Косметическая теология как вид эстетизации гендера

Оригинал: «Medieval Misogyny and the Invention of Western Romantic Love» by R. Howard Bloch

! Цитаты почти)всех ученых мужей взяты из уже опубликованных сборников!



Марсия Колиш написала по «косметической теологии» замечательную статью, где предположила, что первичное принятие отцами церкви стоического (а перед ними – кинического) подхода к примирению этики, природы и разума повлекло за собой переход от маскулинного подхода в само-презентации (одежда и прическа) к одержимости фемининной эстетикой. Эта перемена привела уже к появлению абсолютно «нового жанра христианской дидактической литературы для женщин». Поэтому у стоиков – которые критиковали и мужчин, и женщин за чрезмерную заботу о внешности – можно встретить утверждение, что настоящему мудрецу подобает оставаться небритым. Он не должен выдергивать волосы на бровях или лобке, или еще каким-либо образом менять природу своего тела для привлечения другого человека. С другой стороны, чем глубже его безразличие к внешнему виду, тем более оторванным он становится от мира – и следовательно мудрее (либо так кажется). Беспокойство также вызывает и приукрашивание мужчин – об этом упоминается в «Наставлениях апостолов» /Didascalia Apostolorum/; там же можно встретить предупреждение достойным мужам воздержаться от макияжа и всяческих ухищрений; по силе и форме своей оно не уступает христианскому, но направленному на женщин. В то же время у гностиков, платоников и манихеев присутствует некоторое пренебрежение физическим аспектом, что указывает и на недоверие к косметической его части - псевдоэпиграфические мифы то и дело указывают на связь женщины и приукрашивания. Но все же ничего не сравнится с тертуллиановой компанией против относительного нравственного равенства полов, которого придерживались стоики, или против утверждения о том, что мужчины и женщины в равной степени являются активными агентами соблазнения. Ничто не сравнится с яростью этого пионера латинской христианской литературы, в пламени которой он перекладывает этическое бремя сексуальности на женщину, делая ее пассивным агентом соблазнения мужчин – причем по природе, а не в соответствии с сознательным моральным выбором. Колиш подкрепляет мысль тем, что Тертуллиан при использовании библейских, апокрифических и античных источников «перевернул позицию стоиков с ног на голову». Он продемонстрировал связь между репродуктивной природой женщины (сотворение мира по версии Яхвиста) и ее образным воплощением таким образом, что в области гендерных вопросов подход этот сохраняется и по сей день.


Авторы, творившие на заре христианства – Павел, Климент Александрийский, Тертуллиан, Иоанн Златоуст, Киприан Карфагенский, Новациан, Амвросий Медиоланский, Филон Александрийский, Святой Иероним – были в какой-то степени одержимы связью женщин с украшательством. Они были очарованы вуалями, ювелирными украшениями, макияжем, прическами и окрашиванием волос – в общем всем, связанным с косметикой в широком ее смысле. Их восхищение является неотрывной частью обесценивания патрицистами материального мира, который и сам уже кажется маской, простой визуальной копией. Для апологета второго столетия – а до него никто и не задумывался о подобном – женщина была существом выше этого мира, и жажда к приукрашиванию лежала уже в самой ее природе:
 
  --- Как же, несчастная жена! Ты была так сказать дверью для диавола, ты получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества, наконец исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда (Быт;3.21).
Если бы с самого начала мира были в употреблении тончайшая Милезийская шерсть и собираемая Скифами с дерев хлопчатая бумага, если бы роскошь установила с тех пор ценность багрянице Тирской, вышиванию Фригийскому и тканью Вавилонскому, если бы люди начали с того времени придавать блеск одеждам посредством белизны жемчуга и ослепительного сияния драгоценных камней, если бы скупость человеческая тогда же извлекла золото из сердца земли, если бы любопытство жен изобрело употребление зеркала для легчайшего обмана глаз заимствованными приятностями, если бы вся сия смесь гордости и суетности совместна была в мире с самого начала его: то думаете ли вы, любезные сестры, что праматерь ваша Ева, отягощенная бременем своего греха, изгнанная из рая сладости, из жилища счастья, полумертвая как от раскаяния, так и от предчувствия заслуженной ею смерти, думаете ли вы, говорю, что она в сем состоянии стала бы заботиться о столь многих суетных и пышных украшениях для прикрытия бедного своего тела и для избежания от стыда, грехом причиненного? И так если вы хотите оживить в себе праматерь свою Еву, изморенную и кающуюся: то вам не надобно искать и звать того, чего она не имела и не звала во время своей жизни, Все сии суетные украшения приводят только в замешательство жену, изъятую от благодати и почти уже осужденную: она кажется ни к чему иному не служат, как к погребальной ее церемонии. ---

