Кудра Беспалая

Когда-то её мать обвиняли в колдовстве. Теперь Кудряше предстоит самой столкнуться с древним проклятием, ожившими душами и окунуться в мрак заводи.


Неподалёку было село, которое на всю округу славилось вышивальщицами. Как только осенние работы завершатся, всё бабье племя, от девчушек до древних старух, до самого Семика орудует нитками да иголками. И какие ж работы выходили! Цветы будто аромат источают, ягодки так и просятся в рот, озёра дышат прохладой, птицы вот-вот зальются трелью. А уж как древние узоры вплетут — и вовсе оберег выходит: и на здравие, и на потомство.

Купцы из города всё до последней безделицы скупали.

Жила в том селе сиротка — Кудряша, из рода Кудриных, самого первого по вышивальному мастерству. Ни одной искуснице не удавалось сравниться с ними. То ли нити по-особому красили, то ли стежки хитро клали, но работы их отличались особой тонкостью: на свету переливались, в тени — будто изнутри светились.

Секрет от матери к дочери передавали. А людская зависть, она как прель — исподволь точит. Поползли слухи, будто Кудрины с нечистыми связаны. Мол, на Семик рукодельничают: души с того света на нитки ловят, иголкой подцепляют да в работу вшивают.

Поговаривали: от их скатерти хозяин поперхнётся, от рушника лицо в рябь пойдёт, а девка в кудриновской строчке, как пить дать, вековухой останется.
Одолели семью злые толки. Народ стал сторониться, купцы цену сбивали. Так мастерство проклятием обернулось.

Хуже всех пришлось матери Кудряши. Мужа рано схоронила. При живой бабке и с малой дочкой ещё как-то держалась, отбивалась от людской желчи. Но как старушка померла, вдова почти год из избы не выходила: всё шила, днём и ночью. А в Семик — утопла.

Видели: ночью, при лучине, шила. А с утра работу для просушки на раму натянула. Вышла за двор и подалась к лесу. Потом уж нашли её — утопленницу — в глухой заводи.

А девчушка Кудряша уже подросла. Милая да ласковая — не чета горделивым матери с бабкой. Мамка-то её к ремеслу не подпускала, вот и не прилипли к девке ни слухи, ни страхи. Секрет, стало быть, с матерью ушёл.

Народ Кудряшу полюбил. Каждый норовил сиротке помочь: крышу подлатать, с дровишками подсобить, огород убрать, воды натаскать. Говорили: «На сиротский двор — хоть щепу брось». Будто вину перед девочкой за старое искупали.

И выросла Кудряша славной невестушкой: сама— красота, характер — лёгкий, хозяйка — рачительная. А сироте чего ждать? С первым женихом и сыграли свадебку на Красную горку.

Вышла девица в материнском наряде: юбка цветами переливается, на переднике — Макошь с поднятыми руками, в ладонях — голубки. При ходьбе юбка колышется, будто Макошь ручками взмахивает, а пташки вот-вот вспорхнут. На голове — тончайшее покрывало с жемчужной россыпью, словно паутинка в утренней росе.
Все ахнули в изумлении. У многих на глазах слёзы от радости за сиротку.

Невеста повязала жениху расшитый кушак — последнюю работу матушки. Узор хитрый, нить золотая, зеркальца с каменьями вплетены. Такой и царевичу не зазорно.

;;;
И месяца после свадьбы не прошло, а у молодых уж неладно.
Женишок чахнет — зелёный ходит, глаза стеклянные. А Кудряша и совета не смеет спросить: только пикни — ведьминским последышем обзовут.
Но решилась.
Пошла к ведунье.
— Как почивать ложимся, милый ко мне повернётся — и задыхаться начинает. Душно в избе ему. Встаёт, мол, выйду подышать. Только всё как во сне: медленно, будто нехотя, одевается, свадебный кушак повязывает. Я за ним — да не могу. Будто кто на грудь сел — ни подняться, ни глаза открыть. Лишь на зорьке просыпаюсь. Во двор бегу — а он на крыльце лежит. Тормошу — еле добужусь. И не помнит ничего. Говорит, будто кровушку из него высосали.

Ведунья выслушала, да и спрашивает:
— Материнскую сорочку на ночь надеваешь?
Кудряша кивнула:
— А как же. Тонкая ткань, как дымка золотая, узор по телу вьётся. Для милого — услада.
Старуха нахмурилась:
— Не надевай. В бане омойся — вот отвар. Под подушку — травку от наваждения. А потом скажешь, что будет.

