Одесса

ОДЕССА

Повесть

О чём болит душа шальная, о чём поёт?
Не спрашивай : она не знает, зачем живёт.
М.В.
Что нужно мне? Одно простое слово
Для горя человеческой любви.
В. Набоков

***
Тусклым вечером ротмистр князь Шах-Аббасов и поручик Виноградов курили и беседовали. Поделившись табаком, сворачивали самокрутки. У поручика как всегда получалось плохо, и беседовали раздражённо.
-Мы похожи на лисиц, которых из нор выкуривают.
-Очень возможно… - князь свернул, поджёг и закурил неуловимо едиными, стегающими движениями наездника в четырнадцатом, должно быть, поколении,- а вы, поручик, похожи на сороку. Которая на суку стрекочет.
-Господа, не ссорьтесь.
Князь вскочил:
-Княжна!
А она уже вышла.
***
-Замёрзли, княжна?
-Не знаю, князь.
Шах - Аббасов передёрнул плечами:
-У меня нет шинели… впрочем, и я не знаю.
-Нет? Была же.
Князь махнул рукой. Зачем огорчать: отдал.
-Сестрица, доктор Бессонов зовёт … а вас - к Его Превосходительству.
***
-Так уже не слухи, князь…
-Не слухи. Вы разрешите?- Князь закурил. – Приказали дежурить по городу. Самому посты проверять.
-Водки у меня нет…
-Я не пью, княжна.
-Зря вы обижаетесь. Холодно.
-Холодно. И очень похоже…
Похоже было, что он смотрит на руки княжны Веры - маленькие и тонкие, обожжённые зимним приморским ветром.
-Чем это у вас пахнет?
-Чай. Из душицы.
-О! Вы, княжна, запасливы.
Княжна попробовала улыбнуться:
-Ровненская память.
В Ровно она служила сестрой военного времени вместе с Сестрой Царя.
-К утру заварю, что осталось - погреетесь сотоварищи.
-Прикажу пить.
Вера придвинула ему стакан.
-Убейте меня, княжна - не могу!
-Разбавить вам?
Чай с запахом травы… Госпитальная косынка… Его на мгновение повело головокружением: от холода, от усталости, Бог лишь знает, от чего ещё. Она заметила. А кроме душицы, ничего нет.
-Ну, княжна, смотрите сами.
Жёлтая жидкость побледнела до цвета шампанского.
-Будете пить, князь?
Не отвечая, Шах - Аббасов бережно поднял стакан – и залпом выпил.
-А, слышите?
-Канонада.
-Привыкли?... –Помолчал, вслушиваясь. – Вы никогда не замечали у меня шрам около левого глаза?
-Теперь вижу, князь.
-Рассказать вам, откуда?...
-Расскажите. – Нельзя спугнуть. Голос раскрылся, отделяясь в её ушах от канонады, и сестре милосердия в нём услышалась рана. Хоть и говорит с усмешкой,- впрочем, она давно врезалась в его уже почти не восточное лицо.
-Память Ледяного похода. Меня послали в разведку.
Да. Вот оно.
-Дали документы одного большевика… Представьте, княжна, что у меня «рожа сумнительная»? А?
-Не думаю. Это слог чрезвычайки?
-Именно. Лисий нюх у пьяниц! – Он усмехнулся - дёрнувшимся левым углом рта. – Не сразу и привели пред светлые очи. Отсыпался. А было… почти как сейчас. Темно и холодно. Был я в бешенстве, хоть им не согреешься - а увидев его, успокоился. И  отвечал, вероятно, много короче, чем ему надо было… - Князь снова затянулся: глубоко, долго.
-Я сам не понимаю, как от такого дружеского привета у меня не высыпались все зубы, но моего собеседника это не удовлетворило. У него там висела отличная казацкая нагайка – в концы был свинец увязан; он и начал охаживать меня по лицу. – Князь коснулся шрама. – Он силился выбить мне глаз, а ещё лучше- пробить череп, но, будучи пьян, не преуспел… Не берись за оружие, которым не владеешь!
-Вы…
-Я напугал вас, княжна!
-Дальше, князь!
-Да, я молчал, княжна, но это было вовсе не героично! Разве я не хотел жить? Он, похоже, не мог мне простить, что я ещё своей рукой отдал честь какому-то полковнику.
-Полковнику? – Она почувствовала, что его боль не всё может сказать и сейчас.
-Да. Я захотел его подбодрить…. Мне просто повезло: доски в сарае оказались гнилые. Я их ногами выломал, вспомнив джигитовку, и увидел - ливень, глухую ночь, пьяного часового и себя, без оружия.
-Вы бежали?!
-Как видите, княжна. – Его губы свела судорога. – Был ранен шальной пулей… в грудь… полз, почти думая : это всё же лучше, чем там… в Особом Отделе… А потом потерял сознание. На моё счастье, мимо шли части Богаевского. Они тронулись моим побывавшим в чрезвычайке видом и подобрали меня – на честное слово, потому что Богаевский меня близко не знал и не узнал. В лазарете уж Деникин меня с усилием признал – я доложил кой-как ему, что успел разведать. Но он был одному тому рад, что я вернулся.
-Вернулись, - повторила княжна.
-О, Господи! Я больше месяца не владел руками от их рукопожатий. Добавочный барометр… А доктор Бессонов в лазарете от меня не отставал, пока не понял, что я не умираю… - Отложил окурок и посмотрел на часы. –Уже пора.
-Только два вопроса, князь!
Да: канонада и его шрам.
Он кивнул.
-Долго ли мы… нас…
-Может быть, месяц, может быть, год.
-И: вы не пожалели, что отдали честь тому полковнику?
-Что же я должен был, по-вашему, сделать?
-То, что сделали. С Богом!