Если же мужчина желает украшений или чего-либо подобного, и это ощущение можно сравнить с возжеланием женщины, то лишь потому, что она сама воспринимается как украшение; ее вторичная природа ассоциируется с искусственностью и приукрашиванием. Эта парадигма прослеживается в известном предписании мужчинам ходить с непокрытой головой, в то время как женщина должна носить платок/чадру/повязку – причем она делает это самостоятельно и по собственной воле. В 1 Коринф 11:14-15 Павел пишет, что «если муж растит волосы, то это бесчестье для него, но если жена растит волосы, для неё это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала».
Можно конечно отыскать исторические причины павловских попыток предписать христианству благочестие и тем самым выгодно отделить его от языческой распущенности; раннему христианскому сообществу в принципе было присуще демонстрировать внешний признак скромности, делая его своим отличительным знаком. Даже возникали предположения, будто предписанный христианкам «подобающий» дресс-код на самом деле был знаком освобождения. Но ни одно из этих утверждений не может переубедить Тертуллиана в том, что женщина сама есть украшение и для иных приукрашиваний создана:
 
  ---Под словом «одеяние женщин» я разумею, во-первых, собственно одежду их, золото, серебро, драгоценные камни и прочие принадлежащие к тому украшения, во вторых крайнюю их заботливость убирать разнообразно волосы, поддерживать свое дородство, сохранять свежесть и цвет лица, и применять к светскому образу жизни прочие части тела, подверженные взорам людей. Я полагаю, что первая из сих прихотей происходит от тщеславия, а вторая есть настоящее распутство. ---

В этом моменте возникает соблазн приравнять мужскую враждебность в общему страху перед плотью – который, впрочем, тут тоже есть, и Тертуллиан говорит, что «мы тот возлюбленный народ, который создал Бог при конце веков. Он предназначил нас … дабы, будучи наставлены в сем божественном учении, отметали все излишества века сего. Мы духовно обрезаны от всех вещей по духу и по телу». Но автор уничижает не саму плоть; с другой стороны, не существует большого различия между материализмом тела и одеждой, которая его прикрывает. Более того, изысканное прикрытие плоти «одеждой и прочими украшениями» для него то же, что и соблазнение:

   ---Они [украшения] служат единственно для удовлетворения честолюбия женщин и для умножения их гордости; и для сего-то изящного употребления, их с таким трудом полируют, чтобы придать им более блеска, так искусно обделывают, чтобы поражать взоры отличным соединением и разнообразием цветов, так осторожно прокалывают, чтобы привешивать к ушам, так мастерски оправляют золотом, чтобы смесью сего металла придать им новую красу.---

«Придавать новую красу» своему телу есть признание вины в преднамеренном соблазнении, ибо украшение тела «чтобы поражать взоры» является признаком первоначального акта гордости, который по совпадению оказывается источником потенциального желания. Поэтому Тертуллиан так резво (и вполне естественно) переходит от одеяний к другим ассоциациям: трансвеститов с чудовищностью, тоги – с похотью, прелюбодеяниям, каннибализмом, несдержанностью и жадностью. Получается, будто каждый эпизод сокрытия первородной наготы тела (а не плотской слабости) был слабым воспроизведением Грехопадения, за которым чередом идут остальные извращения. Климент Александрийский пишет, что «как змей Еву обольстил, так золотые украшения обольщают ту и другую из женщин; и здесь образ змея играет роль приманки; в восхищении совещаясь относительно нарядов, покупают они украшения с фигурами мурен и змей».

Выходит, что все вторичное и искусственное (и связанное с женщиной) воспринимается непременно как часть постороннего, конкурирующего с истинным Творения. Оно же в свою очередь отцами Церкви воспринималось как отвлекающее мужское внимание от изначального «претворительного мастерства» Бога; Тертуллиан пишет, что «что приемлем мы от рождения, то творение есть рук Божиих; а что к тому прибавляем, то не от кого иного происходит, как от сатаны… Какая же смелость, какая дерзость употреблять в помощь сатану, чтобы претворять дело рук Божиих!» Ему вторит Киприан Карфагенский: «Те, кои стараются преобразовывать и переделывать то, что образовал Сам Бог, поднимают руки на Бога, не сознавая, что все, как оно рождается, есть дело Божие; а если в нем что-либо изменяют, то это уже дело диавола». Поучается, что украшение себя не только представляет – как в случае с золотом – искусственное придание ценности потенциальному вожделению, но и добавление «веса» самому Творению. Новациан пишет: «Когда жена вплетает золотые нити в одеяния свои, кажется, будто она почитает порчу его. Почто твердым металлам пребывать среди нежных нитей шелка? Они лишь стяжают опущенные плечи и обнажают развратность духа, что пребывает в горестной гордыне. Почто шее женщины должно быть утяжеленной камнями, стоимость которых – исключая труды ювелира – превышает великое состояние? Сии женщины не украшают себя – они лишь раскрывают перед другими свои собственные пороки».

