Мысль

22 мая 2020 г. 20:13


Мысль настойчиво стучалась в дверь. Он сразу понял, что она всё равно не уйдёт. Пришлось сделать над собой усилие, встать и открыть ей.
Она вошла – без формы, без лица. Просто сгусток дрожащего воздуха с запахом озона. Больше он не мог ни о чём другом думать.

— Место есть? — прошипело в радиоприёмнике на столе. Он молчал.
Она заняла кресло у окна. Ткань обивки посерела.
— Пиши, — сказали часы на стене. Маятник замер.

И не только он не мог ни о чём другом думать. Он не одинок в этом. Но его «ни о чём другом» отличается от «ни о чём другом» тех, о ком следующий абзац – как Марианская впадина от Эвереста.

Бюджет – кровь государства, состоящая из крови его граждан и юридических лиц, объединённая государственной системой. Не потому ли к ней так и норовят присосаться многочисленные вампиры, упыри и вурдалаки, которые и думать больше ни о чём другом не в состоянии? Кстати, первыми свои клыки в эту вену вонзают вполне респектабельные на вид господа в манерных цилиндрах по старой моде, такие как крупные банки, например.

Он перестал писать.
— Пиши...  — снова угрожающе зашипело из радиоприёмника.
Он продолжил выкладывать мысли на бумагу:

Сегодня фигура речи «сливки общества» приобрела иной, более адекватный смысл. Сливки – от сленгового «сливать», то бишь все те нечистоты, которые сливаются в канализацию. Грязь, пена, бессовестные и беспринципные, для кого всё соизмеряется лишь деньгами и «статусом» – это «сливки» современного общества.

Круговорот жестоких убийств. Мимика прямо под софитами убила лирику под рукоплескание публики, секс прикончил любовь и стал «в законе», смех со ржанием бесстыже зарезали юмор, а террористические акты коварно подорвали войну. При обилии средств связи люди остаются во всё большем одиночестве, форма убила содержание, одноразовость – качество, эмоции – мышление, а демократические процедуры с правом голоса для всех – идею демократии.

Мода бывает на всё, даже на религии. Мода является прежде всего формой подачи, вернее будет сказать – универсальной тарой, пригодной для всего. Тот случай, когда форма превалирует над содержанием. И ей безразлично, мода ли она на способ убийства или на глупый танец, на честность или на жуликоватость.

Минимализм это жестокая и сложная в исполнении задача. Потому что следует принять решение, что именно является лишним и кого следует казнить [от чего избавиться]. А казнить при таком подходе придётся много и от многого отказаться. И всё только ради принципа.

Чтобы Белоруссия стала Италией – достаточно убрать с флага РБ вертикальную вышиванку, добавить белую полосу между зелёной и красной, и развернуть всё на 90 градусов вправо.

Если стараешься произвести правильное впечатление, то правильным будет – не стараться произвести впечатление.

Казалось бы: немного кофе, много бренди, много табака, много красок, добавить талант и психическое расстройство, – и вот ты уже почти Сальвадор Дали. Но всё слегка не так. Скорее всего гением нужно родиться.

Кризисы сродни домашним свиньям. Их откармливают, чтобы они набирали вес, приближая свой конец. Тучные годы, когда про кризис вспоминают всё реже, а затем и вовсе начинают забывать, неминуемо ведут к тому, что набравших вес свиней оптом отправят на убой. Самая умная свинья – шустрая и стройнее других, и рада ещё пожить, пока не случились её нажористые годы.

Так называемые экономические «кризисы» неизбежны до тех пор, пока будет превалировать надуманная теория об обязанности экономики [перед кем?] постоянно линейно расти. У экономики нет такой обязанности, экономика имеет такой же сугубо описательный характер, как историческая «наука».

Экономические «кризисы» – просто возможность сдуть те или иные биржевые пузыри, дав некоторым возможность заработать на этом и создав для многих новые возможности для заработка. Это как поесть, переварить пищу и затем сходить в туалет, освободив кишечник.

Если ты объявил, что экология под твоей защитой, то обязан погибнуть под гусеницами бульдозера, попирающими то, что ты защищаешь. Иначе ты не защитник, а обычный коллаборационист. Защищай по-настоящему или заткнись.

Исповедь мясника, с руками по локоть в крови, может быть куда менее страшной, чем обладателя наманикюренных холёных пальцев, ни разу не держащих рукоятку топора, рассекающего плоть.

Чипы необязательно вживлять людям. Достаточно снабдить чип дисплеем, набором коммуникационного и др.софта, и игрушек для пользователя, и граждане станут за собственные деньги [даже в кредит] сами покупать эти чипы, и вы их не сможете уговорить расстаться с ними. Тут важно не забывать периодически вбрасывать страшилки про принудительное «чипирование», о чём граждане будут узнавать из своих чипов и негодовать в запрещённом в РФ вражеском твиттере, скрины сообщений из которого федеральные каналы не забывают ежедневно демонстрировать своим лопоухим гражданам и подробно обсуждать в прайм-тайм.