***
-А теперь что, князь?
-А теперь - древнегреческое козлопение.
Князь не забыл их беседу про лисиц.
Виноградов устало потёр переносицу.
-И в чью честь…
-Разумеется, Ате. Но даже ей не нужно столько сумасшедших.
-Кричащих, что они – мученики.
Шах - Аббасов закурил.
-Им это не идёт.
-А кому идёт?
-Поручик, снова правду ищете? Учтите, бедняжка давно преставилась и к тому же лишилась христианского погребения.
- «Господа, не ссорьтесь»- как сказала бы княжна Вера.
Он зря помянул княжну.
-Кто кому хочет, тому и молится. Ульянов и Троцкий заменят им целый иконостас.
-Но скажите, князь!...
-Ещё?
Поручик смутился.
-Князь, вы же … знаете всё. Бьют их?
-Точнее?
-Их у нас… бьют? Поймите же, говорят такое, что  я ушам не способен верить.
-Поручик, адресуйтесь к контрразведке. Я видел только одного генерала, который ударил комиссара по лицу.  За дело, не бойтесь.
Виноградов помотал головой.
- «Приказываете извиниться?»- как спросил тот генерал.
-Что ж комиссар?
-Расстреляли. Они убили человека, на которого комиссара собирались обменять.
-Это я где-то слышал.
-Может быть. – Шах - Аббасов встал, отбросил окурок. – Бог бел, но не красен. Не ищите святых в борделе.
И вышел.
Как ударенный,- поручик приник к столу, задохнувшись :
-Не ищу я, Господи! ... А может, хватит?...
Он так и остался сидеть, держась за левый погон.