Кудряша сделала, как велено.
И впрямь, в ту ночь не задремала. Жених вышел за дверь — она за ним. Окликнула — не слышит. Он дальше, она следом. До самой заводи дошли, до той, где мать утопла.
И что же? Из камышей — русалка. Нагая, волосы по плечам струятся, в глазах зелёный огонь, лицо — злое, жадное. Руки тянет, милого манит, губы целует, в траву валит. А дальше… милуются. Мавка в неистовстве визжит, суженый стонет. Теперь Кудряше понятно стало, отчего он поутру без сил.

А в русалке-то — матушку узнала! Не зря, выходит, люди толковали. Вот беда-то…

Кудряша прямиком к ведунье. Всё как есть рассказала, помощи просит.
Старуха долго молчала.
Воск в воду капала, узоры читала. Угольки в печи перебирала. На тени смотрела. Наконец говорит:
— Оставь всё как есть. Супружнику не помочь — он теперь мавкин жених. Мамкино и бабкино рукоделие сожги. Люди побурчат, да забудут. Избу очистим — я помогу. А ты не горюй долго. Девка ты молодая — одна не останешься. Вижу: осенью с другим будешь.
А чтоб не тосковала, вот тебе что скажу: любовь — оберег сильнее всякой ворожбы. Коли полюбил по правде — никакая русалка не сманит. А если увёлся — значит, и не твой он был. Плюнь. Падок срамник на запретное — такого и жалеть не стоит.
Кудряша в слёзы:
— Не смогу смотреть, как душа погибает. Не прошу себе. Помоги. Всё сделаю.
Вздохнула ведунья и шепнула, что ещё можно.

;;;
В ночь на Семик Кудряша взяла последнее матушкино рукоделие — свадебный поясок да серебряные ножницы, что ведунья дала, — и пошла к заводи, туда, где мать сгинула.
Села на стылый камень. Дрожа от страха и холода, стежок за стежком принялась распускать золотую ниточку.

Зеркальца да каменья с пояска в воду — бульк. А из глубины — ух-х... Воздух зловонием наполнился, а вода стала чёрная, густая, как кисель: ни луна, ни звёзды в ней не отражаются. Вот конец нити коснулся глади — и завертелась воронка. В ней канитель закрутилась, будто змейка золотая.

Вдруг — дёрг! — кто-то схватил нитку. Кудряша едва поясок удержала. Из воронки душа, как серебристая рыбка, выпрыгнула, за ниточку уцепилась. За ней — вторая, третья. И тянутся, и жмутся, будто вверх просятся. А воронка — разверзлась в самую бездну, в глухую подводную геенну.

Души толпятся, виснут гроздьями, а пояс сам собой распускается, только успевай нитку править, чтоб не спуталась.

Работа почти завершена — остался один-единственный стежок. Перерезать бы — и дело сделано. Рука уже ножницы сжимает...

И тут — всплеск!
Из чёрной глади — мать.
Выныривает медленно. Пасть не человеческая: зубы в три ряда, острые, крючковатые, как рыбацкие крючья; язык тонкий, длинный, свернут кольцом. Пасть шире, язык разворачивается — вот-вот ядом брызнет.
Лязг! Едва не откусила.
Кудряша отшатнулась. Сердце в пятки, руки ледяные. Замешкалась. А золотая нить — раз, два — вокруг пальца обвилась, впилась. Кожа лопнула, кровь брызнула.

И тут души ожили.
Как личинки, полезли вверх. Гнездятся, тянутся, раскачиваются. Первая — мать. Ртом кровь ловит, неистово вопит, глаза зелёным пламенем жгут.

Кудряша мечется, падает, за коряги цепляется. А души всё ближе. Языки змеиные, шершавые лижут руку, сдирая кожу.

Нет… Не справится. Утащат. Разорвут.

Серебряные ножницы — блеск! — щёлк!
Отрезала Кудряша свой пальчик.
Окровавленный кусочек — в омут. Воронка схлопнулась. Вода — гладкая. Тишина — такая, что в ушах звенит.

;;;
Ведунья девицу выходила. Только ручка с отрезанным пальчиком сохнуть стала. Муженёк тоже очухался. Клялся, что ничего не ведает. Да вот глаза у него — стыдливые, потупленные — всё сказали. Помнит, как русалку миловал. Стал Кудряши сторониться, голову воротить. А вскоре и вовсе сухоручку прогнал.

Кудряша в лесу у ведуньи осталась. Всё переняла, всему научилась. Сама знахаркой стала.
Прозвали её Кудрой Беспалой.

Говорили: мужчин она не жалует. Ребёнка от хвори спасёт, старика на ноги поднимет, рябую девку в красавицу обернёт, роженице муку снимет. А молодец в беде — хоть молись, хоть слёзы лей — не взглянет.
Шептались ещё: коли палец себе отрезала, значит, с нечистью породнилась.
Много лет уж как нет Кудры Беспалой. А каждый год, в ночь на Семик, в лесу молодец пропадает.
И что их так в глушь тянет? К той избушке заброшенной?