Справедливость

6 июня 2020 г. в 10:10

Аннотация

В топоре палача, как и в частоколе акульих зубов нет зла, но чья-то плоть ощутит на себе отсутствие справедливости как аксиому.


СПРАВЕДЛИВОСТЬ
[Просто о сложном]

Заячья справедливость – смерть всем волкам в лесу. Волчья справедливость – много живых жирных зайцев в лесу, части из которых верная смерть от волчьих зубов.

Чья справедливость справедливее?

Важнее другое – кто ты в лесу, заяц или волк. Пока ты субъект [условный заяц, волк и т.д.] в рамках условно лесной системы, твои выводы о справедливости будут продиктованы твоей субъектностью.

PS.
Кстати, заячья справедливость до степени смешения напоминает революционный террор.

А как выглядит справедливость с точки зрения внесистемного субъекта? К примеру, со стороны внеземной цивилизации в отношении землян, погрязших в своём драгоценном дерьме, которое может не представлять никакой ценности во внеземной системе ценностей. Вот в чём настоящий вопрос, мистер Шекспир.

UPD
[Вариант ответа на адресованный покойнику вопрос. Или «Судья без зрачков»]

В чаще, где тени сплетались в канаты, а листья шептали псалмы на забытом языке, жил Лес, дышащий сквозь трещины во времени. Его сердцем был мистический исполинский Дуб, чьи корни уходили в пласты звёздной пыли, а крона рождала сны в виде фиолетово-серебристого инея. В тот год, когда комета Гийотина прочертила небо оранжевой чертой, зайцы объявили войну волкам. Не простую – священную. Их вожак, Рваноухий Леонардо, чей правый глаз пылал, как уголь в пепле, провозгласил: «Справедливость – это когда волчьи черепа станут нашими чашами для дождевой воды!».

Но волки, с клыками ещё помнившими вкус первозданного мрака, лишь усмехнулись. Вожак стаи, Сигурд Обсидиановый, чья шерсть отражала лики двух лун, ответил магическим ритуалом: принёс в жертву юного зайчонка на окружённом белыми розами каменном алтаре, поросшем мхом, куда стекала жертвенная кровь. «Справедливость – это цикл, – провозгласил он, – где слабый питает сильного, а сильный поёт ему погребальную серенаду».

Лес замер, слушая спор, пока из глубин болота не выползла вечная Лира – существо с телом змеи и лицом девочки. Она несла в руках Янтарное Око, артефакт, видящий сквозь пелену субъектностей. «Вы все – актёры в пьесе без автора, – прошипела она, обвивая Дуб. – Но что скажет Тот, кто смотрит извне?».

И тогда крона Дуба раскрылась, выпустив в небо рой светлячков, каждый из которых оказался глазом Ксеноса – существа из иной Галактики. Ксенос не мыслил примитивными лесными категориями «жертва» или «хищник». Его понятие справедливости было продиктовано скорее холодной тригонометрией: он видел Лес как уравнение, где зайцы и волки – одного порядка переменные, подлежащие сокращению. «Ваша драма – шум в вакууме, – прозвучал голос, похожий на звон хрустальных колоколов. – Вы измеряете ценность существования тем, чего не существует за пределами ваших слюнявых сказок: болью, страхом, местью. Но во Вселенной, где время пожирает само себя, единственная справедливость – это равнодушие орбит».

Ксенос стёр границы между жертвами и палачами, превратив их в пыльцу, кружащую над болотом. Старая Лира рассмеялась, ибо поняла: внесистемный судья всегда будет варваром, не способным оценить изысканность местного ада.

Когда комета Гийотина растаяла, Лес зацвёл чёрными розами. Рваноухий Леонардо и Сигурд Обсидиановый, теперь уже лесные призраки, вдвоём играли в кости у корней Дуба. «Мы были неправы», – сказал заяц. «Нет, – возразил волк, – мы просто не осознавали, что справедливость – это когда все сценарии одновременно истинны и ложны».

Ксенос, улетая, подумал: «Какие милые создания. Жаль, их наивная философия не переживет сверхновой».

Улетев, он оставил в лесу заполненную странными символами пластину из сплава неизвестных на этой планете элементов, которую обитатели леса ещё не нашли. А найдя её, вряд ли бы смогли расшифровать, – ведь звери не умеют ни читать, ни писать. Зато автор по-случайности умеет, и знает язык Ксеноса. А вам повезло знать русский язык.

Вот что значили те символы в переводе на русский:

«Вы, обитатели леса, хотите всё знать о справедливости.

Я вам скажу.

Для вас это весы. Для нас – распределение энергии. Вы называете справедливым то, что сохраняет вас. Волк называет справедливым то, что сохраняет его. Оба называют «несправедливостью» собственное исчезновение.

Это не мораль. Это инстинкт, облечённый в язык. С вашей точки зрения, революция может быть справедливой. С точки зрения свергнутых – это катастрофа. С точки зрения леса – перераспределение биомассы. С нашей точки зрения – колебание плотности популяции.

Мы не видим «справедливости». Мы видим устойчивость и распад. То, что вы на этой планете Вода называете «высшей ценностью» – всего лишь способ поддержания структуры, в которой вы существуете. Когда структура меняется, меняется и ваша справедливость.

Вы ищете универсальный принцип. Но универсального принципа в природе нет. Есть равновесие процессов. Иногда оно динамическое, иногда насильственное. Если волки исчезнут, зайцы разрушат баланс биосистемы леса. Если исчезнут зайцы, исчезнут волки. Если исчезнет лес – исчезнет сама сцена, на которой вы спорите о справедливости.

Вы хотели знать, как она выглядит вне системы? Ирония в том, что она не выглядит. Вне системы не существует субъектов, которым нужно оправдание. Есть только взаимодействия и космическое равнодушие орбит.

Если хотите Вильяма вашего Шекспира, то добавлю в его духе, но на свой [чуждый вам] манер: Справедливость – это лишь ошибочный термин, которым смертные называют ту конфигурацию мира, в которой они ещё живы. Всё остальное – вопрос масштаба».