***
Доктор Бессонов курил.
Зауряд-врач – в германскую, доктор – в Первом походе, он в Одессе стал главным врачом  госпиталя. В безумствующем городе, который отец Пахомий – чудом уцелевший в германскую и после полковой иеромонах, прибившийся здесь к госпиталю- окрестил однажды «Валтасаров пир во дни царя Ирода». Доктор оценил и запомнил.
Зрелище собственного почерка успокаивало его – он разглядывал, не читая, свой дневник.
Выстрелы то усиливались, то замирали. Ночь была тихая - а доктор не мог спать. Его мучила бессонница, и он курил.
Княжна Вера всегда старалась следить, чтобы он пил капли – но бессонница доктора была неуловима.
Он курил и слушал выстрелы.
Княжна Вера ночь в лазарете…
-Пойти туда, что ли.
Но это оказалось легче сказать, чем выполнить. Едва он встал, как всё тело натянула сонная ломота, что сливается с головокружением. Он был сейчас похож на пьяного.
В дверь постучали и вошли.
Доктор не удивился.
-Здравствуйте, Ваше Превосходительство. – И указал генералу на стул.
Шиллинг неуклюже сел. Его тоже пытала бессонница.
-Ку;рите?
Вместо ответа доктор протянул ему сигару.
-Откуда?!
-Военный трофей.- И усмехнулся.
-Слышите, как палят?
Доктор пожал плечами. Привычка к смерти уже не пугала его : её он привык воспринимать как приевшуюся фам фаталь, но знал, что другие – не он, и глубокое сочувствие тем другим скрывал насмешливостью.
Шиллинг жадно затянулся - доктору показалось, что у генерала вздрагивают пальцы.
-Не по-ни-ма-ю! Не понимаю! Мы не ангелы, крыльев у нас нет! Вторую неделю!
Глаза доктора отозвались металлическим светом - Шиллинг почувствовал.
-Вы не согласны?
-Разрешите мне обдумать статистику.
-А, вы о своих ?
-О чём же, Ваше Превосходительство? Французы требуют от нас не сдаваться,- они не были в моём госпитале. – Замолк на несколько секунд. -Который не лучше и не хуже других.
-Завтра у меня обход лазаретов.
-И нас не забудете?
-Помилуйте, доктор, как можно  про вас-то забыть? Записную книжку я у адъютанта оставил…
-Зачем?- не утерпел Бессонов. Он, правда, давно привык наперёд угадывать логику рассуждений и обрывочных фраз Главноначальствующего – ни для чего, просто из наблюдательности…
-Ах, Господи, да там только лазареты и записаны.
Шиллинг снова прикурил молча протянутую доктором очередную сигару -теперь Бессонов отчётливо видел, что у него дрожат руки – но вслушался в канонаду, далёкую и  яростную, и поперхнулся дымом.
-Совсем с ума сошли!
-Да. Совсем и клинически, Ваше Превосходительство.
-Вот Шах - Аббасов – знаете такого?- добился идти в сторожевой отряд за город. Минуя Стесселя, адресовался прямо ко мне : после недавнего дежурства по городским постам высчитал, где надо пулемётное гнездо обустроить и придать туда людей. «Куда,- говорю, -Вы» - но он стал требовать. У меня стал требовать. А как ему откажешь – он пулемётчик. Другие вон… не требуют. Не докличешься… А он…Вы знаете, как он их ненавидит? Иногда мне кажется, что я перса вижу, а не русского ротмистра.
-Как все мы, Ваше Превосходительство.
-Позвольте, поправлю, доктор: как все мы, кто не прячется. По-моему, он и жить не хочет.
-Увидим. Давно он там?
- С третьего дня.
-И ещё не убит, не ранен? Чудно;!
На мягком лице Шиллинга мелькнула обида.
-Вот вы по лазарету обо всём судите,- а мне по чему прикажете судить?
Глаза доктора снова неуспокаивающе отозвались металлическим светом:
-По береговому охранению, Ваше Превосходительство.

***
От усталости княжна Вера не стояла на ногах, но спать не шла. Серое сырое утро стучалось в окно.
Шах - Аббасов не шёл у неё из мыслей.
Княжна хмурилась, но Шах – Аббасов пребывал в них неизменен.
После того рассказа что-то открылось в нём для неё, делающее его понятным, сострадаемым и бесценным. И то была не влюблённость. Не дружеское к соратнику. Не безмерное восхищение героем,- хотя Вера и понимала, что всех этих отношений князь заслуживает. Слышание раскрытой раны и то стремление, которое привело её в сёстры милосердия – стремление взять на себя и облегчить боль этой раны… Но только ли? Если бы не пальба, не хаос безумия, овладевающий городом, не изнеможение от слишком частых дежурств… Мысли слабели и усталость подчиняла, оглушая и мозг, и сердце.
В лазарет зачастил Виноградов…
Юнкер Павлов опять проснулся - ему и морфий не помогает.
Сиделки любили княжну за то, что она не чурается и их работы - вот и сейчас, даже не выглядывая в коридор ( все они , конечно, сбились с ног и незачем их ждать и звать)она пошла проверять постели.
Странно - даже вечно желающий поговорить капитан Юрский её не задержал…
Чтобы не упасть от головокружения, она прихватывалась за спинки кроватей.
Старалась не будить тех, кто может спать - хотя после канонады таковых, кажется, не осталось. Слишком лёгкое укрытие от войны – лазарет, и слишком просто разрушается оно.
А Павлов!
Княжне было не разорваться, чтобы к нему подойти.
Пол - девятого.
Наконец – села на его постели.
-Это я! Вера.
Повторил почти механически:
-Вера…
Вошедшего Бессонова она спиной определила по походке и запаху табака. Вообще они все курили, но княжна Вера знала обычай доктора курением заменять сон.
Она хотела встать – дисциплина, но Бессонов её удержал:
-Сидите, Вера. Не то упадёте.
-Доктор, Павлов…
Бессонов наклонился над её ухом,- оглушённый контузией Павлов не должен услышать,- всматриваясь, а не отворачиваясь от повязки во всю голову, скрывающей лицо:
-Позовите отца Пахомия.

