Сусанна

Билет достался случайно. В СВ я не ездил никогда. Влетел в вагон, когда уже давали свисток.

Проводница крикнула что-то про опоздавших. Я отворил дверь купе. В нос ударило духами — сладковатыми, тягучими. В углу сидела армянка — вся такая тёплая, сдобная, как пышная булочка. Она была уже не молода. Впрочем, ей шли и её годы, и её килограммы.

— Ишь какой симпатичный. Садись, — пригласила она, как будто была полноправной хозяйкой этого салона. — Можешь называть меня Сусанной.

— Тётей… — хотел сострить я, но не стал. В её внешности было что-то такое, что заставляло позабыть про возраст.

Я сел. Поезд тронулся. Проводница принесла бельё. Сусанна открыла сумку. Курица, помидоры, сыр.

— Есть будешь?

— Буду, — согласился я так быстро, будто испугался, что она передумает. — Тогда с меня — бутылка.

Я выудил её из рюкзака. Плодово-выгодное. Сусанна вздохнула и вынула припасённый коньяк.

— Это другое дело.

Разлили в чайные стаканы.

— Выпьем за то, что не случится.

Тост — интригующий. Коньяк — пять звёздочек. Но я бы согласился и на три. Он разгонял тепло по венам, приглашал к дорожному разговору, в котором был самым заинтересованным участником. Мы не стали ему отказывать.

Говорили о всякой ерунде — о том, как она варит кофе по-армянски, с кардамоном и щепоткой соли, как я однажды заблудился в горах, как у неё болит спина от долгой дороги. Я шутливо предложил помассировать плечи, а она хихикнула и сказала: «Попробуй». Я попробовал, но очень деликатно. Мы ещё потрепались, а когда делали паузы — вдруг оказалось, что молчать с ней так же легко, как говорить. Она не задавала лишних вопросов, я не притворялся.

Вдруг спросила:

— А какие женщины тебе нравятся?

— Брюнетки, — сказал я.

— Ну-ну.

Я не помню, кто кого коснулся первым. И неважно. Её губы пахли гранатом. Изюмом. Тем, что уже не вернётся. Темнота за окном списывала все грехи.

Когда свет с разъезда ворвался в купе, я увидел её лицо, похожее на фреску. Даже блеск золотых коронок не нарушал святости лика.

Утро приползло медленно, как больной, не желающий просыпаться. За окном плыли выжженные поля, плоские и безжизненные под безжалостным небом. Сусанна сидела у окна и расчёсывала волосы. Гребень скользил по её чёрным прядям, и чудилось мне, что расчёсывает она не волосы, а само время. Каждое движение отмеряло минуты, приближавшие наше расставание, и я вдруг понял с удивлением: прошла всего одна ночь. А казалось — вечность.

— Не спишь? — спросила, не оборачиваясь.

— Нет.

— О том, что было ночью, не думай. Ни к чему.

Повернулась — и я увидел её лицо при дневном свете: уже не фреску, а просто лицо женщины, у которой под глазами залегла синяя усталость, а в уголках губ — привычка усмехаться над всем, даже над собой.

— Ты красивая, — сказал я глухо.

— Глупости, — махнула рукой. — Красивая была двадцать лет назад. А теперь — баба с золотыми зубами, и всё тут.

И засмеялась — низко, грудью, и в этом смехе было столько горечи.

Проводница принесла чай, хитро щурясь — мол, знаю я ваши ночные секреты. Мы молчали, каждый о своём. За окном тянулись товарные составы, закопчённые трубы, наступающая осень.

К вечеру она достала из своих походных запасов новую бутылку.

— Смена караула.

Я не стал возражать.

— У меня дочь, — произнесла, не глядя на меня. — Двадцать лет. Она думает, что любовь — это когда дарят подарки и говорят красивые слова.

Я молчал.

— Я тоже так считала, — усмехнулась. — А теперь вот еду с чужим мужчиной, и мне не стыдно. Мне только грустно. Почему — не знаю.

Помолчала. Потом добавила глухо:

— Гагик хороший. Добрый, как ребёнок. Он любит меня. Он думает, что я счастлива.

Эту ночь мы опять почти не спали — но по-другому. Сидели в темноте, уже и не пили, говорили о том, что не имеет значения. Или, наоборот, — самое главное. Она рассказывала про своё детство — двор, старую няню, — я — про отца, учившего меня держать ложку. В этих разговорах было больше любви, чем в той, первой, ночи, — бездумной и щедрой. Там — страсть, здесь — жизнь, вся, до капли.

Под утро она сказала, глядя в потолок:

— Жалко, что не две недели.

— Или не два года, — ответил я.

— Всё равно забудешь.

Я хотел возразить, но она приложила палец к моим губам:

— Тсс. Ничего не думай.

Москва встретила серым утром и мокрым асфальтом. На перроне стоял грузный мужчина с жёлтыми хризантемами.

— Купил! — кричал он. — «Волга»! С оленем!

Сусанна пошла к нему. Обернулась на мгновение — я ждал, что увижу в её глазах грусть или вину. Но она просто посмотрела на меня. Коротко. Будто проверяла, здесь ли я ещё. А потом улыбнулась ему — не мне, ему, — и растворилась в толпе.

Я замер на перроне, глядя на её широкую спину и жёлтые цветы. Потом полез в карман за сигаретами и нащупал билет.

Если бы не он, я бы сейчас, наверное, всё ещё трясся в плацкарте и не знал, что в Тбилиси живёт женщина, которая предпочитает пить коньяк из чайных стаканов.

Я смешался с толпой и пошёл к выходу. Поезд стоял неподвижно. Ему было всё равно. Завтра он поедет с другими пассажирами, которые тоже будут пить и лгать своим близким. И никому не будет дела до того, что в этом ровном стуке колёс умерла маленькая любовь, которую никто не похоронил.