Бусинки

- Ох, Алёна! Зачем тебе это все?! Там же мал мала меньше! Трое! Ты подумала, как с ними справляться будешь?! – Галина Матвеевна ворчала, помогая внучке собирать вещи.
- Подумала, бабушка. Не волнуйся! Мне не привыкать! – Алёна на минутку прижалась лбом к плечу бабушки. – Забыла? Я воробей стреляный…
Тяжелый вздох стал ей ответом, и Галина Матвеевна опустила голову, перебирая вещи внучки.
Приданое…
Курам на смех такое приданое! Пара кофточек, юбочка, два-три платья да пальтишко… Вот и все богатство. Больше-то где взять? Кроме Алёнки в семье еще двое. И всех обуть-одеть надо, в школу собрать, на путь правильный наладить. Все Алёнкины заработки туда уходили. Это теперь она свободна, как птичка. Младшие пристроены. Учатся и подрабатывают. Сестре помочь всегда рады. Да только не берет у них ничего Алёнушка. Не из гордости, а потому, как знает – лишнего пока нет. А ей всегда и всего хватало. Такая уж натура. Что есть – тому и радуется.
Галина Матвеевна невольно улыбнулась, вспомнив, как покупали они с первой Алёнкиной зарплаты пальто внучке. Как ткань щупали, решая, сгодится ли такая или лучше другую поискать, как воротник мяли, дуя на пышный мех. Не шуточка ведь такая-то покупка! Не на один год! А уж как радовалась Алёнка, когда впервые пальтишко примерила! Будто шубу соболиную надела! Поплыла по магазину лебедушкой, вызывая у продавщиц охи да вздохи. Кто по-хорошему смотрел, радуясь за девчонку, а кто и с завистью. Фигурка-то у Алёнки ладная, брови вразлет и глаза синее небушка. Вся в мать! Та первой красавицей в поселке слыла, пока замуж не вышла...
Замуж свою единственную дочь Галина Матвеевна выдавала с легким сердцем. И любовь есть, и жених завидный. Половина девчат в поселке по Борису убивалась! Красивый, умный, работящий. Живет сам по себе, отдельно от родителей. Не придется со свекровью на одной кухне толкаться. Кому ж такое не понравится?!
Но Галя видела, дочка ее, Танюшка, вовсе не о том думает. Глаз не сводит с милого своего. На край света позвал бы ее – побежала, не раздумывая, в ту же минуточку! А Борис будто и не особо рад этому. Галина не сразу разглядела, что жених к Татьяне с холодком, а когда поняла – поздно уж было. Свадьбу сыграли и перешла ее дочь в дом к мужу. А еще через некоторое время зять Галине появляться на пороге этого дома запретил.
- Нечего вам тут делать, мама. У нас своя семья.
Как такое принять?! Обида была такой жгучей, что спать не давала Галине. Все думалось ей, а не дочка ли мамино крыло оттолкнула? Не Танюшка ли попросила мужа матери на дверь указать?
И как только подумать могла на свою кровиночку такое?! Галине теперь корить себя до конца дней! Знала бы, что творилось там, за закрытыми дверями, с ее ребенком – разве оставила бы все как есть?! Жизни бы не дала извергу, который над женой измывался хуже зверя!
Бил Борис Татьяну страшно. Так, чтобы голову поднять не могла. Дома посадил, работать запрещая. Веди хозяйство да детей нянчи! Вот и вся твоя забота! Ни своих родителей, ни мать Тани даже на порог не пускал. Нечего, мол, со своими порядками в дом соваться!
В поселке судачили, конечно, но ему было все равно. Главное, чтобы дома никто голоса не смел поднять без его разрешения.
И только Алёнка, пусть и маленькая, а не давала отцу воли.
- Не кричи! – упирала кулачки в бока трехлетняя Алёна. – Мама боится!
- Пусть боится! – усмехался Борис, глядя на дочь. – Боится – значит, уважает!
- Нет!
Алёнка знать не знала, что такое уважение. А вот, что такое страх – очень даже понимала. И маму свою жалела.