***
Княжна спала шесть часов.
Открыв глаза, обнаружила в сестринской Олечку Листовскую .
Выпустившаяся из Одесского института в шестнадцатом, Олечка исключительно из желания принести пользу с приходом добровольцев стала сестрой. Они часто совпадали дежурствами с Верой и сдружились.
 В госпитале порой устраивались вечера с пением, играми, чтением стихов, иногда даже с небольшими танцами – среди выздоравливающих, сестёр и некоторого количества гостей, преимущественно также из офицеров; Олечка была душой и отчасти виной этих «посиделок», как звал их Бессонов -любили её все, и сейчас, уходя на позиции, многие были бы рады этим минутам отдыха, но уже немногим они были доступны. Но даже сейчас Олечка, сняв  фартук и апостольник, оставшись только в госпитальном платье, ладила завитки: собиралась. Значи, придёт кто-то?
-Пойдём посидеть, Вера.
Вера потянулась. До подхода красных она не упускала «посиделки», да и бывали они не так часто… Она чувствовала, что надо чем-то перевесить страшную душевную усталость последних двух недель. Только ради этого стоило пожертвовать отдыхом.
-А кто будет?
-Шах - Аббасов придёт.
Вера медленно выбралась из постели и принялась одеваться.
-Ты будешь читать стихи,- Олечка вытягивала шпильки из зубов,- я буду петь, а князь что – нибудь представит.
-Он придёт?
-Он обещал.
Вера посмотрелась в зеркало… и пожала плечами.

***
Он пришёл, но с опозданием, и был улыбчив и весел – Вера отметила.
Он отдал честь дамам, в подавляющем большинстве - сёстрам (исключением были несколько родственниц раненых, взятых в компанию), затем снял фуражку с блестящим чёрным околышем, шаркнул и церемонно поклонился.
Все – и княжна Вера - засмеялись.
-Mesdames, приглашайте!
-Место, место!
-Вот, рядом!
-Нет, около Веры!
Князь ещё поклонился, прижав руку к сердцу, и сел около княжны.
-Олечка, вы споёте? Олечка, спойте, просим! Бис! Бис!
Сразу по выходе из института она всегда пела в благотворительных вечерах, многие это помнили: её меццо-сопрано называли подающим большие надежды…
Артистическим движением она взяла стакан с водой, отпила и бесшумно поставила назад. Аккомпанировать должен был, судя по всему, кто-то из выздоравливающих,- мелькнула гитара капитана Юрского, с осени оставленная им Олечке на хранение – до недавнего ранения он любил заходить на «посиделки»…
…И запела.
Несётся благовест… Как грустно и уныло
На стороне чужой звучат колокола.
Опять припомнился мне край отчизны милой,
И прежняя тоска на сердце налегла.
Я вижу север мой с его равниной снежной,
И словно слышится мне нашего села
Знакомый благовест. И ласково и нежно
С далёкой родины гудят колокола…
Да, умеет Олечка разбередить душу…
Аплодируют…
-Но голос ваш, Ольга Карионовна!!! – Кто-то из гостей…
Олечка смутилась,- да полно! С её безрассудством - и смущаться?
-Прирождённый. Какой Бог дал…
А Шах - Аббасов тоже аплодировал. Точнее, пытался.
-Что у вас с руками?!
-Замёрзли, княжна.
Да. Четверть часа не прошла с его прихода… Княжна в растерянности обвела взглядом присутствующих: сёстры, офицеры выздоравливающие и ухаживающие…
-Господа, может, у вас есть водка?
-Спасать князя? Найдётся!
На таких госпитальных вечерах не пили ничего крепче кофе…
Шах - Аббасов уже не старался улыбаться, отчего принял крайне утомлённый вид.
-Руки застыли… Княжна, сверните мне козью ножку!
К несчастью, его услышали.
Сёстры захлопотали вокруг него.
-Осторожно… княжна, не рассыпьте : там в правом кармане - трофейная махорка. – Поморщился. – Придётся курить.
-А вы не кури;те! Зачем вы курите? Нехорошо, некрасиво, вредно!
У кого-то избыток лечебной прыти…
-Оставьте его, девочки, это мужественно. Офицер не барышня,- вмешалась сестра-сиделка, вдова городового Павла Павловна, удивительно хорошо сохранившаяся малороссйской наружности женщина лет сорока пяти. Сёстры и раненые относились к ней, как к любимой тётушке и многое позволяли ей за её заботу.
Пока Вера возилась с самокруткой, «девочки» растирали руки князя найденной наконец водкой - и больше проливали на пол, конечно… Вера была рада, что это не она. Эти руки, вынесшие чрезвычайку…
Но представление нужно было выдержать до конца, а Вера не играла. Просто очень спокойно сунула ему самокрутку в рот – и, хмурясь, чиркнула спичкой…
Князь не сразу обрёл дар речи.
-Mesdames! Ухаживаете, как за стариком.
-А кто же вы?
-Вам тридцать пять!
-Старррый холостяк! Но смотрины устраивать не буду. Умыкну сразу…Тааак. Кого?
-Ай, бессовестный! Печорин! Печорин Бэлу увёз!...
И Вера смеялась.
Олечка снова пела – про беззаботные милые дни, а князь не отводил от Веры потеплевшего лица.