И если одежда одновременно знак, следствие и причина Грехопадения, то лишь потому, что наравне с женщиной в сотворении Яхвиста она считается искусственным, второстепенным дополнением. Любое одеяние по сути своей неестественно и противоречит природе, потому что стремится дополнить или изменить то, что было создано Богом:
   ---Какое другое заключение можно извлечь из сего сверхъестественного смешения цветов и разнообразия тканей, как не то, что Бог не в состоянии был сотворить таких овец, на которых шерсть была бы багряного или другого блестящего цвета, в какой она теперь окрашивается? А, как известно, что Он мог бы и сие сотворить: то надлежит согласиться, что Ему было то не угодно, потому что Он того не сделал; стало быть, изменять волю Его, есть не иное что, как дерзость. Таким образом, вещи сии, происходящие не от Бога, не составляют добра, но суть изобретение противника Его, то есть, диавола, извращающего все естественное. Что не от Бога, то происходит от соперника славы Его.
Для Климента Александрийского женщины, которые наносят макияж, оскорбляют Творца – ведь «по их мнению, он создал их недостаточно красивыми». И их измененные тела более не красивы, и кроме этого несут на себе признаки болезни внутренней – отметины адюльтера сравниваются с наколками, выделяющими беглого каторжника из толпы.---

Повторное Сотворение (по сути своей искусственное) представляет собой приятное излишество, без которого вполне можно было бы обойтись; Тертуллиан пишет, что «долг ваш есть не только отвергать всякого рода украшения, воспламеняющие наши страсти, но даже убавлять или изглаживать блеск природной красоты вашей посредством некоторого рода небрежения, которого источником был бы Бог. Сим способом вы пресечете опасные следствия, обыкновенно производимые глазами». Автор, конечно, не пытается дать определение «природной красоте», как и оспорить превосходство собственной позиции над почитателями искусственных прикрас.

С другой стороны, одна из характерных – и достаточно ироничных – черт мизогинного дискурса заключается в том, что он сам становится риторическим и в какой-то степени просто декоративным, и это свойство напрямую зависит от градуса осуждения женщины и приравнивания ее к украшательству. Далее Тертуллиан осуждает не только то, что мы относим к сфере эстетического – «сверхъестественное смешение цветов», - но любое вызванное человеком изменение природы в принципе. Но это утверждение уже выходит за рамки представления о женщинах как о лживых существах; получается, что строители, ремесленники и художники тоже «грешат» имитацией естественного. Новациан в III-м веке писал: «Какое из искусственных жилищ, возведенных человеческой рукой, можно поставить в сравнение с тем, что сотворил Бог? Жилища эти возводятся с великим количеством камня, но гребни гор все равно выше. Устланные золотом потолки блестят, но рядом с великолепием звезд свет их меркнет. Пред человеком, знающим что он сын Божий, меркнет все созданное иной рукой. А тот, кто горит восхищением к чему-либо кроме сотворенного Богом, потерял уже всякий стыд и свое достоинство».

Ранне-патристический подход к позиции гендера можно назвать манихейским не только из-за приверженности бинарным оппозициям «добро-зло» и «дух-материя», но из-за склонности оперировать жесткими исключениями везде, где святые отцы хоть как-то задевают тему. Даже в рамках природы можно встретить постоянное сравнение железа и золота – вполне «естественных» металлов, причем первое безоговорочно признается полезным продуктом, а последнее – настоящим извращением, потому что ценность его была создана искусственно: «Видно правда, что вещи сии ценятся не потому, что сами по себе хороши, а потому, что редки. Но кто открыл их? Не иной кто, как мятежные ангелы или клевреты их: они первоначально указали людям сии земные произведения. Потом труд и промышленность, совокупно с их редкостью, сделали их еще драгоценнее от безумного рвения к удовлетворению роскоши женщин». Сходство между золотом как продуктом «избыточного» труда, искусством и женщинами образует экономическую связь, принимаемую как данность: натуры их, по сути своей противоестественные и излишние, притягивают друг друга, потому что являются частью избытка, который приносит лишь вред. Тертуллиан пишет: «Отвергнем все сии земные украшения, если хотим блистать на небесах. Остерегайтесь любить пагубное золото, которым запечатлено главное преступление Израильтян (Исх;32.2–6)… Впрочем, время христиан всегда, и особенно ныне, есть век железный, а не золотой. Нам готовятся мантии мученичества».