- Уйдем! – тянула она Татьяну за руку к двери. – Плохо тут!
- Куда уйдем, доченька? Где нам спрятаться? – вздыхала Татьяна.
И снова терпела. Не зная о том, что мать ночами ходит вокруг ее дома, гадая, как вызволить дочь. Понимала Галина, что если сама Татьяна не захочет, то никто ее с места не сдвинет… А как убедить дочь, что такая жизнь и не жизнь вовсе – не знала…
Двойня, которую Татьяна родила после Алёнки, накрепко привязала ее к мужу. Трое детей – шутка ли?! Куда податься? К матери? Найдет Борис Татьяну там и силком домой притащит! А откажется она идти – детей заберет. И вот тогда она их точно не увидит! Он ведь так и сказал:
- Надумаешь удрать от меня – детей заберу и скажу им, что нет больше у них матери! Увезу и спрячу так, что никогда не найдешь их! Поняла?
Да что уж тут непонятного?! Сделает ведь… Никогда слов на ветер не бросал… Не раз порывалась Татьяна спросить, почему муж так к ней относится, но боялась. Пока свекровь как-то случайно на улице не повстречала, и та глаза ей не открыла.
- В отца он… Такой же жестокий да властный… Бежать бы тебе от него, Таня…
- Куда?! Да и как?! У меня денег ни копейки, а детей – трое! Куда я пойду?!
- Вот и я так рассудила. Хоть у меня только Боря и был, а осталась я с мужем и всю жизнь терпела. А теперь понимаю, что все зря… Только хуже сделала… Если бы ушла, пока Боря маленьким был, может, и не стал бы он таким? Отец его учил, что женщина не человек вовсе. Так, с боку припека… Молчать должна да слушаться во всем…
- Почему вы мне ничего не сказали, когда мы встречали с Борисом? Почему не отсоветовали за него замуж выходить?
- И опозориться на весь поселок? Муж бы меня тогда совсем со свету сжил! Думай, Таня! А если решишься – я тебе помогу, чем смогу!
Ничего не ответила Татьяна. Нечего ей было сказать. Сломанной веточкой она уже тогда была. Ни сил, ни желания что-то менять у нее уже не осталось…
Третьи роды Татьяна не перенесла…
Борис горевать ни по жене, ни по ребенку даже не собирался. И разрешение тёще на визиты в свой дом выдал весьма неохотно.
- Два раза в неделю приходить будете к детям. И чтобы без глупостей! Помыть, покормить, уроки проверить. Не больше! Увижу, что сюсюкаете с ними – выгоню!
Что могла ответить на это Галина? На все согласилась, лишь бы к детям попасть! Дочь уже не вернуть, а внуки – вон они! Все, как один, в мать! И красотой, и статью, и умом. Ничегошеньки от отца не взяли! Добрые да ласковые. И все это заслуга Алёнки. Она им мать заменила, и отцу в обиду не давала до тех самых пор, пока лихоманка этого ирода не прибрала, и Галине не отдали детей.
Родители Бориса спорить не стали.
- Сын он мне, Галя, но как подумаю, что творил – света белого нет передо мною! – умывалась слезами мать Бориса, Елена. – Может, и правду говорят, что маленькие детки – маленькие бедки, а только не хочу я, чтобы внуки с нами жили. Дед совсем плохой. Злится на весь свет, ругается без перерыва. Не след это детям слушать! Пусть у тебя живут. А если позволишь мне их видеть – я ноги тебе целовать буду! Нет таких слов, какими я могла бы у тебя прощение вымолить за дочку и за внуков. Я это понимаю, Галь… Но не отказывайся от помощи. Одной детей поднять – это семижильной быть надо! А вместе, глядишь, и сладим. Мне-то они тоже родные…
Спорить Галина не стала. И помощь приняла, и с детишками Елене видеться позволила. И пусть времени матери Бориса было отмерено уже тогда всего ничего, а порадоваться на внуков она все-таки успела. Успела увидеть, как растет Алёнка, легко и спокойно взявшая на себя роль защитницы и наставницы для братьев.