***
-Я занята, поручик.
-Подождите пять минут! – Виноградов обежал стол, догоняя княжну Веру.
Не выйти.
Она остановилась, - поручик ушибся о её взгляд .
Смешался.
-Одно слово… Вы любите меня?
-Совсем не люблю.
-За что же, княжна, сестра! Хотите, я вас умыкну, как обещает Шах - Аббасов…
-Бред!
-Нет, княжна, не бред! Что для вас? Все ведь кругом лгут, но не вы!
-Однако! – Подняла бровь. –Поручик, я командирована. Имейте дисциплину!
-Я… подождите ! Я… Для Вас- что? Хотите, я для вас в спецы пойду?
Он хотел сказать что-то ещё –схватившись за косяк, чтобы не ударить его, княжна выдохнула :
-А я? К красным в девки? И за этим звали? Будьте спокойны, уже все поняли , что они скоро придут.  Может быть, даже союзники. Для меня! Скажите уж честно: для вашей трусости. Только я за предателя не пойду, не думайте. Думайте, что я вас не знаю.
-Княжна!... Что я наделал…
-Только,- она не слушала,- если вам так нравится их кровавая тряпка, женитесь на еврейке. В Одессе их много. И синагога есть. В церкви вам делать станет нечего. Уходите к ним отправлять нас на небо.
-Княжна!
-До свидания.- Скорее, дверному косяку.
И быстро вышла.
Виноградов хотел опуститься на стул…но упал мимо, проваливаясь в туман.
Он лишился чувств.

***
А ведь Виноградов уже третий день надоедал ей. Как ей было не до него!
И теперь она пыталась о нём не думать, но яростное возмущение не унималось в ней. Да, ведь он был и на вечере!...
На вечер она пошла ради Шах - Аббасова и чтобы прочесть свои стихи, конечно, не раскаивалась- но почти не отдохнула.
Что?...
Выйти замуж за Шах - Аббасова ей многие советовали.

***
Ветер сшибал княжну Веру с ног. Мелкий колючий снег летел в лицо.
Вслед за князем она напросилась в отряд, командированный за окраину города. Те прорываются. Сколько у Одессы дней?...
Здесь была Россия и был Шах - Аббасов. И она была необходима.
Горечь от признаний Виноградова отзывалась в ней негаснущим гневом.
Какой огонь!
Видно, кто-то из молодцов Котовского наскочил на них.
Князя нашла за пулемётом.
 Догадалась- заметил.
Закричал, перекрывая пальбу:
-Там! Перевяжите!
Юнкер Анастасьев - княжна помнила: лежал с тифом в их госпитале - был у него во вторых номерах…
Как прикажете не превратиться в автомат?! Вера перевязывала, перевязывала и перевязывала. Да, ведь она одна напросилась в эту командировку…
Пробежал незнакомый офицер в «студенческой» форме - сколько же разных в Одессе!- Шах - Аббасов напрягся лицом :
-Понял!
-Сестрица, вы с ранеными вернётесь? Или останетесь?
-Будут же новые!
-А?
-Новые! Останусь!
-Анастасьев, сколько лент?
-Четырнадцать!
-Господин ротмистр! – Высокий голос «студента» прорвался из снега и дыма. – Прикрою!
…Кажется, никогда она не отдавала столько труда. Или это из-за дыма и ветра так кажется?... Они почти отбили вылазку.
Почти.
С князя сбило фуражку, и волосы лезли ему в глаза- их трепало ветром, и он не успевал их отбрасывать.
И вдруг с хриплым, каркающим стоном рухнул на пулемёт.
-Сестра!!! – Даже сквозь огонь она услышала вопль Анастасьева.
Рванув зубами - замёрзшие руки плохо слушались - бинт, завязала кому-то ногу, и, пригибаясь, метнулась к гнезду.
Анастасьев помог ей стащить князя с пулемёта,- тот отяжелел всем не слушающимся телом, но всё равно пытался ей помешать. Юнкер с трудом держал его, пока пальцы княжны привычно возились в плотной марле, перетягивая сложную рану –навылет. Вдвоём они кое-как уложили его, юнкер, будто одеялом, накрыл князя мундиром – Шах - Аббасов простонал:
-Стреляйте!
Действительно, без их пулемёта не хватало огня.
Ударили беспомощные глаза Анастасьева – как, только с горя он оказался во вторых номерах?... - Вера упала за пулемёт:
-Говорите, как?
-Княжна, вас ударит отдачей!
-А вас?
…Только Шах - Аббасов слышался ей из действительности- и она стреляла.
Где-то словно над её ухом просвистело, и исступлённо закричал Анастасьев. Всех обдало дымом - Вера оторвала руки от раскалившегося пулемёта.
Осколки разлетелись так близко - почему не в неё?
Бывает разная траектория полёта.
Полёта гранаты : Шах - Аббасову кровь заливала висок…
Почти в ступоре подсчитывала: куда ещё?!
Но страшнее был Анастасьев. Он упал на князя, стараясь защитить – мелкие осколки изрешетили его лицо…
Вот отчего был такой крик.
Потому что у юнкера больше не было глаз.
Княжна двумя руками принялась ловить пульс у обоих…
Ещё живы.
Юнкер без сознания - его счастье.
Один осколок, мешавший перевязывать, она выдернула сама - кровь часто закапала ей на платье. Она бинтовала и бинтовала, а казалось, что нет: кровь не пряталась.
Всё в теле мучительно натянулось - но она высвободила князя…
Бинты кончились.
Голову она затянула ему своим апостольником – князь вдруг раскрыл глаза и посмотрел прямо на неё. Словно помнил о её присутствии.
Выговорил:
-Вера.
И изо рта потекла кровь.
Княжна поднялась на нетвёрдые ноги. Надо искать санитаров… Санитаров? Здесь не Ровно! Бегом ловить каких-нибудь нижних чинов…Огонь притих - отбились…
С четверть часа она искала их: бой - не парад, после него - каша, сумятица… Свалка.
-Да куда ж, сестрица? К тифозным в госпиталь?
-В город! Стоять! Я здесь сестра, слышите?
-Но, но!...
-Я пожалуюсь генералу Шиллингу на такое «но»! Если вам угодно, до гнезда я вас дотащу, но я княжна, а не ездовая кобыла! Раненых я везти не-мо-гу!
-Тихо ты, сестрица! Орёшь, как канонада. Где они, золотые такие?
-За мной, дезертиры.
-Эт мы-то?
-Тихо, тихо! После будете горячку пороть.