Если не смотреть федеральные телевизионные каналы, то можно и не узнать, как в стране жить хорошо.

Можно присвоить культуру чужого народа и выдавать её за свою. Можно до одури крутить одну и ту же пластинку, пока такого диджея не выкинут вместе с граммофоном. Можно ностальгировать по прошлой великой истории вместо того, чтобы творить новую в настоящем.

В неустраивающей тебя температуре на улице виноваты исключительно столбики термометров. Об этом из каждого телевизора надрываются пропагандисты. Невозможно не поверить.

«Провести время», есть такая фигура речи. Людям обычно хочется [хорошо] провести время. Между тем время невозможно провести, как ни старайся. Оно одинаково спокойнодушно проводит [в последний путь] и академика, и президента, и бомжа, и всех остальных.

Предательское Солнце блестит огромным окуляром старой снайперской винтовки, начиная целиться в тебя ещё рано утром с востока и лишь вечером пропадая далеко за горизонтом на вечно загнивающем западе. Какое-то непатриотичное светило.

Виртуальная реальность – это не совсем то, что принято понимать под этим термином. Та иллюзорная клиповая реальность, в которой каждодневно оказываются сегодня многие, и есть ключевой аспект виртуальности, выпадающий из внимания старших поколений.

Генералы в своей «аналитике» погружаются не глубже уровня выбора цвета и фактуры итальянской плитки для своего загородного дома или комфортабельной квартиры. Глупо объединять в одно – военное и политическое руководство. Термин «военно-политическое руководство» по своей сути уже ошибочен. Это как объединить банк и заёмщика, или акушерку с палачом. Военным должно быть плевать на внешнюю политику. Ничего «личного», только голый цинизм и жёсткое ремесло.

Если овёс виртуально обозначить как «патриотизм», кнут извозчика – пропагандой, удила во рту – налогами, то лишь останется ощутить себя запряжённой в повозку лошадью. И понимание, как всё устроено в реальности, не замедлит себя ждать.

Только Бог мог позволить себе быть настолько неполиткорректным, чтобы в райском саду поселить белого мужчину с белой женщиной.

Сплетни в русском понимании определяются как «слух о ком-нибудь или чём-нибудь, основанный на неточных или заведомо недостоверных сведениях». В зарубежных же культурах сплетней является сообщение достоверной информации приватного характера, которая не должна бы разглашаться.

Предметом сплетни всегда являются люди, но слухи необязательно касаются людей и слухи не представляют собой достоверный факт. Слухи это коллективный гипноз и отличное информационное оружие. Менталитет играет с русскими злую шутку и даёт условному Западу преимущество.

Ф.Ницше заметил: «Сплетня – пастух, пасущий своё стадо». Интернет, если уметь им пользоваться, позволяет пасти ещё и чужое стадо. Сплетни, слухи, введение в заблуждение, враньё, наглая ложь и расчётливый обман – боезаряды, а Интернет – универсальное средство их доставки.

Есть избитая тема про «нечего надеть», но остаётся без внимания куда более важное – «нечего читать». Выбор огромный, если бы не проклятые нюансы… Так называемая классика [русская и зарубежная] прочитана ещё в детстве и юности, а современные суррогаты литературой называться могут, но ею не являются.

Он перестал писать. В последний раз прокрутил заводную головку часов, надел их на правое запястье, защёлкнул браслет, поднёс руку к голове и пустил себе последнюю секунду в висок. Она разорвалась в мозгу и унесла с собой жизни несчётного числа ни в чём неповинных нейронов.

Сел за стол. Рукопись «Читатель и дарвинизм» лежала открытой.
Буквы в ужасе поползли со страницы. Слились в чёрную лужу на полу.
— Не о белых чернилах, — чай в чашке задрожал, разгоняя зловещие круги от центра к краям. — Пиши обо мне.

Он взял ручку. Вывел: «Книга – змея, страницей за страницей она сбрасывает кожу...». Бумага вспыхнула синим. На листе осталось: «... В этот момент раздался треск разрывающейся ткани реальности.»
Голуби за окном застыли в полёте. Наступил стоп-кадр.

Она проявлялась в комнате где хотела:
— Тронула фото жены – лицо на снимке поплыло, как акварель.
— Коснулась холодильника – на двери проступил иней. Внутри что-то лопнуло.
— Дыхнула на зеркало – отразилась пустая комната. Без него.

Он спросил:
— Что ты?
Радиоприёмник выдохнул:
«Твой последний сюжет. И главный вирус.»