- Солнышко ты наше, Алёнушка… Отрада… Бусинка драгоценная… - ласкала Елена внучку, а сама плакала так, что даже Галина ее успокоить не могла.
А когда бабушка слегла, Алёна спрашивать разрешения ни у Галины, ни у деда не стала. Пришла в дом к родителям отца и осталась рядом с бабушкой до самого конца, умудрившись к порядку призвать даже деда.
- А ну! Перестань кричать да ругаться! Слыхали тебя тут! Хватит! Я не стану слушать! Еще раз устроишь такой концерт и заберу бабушку! Баба Галя против не будет! А ты оставайся тут один! Никто по тебе плакать не станет!
Напугать деда, она, конечно, не напугала, но тот попритих, почувствовав, что за ангельской внешностью и нежным голоском, который так сурово отчитывал его, скрывается железный характер.
Слишком рано пришлось Алёнке взрослой стать, чтобы защищать братьев и маму. А оставшись без мамы, она поняла, что если будет молчать, то потерь в ее жизни будет куда больше.
Трудно пришлось им с Галиной. Шутка ли – двоих парней поднять! Глаз да глаз нужен! Алёна старалась. И за братьями успевала присматривать, и бабушке по хозяйству помогать. А ну-ка, столько ртов прокормить! Правда, и братцам спуску не давала.
- Вы на картошке сегодня! Чтобы к вечеру управились! Проверю.
Пенсию, конечно, получали, но Алёнка ее откладывала, экономя.
- Вот подрастете – в город вас отправим! Учиться! – говорила она мальчишкам, проверяя у них домашнее задание. – А кто плохо в школе учиться будет – в город не поедет!
Этого аргумента оказалось вполне достаточно, чтобы братья Алёны учились вполне прилично. Жизнь в городе была мечтой. Но для того, чтобы она исполнилась, нужно было постараться. Это Алёна сумела до них донести.
- Не будете трутнями! Не позволю! Настоящий мужчина должен уметь работать и беречь свою семью! Ясно?
Братцы только кивали в ответ. Алёнино мнение было для них самым главным ориентиром в жизни. Бабушку они, конечно, любили, но слушались больше сестру.
Школа осталась позади, и Алёна сдержала свое обещание.
- Пробуйте поступить. Мы с бабушкой поможем, чем сможем. Дед тоже обещал подкинуть немного. Подрабатывать вам придется, конечно, но оно и к лучшему! Привыкайте к самостоятельности.
Братцы не подвели. Поступили с первого раза и работу в городе нашли довольно быстро. Алёнке с первой же зарплаты купили шапку и теплый шарфик. Чтобы не мерзла…
А Алёне мерзнуть и некогда было. С мечтой о высшем образовании она рассталась давно, а вот техникум окончила и работу нашла в соседнем поселке. Мотаться приходилось, конечно, вставая до света, но ее это нисколько не смущало. Привыкла к трудностям. Помогала братцам, балуя деревенским гостинчиком раз в две недели, присматривала за дедом и берегла, как могла, бабушку. Галина Матвеевна болела, но держалась ради внучки.
- Вот, замуж выдам тебя, а там и на покой можно…
- Бабушка, что ты такое говоришь?! У тебя совесть есть? Как я без тебя?! Чтобы больше я таких разговоров не слышала! Ты у меня до ста лет жить будешь, а потом еще немножко! Поняла?! И не возражай! Так и будет! Я знаю!
Алёна, конечно, пыталась подбодрить бабушку, но видела, что той нужна не только забота, но и квалифицированная помощь. Договорившись с братьями, она уговорила Галину Матвеевну поехать в город.
- Врача тебе хорошего нашла. Посмотрит тебя. Может, посоветует что.
- Да как же я тебя одну оставлю, Алёнка?!
- Бабуленька, да я уж не маленькая. Справлюсь как-нибудь. Если очень волнуешься, то можешь деда попросить за мной присмотреть.