***
Как-то дотащились они до бессоновского лазарета - рядовые скрипели, но Вера знала: в местах ей не откажут. Даже если их нет. Бессонов найдёт.
Пробегавшая Олечка с участием всмотрелась в неё:
-Вера, быстро к нам! Возьмёшь моё.
Кивнула благодарно.
Бог послал,- сразу нашла Бессонова.
-На аркане привела.
-Догадываюсь. Вы сможете стоять?
Кивнула. На речь сил нет.
-Тогда бегом переоденьтесь и в операционную. Не волнуйтесь. Ваши дезертиры оставят их там, где я покажу.

***
Она шла, перешагивая через лежащих на полу на тюфяках. Те раненые из отряда, которых отправили в город без неё.
Мелькал белый плат Олечки – опять единственные. Ассистенткой доктор Бессонов всегда брал сестру Листовскую…
Доктор обрадовался ей:
-Княжна, морфий.
Она взяла шприц.
-Анастасьеву?
-Князю не надо.
Княжна взяла руку Анастасьева (на впрыскивания у неё был, как все говорили, прирождённый дар) и, не успокаиваясь, попробовала отсчитать пульс.
Едва-едва.
-Апостольник ваш…. боюсь, никогда вам не послужит.
Вера слегка улыбнулась.
-Олечка, помогайте. Ну, с Богом!
Вера вдруг захотела напомнить Олечке, как когда-то и той, и той больше всего хотелось зажать уши… но доктор Бессонов строго запрещал любые разговоры под руку.
-Теперь Анастасьева…  А князя вон туда, где место освободилось.
Да; они уходили в операционную, когда на этой кровати кто-то умер - и княжне не было времени разглядеть, кто.
Она срезала свою повязку с Анастасьева - Олечка вздрогнула и перекрестилась.
Доктор вгляделся, но юнкер был в оглушении.
За те полтора часа, что ушли на него, Вера не раз запрещала себе упасть. Она стояла, зелёная от усталости, и до крови кусала губы.
Юнкера пришлось положить на пол.
Княжна и Олечка пошли перед доктором – отбирая тех, кого стоило немедленно нести в операционную, оставляя тех, кому долежится в повязках до утра.
Мимо них в операционную прошла Павла Павловна с горячими ещё инструментами в котелке.
-Павла Павловна, где вы?
-Я в третьей палате. Ну и на инструменте малость.
Прошла, перешагивая через концы тюфяков.
….Доктор Бессонов подул на скальпель:
-Олечка…
И это продолжалось всю ночь.