Контексты и мотивы установления связи между женщинами, украшением и искусством могут различаться от случая к случаю. У Тертуллиана это проблема сексуальной этики; для Амвросия Медиоланского эта связь есть кричащий пример обмана и всех исходящих от него проблем; у Иеронима же она есть оружие против еретиков. Тем не менее феминизация эстетики – топос (общее место), который можно встретить почти везде, и повторяется он настолько часто, что двоякий вкус сексизма и банальности уже почти не чувствуется. Амвросий пишет: «Какое безумие—изменять природный образ, стремиться к украшениям!» При этом речь идет даже не об оригинальной картине, а о дешевой подделке, палимпсесте, который был так хорошо знаком средневековым авторам.

«Жены, — глаголет славный учитель блаженнаго Августина, — изглаждают образ свой, налагая на лице своём краску, за свидетельство имеющую плоть и вещество, или же румянец ложный, искусством человеческим соделанный. Сие не есть творение доброты и красоты, но безобразие; не простоты — но лукавства. Оно есть создание временное, подвластное поту и дождю, и оттого — суетное. Сия прелесть есть ловкая сеть и скверный соблазн, неугодные даже тому, кого желаешь обольстить, ибо ведает он, что все это чуждое, и от тебя не пришедшее. Ещё более неугодно оно Творцу твоему, зримому, как попирается Его перстом созданное. Скажи мне: позвала бы ты живописца худого, дабы поновил он образ, начертанный рукой художника мудрого, и не оскорбился ли бы последний, узрев труд свой извращенным и поруганным? Не оскорбляй же искусства Божия украшением лживым и суетным. Ибо тяжкий грех творит всяк, кто поругает образ Божий». Иоанн Златоуст убежден, что наносящие макияж женщины «оскорбляют Создателя, который, по их мнению, не преуспел в наделении их достаточною красотой».

Отношение отцов Церкви к эстетизации женского — то есть к украшению обнаженного по природе тела, что считалось синонимом грехопадения — породило целую палитру презрительных выражений, связанных с «блудной одеждой и украшениями». В частности, Отцы церкви через ассоциацию очень быстро переходили от грехов воображения — таких как тщеславие и гордыня — к грехам символическим (искусственность, идолопоклонство), а затем и к эротическим (соблазн, чувственность, похоть, блуд, прелюбодеяние). Представление в мыслях (или физическое выражение) как таковое уже считалось нарушением заповеди апостола Павла, где «буква убивает, а дух животворит». Павел предупреждает: «Разве не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолопоклонники, ни прелюбодеи…» (1 Кор. 6:9, см. также 10:7–8). Эти слова становятся лейтмотивом богословской мысли. Иоанн Златоуст подтверждает: «Поэтому и Павел сказал: «Вдовица...питающаяся...пространно, жива умерла» (1Тим.5:5–6). Опять, ходить на зрелища, и смотреть на конские ристалища, и играть в кости – для многих не кажется преступлением, но все это вводит в жизнь тысячу зол. Пребывание на зрелищах порождает прелюбодеяние, невоздержность и всякое бесстыдство; от смотрения на конские ристалища заводят споры, брани, удары, обиды, вражды постоянные; любовь к игре часто бывает причиной злословия, убытка, гнева, брани и тысячи других, еще более тяжких, зол. Будем же избегать не только грехов, но и того, что, хоть кажется безразличным, однако мало-помалу увлекает нас к этим грехам». Климент Римский, предположительно ученик апостола Петра, пытается перечислить «тысячу других вещей»:
   ---Но пусть будут совершенно святы телом и духом, и всегда с радостию уподобляются Господу и Христу Его и подражают таким (т. е. уподобившимся Господу). Ибо в таких нет помышления плотскаго: кто суть истинно верные и в ком живет Дух Христов, в тех не может быть плотскаго помышления, которое есть любодейство, бесстыдство, нечистота, идолослужение, волшебство, вражда, зависть, домогательство, гнев, ссора, разделение, ревность, пьянство, пирование, шутовство, глупыя речи, ругательство, смятение, поношение, шептание, огорчение, запальчивость, крик, хула, наглость, злоба, лукавая выдумка, ложь, многословие, пустословие, негодование, скрежет зубов, осуждение, сокрушение, злословие, подкоп, уклонение, нерадение, роптание, высокомерие, гордость, надутость, род, внешность, место, богатство, мышца тела, хитрость, глупость, любовь к победе, ненависть, неприязнь, ревнование, завистливость, воздаяние злом, расточительность, жадность, клевета, «лихоимание, еже есть идолослужение», сребролюбие, которое есть «корень всем злым», любовь к украшениям, тщеславие, любовь к первенству, дерзость, гордыня, которая называется смертию, против которой Бог ведет брань; Иак.;4,;6. Все такие и им подобные суть люди плоти.---