- Тьфу, на этого плешивого! Ноги моей в его доме не будет! Ты только блюди себя, детка! Помни, где живем. Не давай людям повода. Хотя, что я тебя учу?! Ты и сама все знаешь!
Галина Матвеевна уехала в город, а вернувшись, узнала, что Алёна влюбилась. И не просто по уши, а по самую макушку! И в кого?! В Алексея Лыкова! Вдовца с тремя детьми!
- Алёна, ты что, с ума сошла?! – не нашла других слов Галина Матвеевна. – Разве мало ребят в нашем поселке?! А тебе понадобился чужой, да еще и с прицепом!
- Бабушка, ты себя слышишь? – обиделась Алёна, которая ничего не говорила бабушке, пока та лежала в больнице. – Если бы такое мне дед выдал, я бы еще поняла. Но от тебя – не ожидала! Прицеп! Надо же! Это дети, бабуленька! Просто дети… 
Решение, принятое Алёной, которая недолго думая, дала согласие на брак своему возлюбленному, Галина Матвеевна, конечно, не ободрила. Уговаривала, чуть ни в ногах валяясь у внучки и умоляя подумать о том, что ее ждет.
- Это же ярмо на всю жизнь, Алёнушка! Я ничего плохого про Алексея сказать не хочу. Он мужик работящий и добрый, судя по тому, что о нем соседи говорят. Но тебе ли он пара?! Может, лучше бы ему жениться на женщине какой с опытом, а не на девчонке, которая сама не знает еще, чего хочет.
- Знаю я, бабушка. Все знаю. Забыла ты, какую я школу прошла? Забыла, что я лучше, чем кто-либо знаю, какой семья быть не должна?! Ну так вспомни! Хорошо ли мне жилось с моим отцом? Нет! А Леша совсем другой… Он о детях каждую минутку думает. И жену он свою любил… Кто ж знал, что так все выйдет? Что новомодная эта болячка просто заберет жизнь у такой молодой женщины?! Леша, ведь, и сам еле выкарабкался. А вот Олю его не смогли спасти… Разве виноват в этом кто-то? Скажи мне, бабуль? А дети тут при чем?! Младшенькому Лешиному всего шесть месяцев от роду было, когда у него мамы не стало! А ты говоришь – прицеп…
- Прости меня, девочка моя… Прости… Права, ты, конечно, но у меня-то душа о своем ребенке болит! Не так я себе твое будущее представляла… Ох, не так…
Галина Матвеевна смахнула слезы. Ее натруженные руки прошлись по белому шелку платья, приготовленного для внучки.
Свадебное… Ох, как же мечтала она, что однажды лично расправит каждую складочку на нем и порадуется за внучку! А теперь что? Платье есть, а радости… Нет ее! Чему радоваться, если девочка ее из одной кабалы в другую податься хочет?!
Свадьбу играли скромную. Так захотела Алёна.
- Зачем нам тратиться на большой праздник? Лучше мы с детворой к морю съездим. Я никогда его не видела. Лёша говорит, что красивое оно очень.
Братья, узнав о том, что Алёна собралась связать свою жизнь с Алексеем, бабушку не поддержали.
- Ба, Алёнка лучше знает, как надо. Не мешай ей!
И Галине Матвеевне ничего не оставалось, как тихо плакать вечерами, да молиться о том, чтобы жизнь у внучки сложилась.
Прошло какое-то время, и Галина немного успокоилась. Алёнка похорошела, изменилась, стала спокойнее. Алексей жену баловал. Приодел, в уши вдел новые золотые сережки, купил старенькую иномарку и уговорил жену получить права, чтобы Алёна могла сама ездить на работу. Дом, небольшой и для такой семьи тесный, в котором жили в свое время Алексей с Ольгой, продали и купили другой – побольше и попросторнее.
- Как жизнь, Алёнушка? – Галина Матвеевна, стесняясь появляться в доме внучки лишний раз, в гости приходила по выходным.
- Хорошо, бабушка! Не волнуйся! – неизменно отвечала Алёна.