***
Напряжение ещё поддерживало Веру на ногах, когда утром, отдав Павле Павловне потерявший исконный белый цвет операционный халат, – роскошь времён ровненского лазарета - она пошла проведать Шах - Аббасова.
К её удивлению, и Бессонов был там.
-Ну как, доктор?
Насмешливые глаза смотрели на Веру сочувственно.
-Вряд ли выживет. Хотя… я ничего не пророчу.
-Почему? Доктор!
-Помолитесь, княжна.

***
Кажется, никогда в жизни она не плакала так. Глаза князя были закрыты, и ни на что- ни на прикосновение, ни на голос- по-прежнему не было отклика… Как и в операционной, где ему не требовался морфий. Доктор Бессонов всегда делает больше возможного.
В Ледяном – спас…
Она взяла его безжизненное запястье – пульс едва-едва отсчитывался.
Ещё отсчитывался.
Вера убрала руку князя под одеяло - милая Павла Павловна обложила его грелками без напоминания…
Молилась, плача и не моргая.
Шаги заставили её подняться с табурета.
-Ваше Превосходительство!
-Понимаю!..
Шиллинг шёл с Бессоновым.
-Что; я вам говорил, доктор!
-Что князь ненавидит их больше нас.
-Ненавидит? – Столь хорошо знакомое генералу лицо княжны показалось ему безумным. Доклада по состоянию он не ждал, но удивился её вторжению в их разговор. Значит, страшно.- Я и сама их ненавижу, я и себе его ненависть заберу – только бы меня Бог услышал!
Доктор быстро, цепко вгляделся в неё - Шиллинг старался смотреть на Шах - Аббасова :
-Смотрите, Ваше Превосходительство.

***
Неслышно подошла к ней Павла Павловна.
-Веринька, спать идите.
-Не пойду! А вы…вторые сутки?!...
-Полноте, им помочь надо, а мне всё равно спать неохота. Вам поспать необходимо, вы из отряда да в операционную на всю ночь.
Княжна замотала головой.
-Что ж мне, доктора Бессонова позвать, чтобы он вас увещал? Поглядите, как дышит.
Княжна уставилась на неё непонимающе и дико. Поймала взглядом Шах -Аббасова…Сиделка была права.
Князь дышал. Тихо, но ровно, почти свободно.
Вера схватилась за его запястье.
Князь жил.
Он спал.
Вера качнулась… и тихо сникла на пол.
Ослабевшая, она не лишилась чувств - но через мгновение спала.
Павла Павловна оглядела их:
-Пусть думают, что раненная.
И села на пол рядом с Анастасьевым – Олечка, которую сейчас санитары отпаивали горячей водкой с мёдом, рассказала ей про него.
Вошёл Бессонов.
После визита Главноначальствующего он не ложился.
Здесь, в палате тяжёлых, в пасмурной тишине многие спали – или делали вид, чтобы не тревожить забывшихся соседей. Главного врача любили, но здесь почти некому было выражать жалобы. Эта ночь в операционной не будет последней.
То и дело в его насмешливых, словно светящихся глазах то словно застывал лёд, то вспыхивала настоящая мука. От которой он не спал, куря по ночам.
А Вера не спала сутки. Он шёл к Шах - Аббасову –и едва не споткнулся о девушку.
Кто из них был больше убит, ему не было ясно.

***
В городе грабежи.
Авансируют вторжение.
Следующим вечером поручика Виноградова принесли раненым – большевиствующие мародёрствующие прострелили ему ногу, покалечив колено.
Княжна не дежурила; но поместили поручика слева от князя, она оказалась меж двух огней. После того она и кланяться с ним не хотела,- а теперь…
Тёмен был взгляд князя, и беспокоен – поручика, но ни разу за сутки они не заговорили друг с другом.
На следующие сутки она заступила на дежурство. Она знала, чьё соседство её ожидает, потому что как могла часто забегала проведать князя. Его жизнь крепилась на волоске, но он был в полной памяти.
Не приходя в сознание, сгорал в бреду Анастасьев. Бредил домом и уроками географии…
Княжна рассказала князю всё, как с ними было. Всё от начала до конца – какая вспышка была в глазах князя:
-А я не могу к нему подойти!
Чем могла утешить его княжна?
Его суровость, раскалённая, твёрдая и острая, как разбитый гранит, уступала её ласковости, иногда чрезмерной, но всегда искренней.
Надо перемогать себя с Виноградовым. Княжна помнила долг.
Окончив делать ему перевязку, княжна подсела к Шах - Аббасову. Князь приготовился слушать её новости – становившиеся всё ужаснее. Готовилась эвакуация. Князь не мог и не хотел не спрашивать о войне. Так он чувствовал себя живым, и Вера не отвлекала его, тем более, что и сама могла думать только о том, что будет с князем и с Одессой.
Олечка, услышав об эвакуации, почти заболела.
-Я не знаю, как я это переживу. Не знаю. Я останусь.
Напрасно ей говорили, что; будет, если она останется.
-Убьют ведь.
-Пусть убьют. Не хуже, чем теперь.
-Да ведь… обесчестят, и на лицо не глядя!!!
При этом доводе, из всех – наихудшем, Олечка делала такое движение, словно спускала курок.
-С собой покончит, а останется, - заключила Павла Павловна.
Итак, Вера приготовилась рассказать…
-Не понимаю! Скажите правду, княжна! Кого вы больше любите?
Нервный, даже не дерзкий, напирающий выдох поручика на минуту лишил Веру дара речи. Как душно, Боже.
-Я сказала, что вас совсем не люблю. Это не ваше дело. Нашли место! В гроб загонять… - Её уносило гневом.
-Любите князя, да?
-Стыдно, поручик!
-А всё же верно. Ответите, княжна?
Княжна хмуро посмотрела на Шах – Аббасова и взяла его руку:
-Вас.
-За что же вы так отчитали поручика?
Она вспыхнула.
-Он знает, за что. Не ссорьтесь, господа.