Эта взаимосвязь идей предполагает, что представление о женщине как об украшении является неотъемлемой частью более широкой парадигмы или что приписываемая ей вторичность приравнивается к символизму. Глубокое недоверие к телу и материальности, порожденное их доступностью для органов чувств, на самом деле составляет общую черту того, что мы знаем о Средневековье. Эпоха -  то, что можно считать культурной константой наряду и даже в тесной связи с эстетизацией пола. «Ведь существует то,» - пишет Августин – «что, хотя и является изменчивым, однако же не является видимым, например наши мысли, память, воля, и все бестелесное творение; но нет ничего видимого, что бы не было также изменчивым». Изменчивая, случайная природа всякой материи распространяется в том числе и на знаки, которые являются лишь скромным воплощением материального мира, который сам по себе есть отображение Бога. Августин также утверждает, что «Бог творит видимые и невидимые [предметы], какие желает, чтобы обозначить и явить Самого Себя в них так, как Он считает это нужным, притом не являя самой сущности Его, посредством которой Он есть и которая совершенно неизменна».  Если, как утверждает Тертуллиан, «все, что не создано Богом, есть извращение», и если, как утверждает Августин, Бог не есть сотворенные им предметы, то извращением являются не только его «знаки», но и слова и их подобия, представляющие собой особенно мерзкое излишество. Они служат постоянным напоминанием о вторичности и дополнительности всех «искусств».  Тертуллиан утверждает, что «одеяние пришло вместо с именем его», подразумевая, что язык – это оболочка, которая по сути своей с начала времен насквозь пронизана декоративностью и поэтому является «извращением», ибо там, где числа означают постоянство, разум и порядок, язык подразумевает только искажение. Слова связаны с мысленными образами так же, как материальное или чувственное связано с духовным: они являются вторичными, производными, дополняющими, где-то конкурирующими и по сути искажающими подобиями, которые зависят от грешащей ошибками функции звука. Августин также сообщает, что «при помощи же слов мы учимся только словам, даже только звуку, треску слов». Исидор Севильский (7 век) в своих «Этимологиях» пишет, что «голос (vox) есть воздух, толкаемый (колеблемый, verberatus) дыханием, от чего и наречены глаголы (verba)».

Если быть точнее, то недоверие к женщине из-за ее связи с чувствами, презрение к которым произрастает из-за их связи с косметикой (и украшательством вообще) также выражается и в пренебрежении поэзией, которая, как и все «искусственные» наслаждения, угрожает разуму и мужчине в частности. Иероним Стридонский пишет, что «доставляют ли кому удовольствие игры в цирке, или борьба атлетов, или подвижность комедиантов, красота женщин, блеск драгоценных камней, одежд, металлов и прочих вещей того же рода, – свобода души похищена чрез окна глаз, и исполняется известное пророческое изречение: вошла смерть чрез окна ваши (Иер.;21). Затем, слух прельщается различными звуками органа и переливами голосов; и все, что ни входит посредством ушей из стихов поэтов и комедиантов, тонких шуток и песен мимов, расслабляет мужество душевное». Так мы увидели, что в первые века христианства в представлении Отцов церкви плоть считалась исключительно женским компонентом, а сами женский пол был эстетизирован новыми средствами и в новых масштабах, недоступных предшествующим векам.  В то же время сфера эстетики подверглась влиянию богословия, в результате чего все из области женского или эстетического вообще подверглось обесцениванию в рамках онтологической перспективы. А согласно ей все, что считается существующим отдельно от плоти и, следовательно, относится к мужскому полу, по сути своей имеет исключительное право на полноценное существование.