Ночью Она светилась. Синим перламутром.
Он проснулся от тишины. Бездыханной тишины.
— Где будильник? Где трамваи за окном?
Она шевельнулась:
— Я об этом позаботилась. Теперь пиши. Шума нет.

Утром обнаружил:
Тень тоже исчезла Ни от него. Ни от вазы. Ни от ножа.
— Где тени? — прошептал.
Она протянула «руку» – на стене возник абрис ключа.
— Выбирай: твоя тень... или твой сюжет?

Он написал: «Она убила тени...»
Чернила испарились. На столе остались пять монет. Жёлтых. Блестяжих. Человеческих.
Приёмник хрипел: «Плата за буквы.»

На второй день Она начала распадаться:
— Маленькие Мысли-капли скакали по потолку. Оставляли клейма-ожоги в виде букв: ЛОЖЬ... СТРАХ... ПУСТОТА...
Хлеб в хлебнице обуглился и тихо дымился, распространяя лавандовый морок.

Он вышел на балкон. Крикнул в пустой двор:
— Помогите! — Эхо в отчаянии билось головой о стены: «...пиши...пиши...пиши...».
Голос был Её.

Вернулся. На столе лежал новый чистый лист. Белый. Гладкий. Беззубый.
Желая, чтобы это всё закончилось, он написал: «КОНЕЦ». Бумага впитала слово. Взамен вытолкнула ключ. Старый. Подёрнутый патиной.

— Открой шкатулку, — сказало радио. — Внутри: бархатная стопка аккуратно сложенных пропавших вчера теней.
— Выпустишь нас — Она исчезнет, — прошептала его тень.

Он взял ключ. Повернул в замке шкатулки. Тени хлынули на пол. Запрыгали по стенам. Слились с темнотой. Он обернулся. Кресло было пусто. Только запах озона.

На столе – его рукопись «Читатель и дарвинизм». Буквы вернулись на страницы. Образовался Текст. Последняя фраза: «... сохранить этот момент для вечности – сделать селфи.» Странная концовка. Всё не как у людей.

Он подошёл к окну. Голуби полетели. Трамвай зазвенел. Шум от машин полился в окно.
В углу стола на листе рядом с ручкой – большая синяя капля. Мерцает. Подрагивает.
Он накрыл её перевёрнутым стаканом.
 
— Завтра решу, — сказал сам себе. Но тишина была уже обычной тишиной.

Решительно сел за стол. Открыл свою записную книжку сразу на нужном месте. Случайность? Да-да, конечно.

Вот эта его заметка: «Явление резонанса недостаточно изучено. Хотя именно на этом явлении основана притягательность мыслей и идей, которые человек воспринимает как близкие себе и считает «правдой».»

Синеватое мерцание под стеклом уже напоминало обыкновенный ночник, от дневного света скорее декоративный. Но это уже не имело значения. Мысль вырвалась наружу и ложилась на бумагу, сама под его рукой выстраиваясь в текст. Он еле за ней успевал.

Явление резонанса недостаточно изучено в психическом смысле. Хотя именно на этом явлении основана притягательность мыслей и идей, которые человек воспринимает как близкие себе и считает «правдой». Оно подобно океану, чьи глубинные течения незримо влекут за собой корабли сознания, – когда волна внешней мысли встречает в душе созвучный ритм, рождается танец, где границы между «я» и «иным» растворяются, как туман на рассвете. Правда здесь – не средневековый коптящий факел, освещающий «путь», а цифровое эхо, возвращающееся из пещер подсознания, где сталактиты личного опыта и сталагмиты коллективных мифов срастаются в хрустальные колонны убеждений.

Резонанс – это магнитное поле, сплетённое из невидимых нитей памяти и боли, где каждая персональная «истина» – лишь железная стружка, прилипшая к тем участкам души, что заряжены страхом или надеждой. Люди не излучают мысли, но лишь улавливают «свои» мысли, как радиоприёмники, пойманные в сеть частот, не замечая, что сами стали обыкновенными принимающими антеннами, чья форма десятилетиями ковалась молотом травм и наковальней мечтаний. В этом плане создатель текста – радист, выстукивающий на клавиатуре буквы и отправляющий сообщение не в эфир, а непосредственно в мозг читателю через отражённый любимыми им буквами свет, улавливаемый глазами читателя. Только вместо азбуки Морзе – слова.

Возможно, «правда» – не цель, а резонансная частота, на которой дрожит паутина мироздания: одних она опутывает шёлком уверенности, других – обжигает, как огненная нить, оставляя на коже ума холодные шрамы сомнений. И пока наука ищет формулы, чтобы измерить эту вибрацию, сердце продолжает биться в такт тем идеям, что повторяют его собственный, древний как приливы, ритм.