Гляди, покойник плачет

В углу лавки сидел покойник. При малейшем движении в его сторону вздрагивал, поджимал колени и вжимался ещё глубже, будто хотел заполнить собой каждую трещинку деревянной стены.
Суета похорон изрядно нервировала.

Всё, чего желал почивший, — поскорее покончить с обрядом и вступить, наконец, в иной мир. Прошедшей жизни ему нисколько не было жаль, ибо годы его были полны страданий и беспросветной горечи.

Я не стану описывать несчастную жизнь умершего. Скажу лишь: если вы знакомы с историей блаженного Мияды, которую рассказывала Юрико Миямото, то легко представите и кроткий нрав, и великие несправедливости, муки и отчаяния, кои довелось испытать усопшему. А также — всем сердцем пожелаете несчастному как можно скорее покинуть сей опостывший мир.

Я также не стану называть его имени. Теперь, после страшных проводов, вряд ли кто-то из знавших покойника осмелится произнести оное вслух. Вот и я не стану тревожить горемычный дух.

Итак, покойник сидел на лавке в углу избы и несказанно мучился проходящими проводами.

Мёртвое тело лежало в гробу посреди комнаты: новая рубаха, на глазах — монетки, пучки трав, перышко и яйцо возложены, двери и окна распахнуты, зерцала накрыты — всё как положено. Однако душа покойника пребывала в тревоге — только бы без промаха. Жизнь не задалась, так хоть умереть по-людски.

Он настолько привык к тому, что всё у него выходит самым бедственным образом, и любое дело оборачивается ещё худшим положением, что теперь, в этот переломный момент, душа бедняги сжалась и трепетала, словно сердечко малой птахи, отбивая одно: только бы ничего не случилось.

Больше всего покойник страшился встретиться взглядом с живыми.

Сызмальства помнился случай — как мельничиха свою дочурку забрала. Жуть. Упаси от такого. Навсегда усвоил: в глаза мертвецу не смотреть. Не важно, что у тела в гробу глаза закрыты — душа рядом. А взглянешь на ещё не упокоенную душу — тут же следом пойдёшь.

Тогда не доглядели. Девочка тихонько стояла над гробом матери, слёзы рукавом утирала… А потом — как бросится в тёмный угол, туда, где мамаша хоронилась, только подол сорочки и выглядывал. Девочка раскинула ручонки, зовёт:
— Мама, мама!
Мельничиха услышала крик, выступила из-за угла, увидела глаза дочери… и тут же — цап! — костлявые ручищи из темноты, а из мёртвого рта — змеиный язык и клыки. Девочка даже не вскрикнула. А у мертвячки в гробу губы в жуткой улыбке растянулись.

Так одним колом обеих и пронзили: мельничиха с оскалом и девонька на груди, как куколка тряпичная на гвоздике. Ух, ужасть. Не дай, Боже!

Смотреть нельзя. Никак нельзя.

А действо тянулось мучительно долго.

Селяне шли один за другим, чинно обходили гроб, шептали прощальные слова. А душонка-то в страхе как лист дрожала. И скорая свобода будоражила, и тревога нарастала. Скорее бы закончилось.

Вот и полдень близко. Недолго осталось. Как гроб в землю опустят — так и разверзнутся врата в мир предков.

Стоило подумать о них — сразу ощутилось нечто родное, забытое, тёплое.
Объятия.
Мама?..

Если бы он не был мёртв, наверняка бы почувствовал, как глаза пощипывает крупинка соли.

Покойник настолько расчувствовался, представляя встречу с родными, что не заметил, как среди живых прошёл шепот и волнение:
— Гляди, покойник плачет!
И правда: в гробу на белых щеках застыли восковые капли. Видно, со свечей накапало.

Вот и прощание окончено. Крышкой накрыли.
Покойник выдохнул. Самое страшное — позади.

Он чувствовал: предки ждут. А ещё — услышал, как мама напевает колыбельную:
Баю, баюшки, баю…
И люлька качается. Он — в люльке. Так мирно, так хорошо.
Так же, как в гробу, уже вынесенном в сени.
Баю, баюшки, баю…

— Что расселся?! Иди уже, окаянный! — будто издалека донеслось злобное шипение.
Покойник было заснул и не сразу признал ворчливый голос. Уже ступил одной ногой в распахнутые врата — и оглянулся: кто зовёт?
И тут же встретил расширенные от ужаса глаза супружницы.

Гроб — гулко в косяк. Врата — хлоп! — изба задрожала.
Взметнулись покрывала. Раздался долгий, отчаянный вопль.

В зерцалах — окаменевшие лица селян.
На полу — распластанное тело жены покойного.

В кровавых ошмётках её лица зияли чёрные дыры. Торчали бугры скул и изрытые червоточинами зубы.
А над ней — покойник.
Чавкал обглоданными губами.

Избу со всеми, кто там был, заколотили и сожгли.
Говорили: покойник рассчитался — за свою горькую судьбину.