Но что-то покоя не давало Галине. То складочку крохотную на лбу у внучки углядит, то глаза у Алёнки грустные. Неладно что-то – это точно! Но как спросить, чтобы еще больше не растревожить?
Случай подвернулся достаточно быстро.
Галина никогда не приходила в дом внучки без гостинца для ребятишек. Конфетку или печенье, а то и землянику со своей грядки – всегда несет. Нельзя с пустыми руками! Дети…
А тут пришла как-то, а детвора навстречу не бежит. Не встречает.
- Где малыши, Алёнка? – Галина поставила на кухонный стол миску с черешней. – Зови! Пусть ягодкой побалуются.
Алёна молчит. На бабушку и глаз поднять не хочет. Но детей привела.
- Уходи! – с порога нахмурился старший сын Алексея, пятилетний Саша. – Ты нам чужая бабушка! Не хотим твоих ягодок!
- Вот так голос! – ахнула Галина. – Как это чужая?!
- У нас своя бабушка есть! Родная! А ты – чужая! Уходи! – Саша дернул за руку сестренку, трехлетнюю Симу. – Не хотим тебя!
Галина беспомощно развела руками и посмотрела на внучку.
- В этом дело, Алёнка?! Поэтому ты такая смурная последнее время?!
Алёна, выпроводив детей на веранду, прикрыла дверь, ведущую оттуда в кухню.
- Да, бабушка! И что делать с этим – ума не приложу! Они же меня уже мамой называть стали. А теперь в руки не даются! Саша еще ладно – большой мальчик уже, самостоятельный, а Симочка плачет, тянется ко мне, а потом отворачивается. Кричать начала по ночам. Младшенькая, Веруня, кричит, и Сима туда же… И такие концерты до самого утра, что я потом сплю на работе!
- Кто настраивает детей?
- Не знаю! С Лёшей разговаривала. Он руками развел. Не понимает, откуда ноги растут.
- А ты-то догадываешься?
- Много вариантов, что ли? – вздохнула Алёна. – Мама Олина, Вероника Михайловна, чудит. Она же с детьми сидит, пока я на работе. Вот и ведет с ними беседы полезные. Не пойму только, чем я ей не угодила? Детей не обижаю, делаю, что могу для них. Маму, конечно, заменить им не смогу. Они должны знать, что у них мама была, которая их любила очень. Но и я их любить буду! Мои они уже! Бабушка, как мне их защитить? Саша злой становится. Кричит на меня, ругает. На днях даже стукнуть пытался. Даже отца слушаться перестал.
- Что говорит?
- Да вот все то же самое, что и тебе. Уходи, мол, не нужна ты здесь… А сам потом плачет. Я слышала пару раз, но как в детскую зашла – он умолк сразу и говорить со мной отказался. А ему плохо! Я же вижу!
- Тогда, почему молчишь?! – Галина Матвеевна потеряла терпение. – Ты, Алёна, всегда за словом в карман не лезла! Деда, и того приструнить смогла. Как подменили человека! Соседи говорят, даже здороваться начал, чего отродясь за ним не водилось. И все это – твоя заслуга! А тут молчишь?!
- Бабушка, я не знаю, как мне быть… Я пыталась с Вероникой Михайловной поговорить. Она мне сразу сказала, чтобы я не смела вмешиваться в ее разговоры с детьми. Это, мол, не мои дети. Не мне и рот открывать.
Алёна глянула на детей, играющих на веранде, и расплакалась.
- Они такие маленькие, бабуленька… Как бусинки… Помнишь? Меня так бабушка Лена называла… Я Симу позову, коски заплести, бусинкой окликну, и она разулыбается, тянется ко мне… Ласка ей нужна. И Саше тоже! Не хочу, чтобы мой мальчик злым был!
- Вот ты и ответила на свой вопрос, Алёнушка! Твои это дети! Если Саша твой, то и остальные тоже. А если взялась за гуж, то… Сдюжишь, девочка моя! Только, тут с умом надо. Выгнать в шею из своего дома тех, кто воду мутит – дело не хитрое. И Алексей тебе в этом, конечно, поможет. Я его немножко разобрала. Хороший мужик. Правильный. За семью в огонь и в воду пойдет, не задумается. И за тебя до последнего стоять будет. Да только…
- Что, бабуленька?
