Глубоким утром, когда в зале ожидания алматинского аэропорта пахло кофе и тускнело от многолюдия, со стороны входа, потревожив всеобщее любопытство, донесся беспрестанный, напористый железный стук; вскочила взволнованная трость, этот стук издававшая, а следом за ней, обращенным слухам и обращенным взорам показался сам хозяин этого стука и этой трости, – вошедший был старик. Он неспешно побрел меж сидячими, равнодушно оставляя иных в невоплощенном желании уступить лавку, и дойдя до самого угла зала, которое имеет обыкновение предоставлять наиболее широкий обзор для сидячего и худшую досягаемость для других, старик плавно опустился на свободное место. Неистовый галдеж, копошившийся до его появления, робея, начал оседать в размеренном гомоне. Словно подозревая друг друга в одинаковой догадке, присутствующие принялись осторожно переглядываться, а потом украдкой посматривали на старика, но не могли уловить его взгляда за очками, черными как чернило и зеркальными как зеркало. Старик закинул ногу на другую и со странным привкусом довольства закурил сигарету. Сидевший поблизости мужчина виновато опустил голову, вероятно в нерешимости тревожить уже доживающего господина запретами общественных мест. И вправду, многие так или иначе пытались выразить недоумение или выказать недовольство, но никто так и не осмелился начать столь хлопотливое предприятие. Казалось, что старик чувствовал занявшуюся нерешительность и все же с кратким проблеском ухмылки продолжал окружать себя дымом. Послышались плотные, тяжелые и торопливые шаги охранника позади малопрозрачной перегородки, и вот наконец, кряхтя, запыхаясь и на ходу подбирая суровый тон, он подступил к старику:
  - Здесь запрещено курить, деда, не видите что ли везде знаки…
  - Я на войне ослеп, – внезапно отразил он, не поднимая головы, будто никто и не появлялся рядом, – когда выводил свой взвод из западни в октябре сорок второго.
  - Прошу прощения, уважаемый... я могу вас проводить до специальной комнаты для курения, – виновато ответил охранник, все дергая карман в штанах, и наконец достав платок, он стал поспешно вытирать пот со лба. Старик возразил:
  - Там у вас сидеть негде, и за людьми не понаблюдать.
На душе у охранника, очевидно, к неоправданной вине добавилось еще и недоумение: секунду назад сказавшись слепым, теперь деда возмущается видом из курительной комнаты, вздор! На подмогу к незадачливому охраннику сбежались еще двое служебных лиц, но увидав перед ним слепца, величаво раскуривавшего сигарету, остановились поодаль в любопытстве и нерешимости. Почувствовав воцарившееся безмолвие и замыкание тяжело дышавшего охранника рядом, старик молвил:
  - Звать тебя как?
  - Э-э, меня? Карим.
  - Щедрый, значит.
  - А?
  - Карим – щедрый, – сказал старик, и от затянувшегося недоумения, поднял голову предположительно в его сторону, и воскликнул:
  - Значения не ведаешь имени своего?
  - А, вы об этом…
  - Ты веришь, я живу на этой земле уже триста лет. Я участвовал в двадцати-тридцати войнах, включая две мировые. Я побывал на всей суше, а проживал в четырех материках. Лично был знаком с Врубелем... Эворой... Шимоном Пересом... Илларионом Матвеевичем... Валихановым... Помогал Лавуазье с добычей алмазов, веришь?
  Все слушавшие и слышавшие эту чрезвычайную историю в изумлении не могли издать ни звука, некоторые даже с раскрытыми ртами ждали какого-нибудь решительного свершения, а охранник, окончательно сбитый с толку, все хмурился и пытался справиться со своими потовыми железами. Сполна насладившись своим бенефисом, старик ухмыльнулся и спокойно сказал:
  - И ты поверил, щедрый? Я докурил. Будь добр, избавь меня от окурка.

  Сейчас, написав это, я испытываю светлую досаду, что не решился познакомиться с хитроумным дедом в тот день, но спрашивается: как бы я это сделал? Дай Бог ему благополучия в этом мимолетном зале ожидания.   

  2011 год