- Когда вы маленькими были и Лена ко мне пришла, я тоже ее прогнать могла. И причин, и повода мне искать не надо было. Хватало! И она бы меня поняла. Но было бы это для вас хорошо?
- Нет… Я бабу Лену любила…
- И она вас любила тоже! Как умела, так и любила. Не все люди понимают, что такое любить. Кого не учили – тот и не умеет, а всю жизнь только учится. Вот и она училась. И ошибки свои признавала, и старалась хоть как-то исправить то, что наворочено было по незнанию. С Вероникой я поговорю. Ты – девчонка для нее. Чужая. Считаться с тобой она не станет, если уж такую линию повела. Тут уж либо всем миром, либо ничего не делать. Только я так тебе скажу, Алёна – если вышла замуж за Алексея и взяла на себя эту ответственность, то нечего голову в песок прятать! Это дети, а не игрушка! Сломать – проще простого! А научить любить – это сложно! И не всем дано! Ты – справишься! Мальчишек научила, в люди вывела, и с этими сладишь, если мешать никто не будет. Есть в тебе искорка, Алёнушка! Есть! Не дай ее погасить! Но и до склоки не скатывайся! Дети все видят и все подмечают. Мне ли тебе об этом говорить?
Бабушка давно ушла, а Алёна все сидела на кухне, глядя на детей, которые играли у ее ног, и думала. А спохватилась только тогда, когда заголосила проснувшаяся Верочка.
- Иду, бусинка моя! – вскочила на ноги Алёна. – Иду!
Разговор у Галины с Вероникой не задался сразу.
- Ты зачем пришла? Жизни меня учить?! – Вероника была зла и не скрывала этого.
- А если и так? – спокойно ответила ей Галина. – Отчего бы не поучиться, когда есть чему? Жизнь, она штука ой, какая сложная! Сколько живу, столько учусь вот. А у тебя не так?
- Нет! Я никому и никогда себя учить не позволяла!
- А зря! У дочки своей могла бы поучиться чему хорошему.
- Ты Олю мою не тронь! Я Алексею в жизни не прощу, что он ее забыл так скоро! Всего год прошел с тех пор, как ее не стало, а он уж новую жену в дом привел! И мало того! Детям велел ее матерью называть! Это куда годится?! Есть у них мать! И другой не будет! – Вероника бушевала так, что даже ее муж, заглянув в кухню, молча прикрыл дверь и предпочел ретироваться, чтобы не попасть под горячую руку.
- Нет у них матери, – отрезала Галина. – Была. Лучшая, любимая, самая хорошая. А теперь нету. И никто в этом не виноват. Ни дети, ни моя Алёна. А ты все понять никак не можешь, что одной болью детей не поднять. Только в землю втоптать можно! Так, чтобы головы не подняли, уже в таком возрасте поняв, что такое горе горькое и потеря, которую восполнить невозможно. Ты знаешь, что внучка твоя кричит по ночам и плачет? Что Саша драться стал, стоит кому-то маму его вспомнить? Кидается с кулаками, не разбирая, хорошо о ней говорят или плохо. И никто его не заставлял Алёну матерью называть! Сами так решили. Маленькие еще. Мамкать для них, как воды напиться. Что ты хочешь от детей? Чтобы они всю жизнь на портрет твой Оли смотрели и плакали?! Ее нет и детям ее жизни дать не надо?! Так?!
Галина не повышала голоса. Он звучал глухо и зло. Так, что попал точно в тон Веронике, которая притихла вдруг, слушая Галину, и не находя слов для ответа.
- Ты… Ты… Что же ты такое говоришь?! – не выдержала, наконец, Вероника. – Как можно такое матери сказать, которая дитя потеряла?!
- Внуков ты пока не потеряла, Вероника. Дочь уже не вернешь. И какая боль твое сердце точит, я знаю. Сама дочь потеряла… Не зарастет эта рана! Никуда не денется! Так и будет до конца твоей жизни ныть, напоминая тебе о том, что было. Но приглушить эту боль, утишить, можно, если есть чем!
- И чем же?
- Оля твоя ушла, а дети ее остались. А с ними и вся любовь ее, которую теперь ты у них отнять хочешь!
- Я?!
- А то кто же?! Они мать почти не помнят, потому, что маленькие были. Но ласковые и добрые – в нее. Кто их этому научил? Мама! Разве хотела бы Оля твоя, чтобы дети ее по ночам плакали? Подумай об этом, Вероника! И не мешай Алёнке. Она, хоть и молодая, а души и сердца в ней столько, что нам с тобой учиться бы у нее. Давай-ка, я тебе расскажу о внучке моей. А дальше ты уж сама решишь, как поступить.
Разговор затянулся. Муж Вероники дважды приходил на кухню, открывал дверь и, посмотрев на зареванных женщин, снова уходил в комнату, так и не сказав им ни слова. Понимал, что лучше не вмешиваться.
Ушла Галина из дома Вероники далеко за полночь. Шагала по улице, чувствуя, как сушит слезы холодный ветер, вещующий грозу, и думала о том, что людям иногда нужен и гром, и молния, чтобы увидеть то, что творится под самым носом. Теперь у нее была хотя бы надежда, что ее услышали. Вероника была вовсе не плохой женщиной. Не было в ней ни тьмы, ни ярости. Была только боль материнская и обида, которую погасить не смогли бы даже самые большие реки мира. Только она сама. И Галина гадала, сможет ли Вероника переступить через эту обиду, увидев за ней малышей, которым так нужна была ласка материнская, или продолжит эту войну – бессмысленную и беспощадную, стирая из детских душ всякое понятие о том, что такое любовь…
Вероника справилась. Пусть не сразу и с большим трудом, но она нашла общий язык с Алёной.
Через неделю после разговора с Галиной, Алёна позвонила ей среди ночи:
- У Верочки температура высокая. В больницу надо. Я повезу. Останетесь с детьми? Алёша уехал на два дня по делам, а у бабушки сердце прихватило.
- Сейчас приду.
Почти две недели Вероника возила в больницу передачи для Алёны и Верочки. И видела, как тянется к мачехе ребенок.
- Своих-то хочешь? – спросила Вероника как-то у Алёны, разбирая сумку.
- Есть у меня уже! – улыбнулась Алёна, покачивая задремавшую Верочку. – Трое есть. Но если еще будут – не откажусь. Это же счастье…
Ничего не ответила ей Вероника. Но с этого дня стала иначе смотреть на мачеху своих внуков. И когда разгулявшаяся Сима кинулась как-то к вернувшейся с работы Алёне с криком: «Мама!», ничего не сказала. Отвернулась, смахнула украдкой слезы, и потрепала по макушке внука.
- А ты чего не встречаешь, Сашок? Беги!
И лучшей наградой ей за терпение и понимание стал тихий вздох облегчения, который не сдержал Саша. К Алёне он не побежал, как Сима. Подошел степенно, как и положено парню, но прижался так же, как и девчонки, ловя тепло и ласку, которой его чуть было не лишили.
А еще через три года у Алёны родится сын. И Саша первым будет радоваться, рассказывая бабушке об этому новости:
- У нас теперь поровну, ба! Мальчиков два и девочек две! Здорово?!
- Куда уж лучше! – не слукавит Вероника, обнимая внука.
А Галина придет в дом внучки после выписки, возьмет на руки малыша, и расплачется так, что даже Алексей не выдержит и обнимет ее, пытаясь успокоить.
- Ну, что ж вы так?
- Ох, Лёша, я же против вашей свадьбы была! Не думала, что счастье в ваш дом дорогу найдет! А оно, вон, как вышло…
- Но зачем же плакать, если живет у нас счастье? – улыбнется Алексей, подмигнув жене. – Радоваться надо!