***
-Я предвижу все упрёки! Всё происходящее отпишу донесением и передам полномочия, как только удастся вырвать отсюда хотя бы тех, кому прямо и непосредственно угрожает месть большевиков.
Бессонов курил, не отвечая.
-Что мне ещё остаётся, скажите? Самому лечь в лазарет?
Доктор кивнул.
-По примеру Шах – Аббасова.
Генерал махнул рукой.
Его лицо отяжелело от бессонницы, и, как врач, доктор подозревал у него нервное переутомление. Разумеется, ни с кем не делясь своими предположениями.
-Англичане адресуют нас к французам. Французы божатся, что без нашей Одессы затонут в море, как град Китеж. Но… messieurs!... – Генерал сбился.
-Вместо них затонули мы. – Бессонов отбросил сигару.
-А у вас уже не гаванские. Откройте секрет, кто угощает?
Бессонов махнул рукой:
-Они знают, что я курю.

***
Это была ночь.
Разорванная пляшущим огненным светом адская ночь четвёртой недели гибели Одессы.
Княжна зашла в палату - Виноградов окликнул её – умоляюще и тихо:
-Вера!
Её часто называли здесь по имени.
-Посидите рядом, Вера! Прошу… Как сестру!
Она остановилась и села на край табурета.
Легко же было его пнуть! Княжна не могла и не хотела.
-Вера, вы верно думаете, что я «то и то и ещё больше», как говорится в Библии?
-А разве я не права?
-Неправы! Я ведь совестью хотел вам пожертвовать…
-Зачем!?
-Да, в самом деле! У меня нет, нет слов. Трус, предатель, на еврейке жениться должен… Я же любое ваше слово наизусть учу!
Вера скорее услышала, чем заметила слёзы поручика. Она почувствовала жалость.
-Зачем же вы мне тогда …такое сказали?
-Потому что мне и себя не надобно сделалось
-Душу вы не вправе приносить никому, кроме Бога.
-Оставьте Бога, княжна! Вам просто, я не могу с Ним.
Её глаза с ужасом замерли на нём:
-Вы понимаете, что вы сейчас сказали?
-Родная, сестра, небо, ангел, милая! Милая!...
-Успокойтесь, поручик!
-О Шах – Аббасове не тужите. Я на него зла не держу. И вы к моему отчаянию непричастны, а я в ад попаду. Скатертью дорога!
-Перестаньте играть богохульствами! А то встану и уйду.
-Только не уходите, Вера! Кажется, я заснуть хочу. Наш Главноначальствующий, – он чуть улыбнулся- знаете, иногда по ночам ходит к доктору Бессонову . И вот сидят они вдвоём и курят… А мы с вами сидим, - он на самом деле как-то сел в кровати,- и разговариваем. Ох, насколько легче стало. Дали выговориться. Спасибо, сестра моя.

***

-Доктор, вы, как я вижу, всё подготовили. Смотрите. Понятно, ваших берём в первую очередь. Не задерживайтесь, счёт на часы. Сможете с утра выдвинуться в порт?
-После завтрака.
-Доктор, да вы хоть сейчас не шутите.
-Не шучу. Пока кормят, соберём самое необходимое из имущества, и людей. У меня навскидку восемьдесят человек. Считая всех .
-Доктор, я сейчас возвращаюсь в штаб. Сегодня ночью мы перегрузимся на «Молчанова». Может быть, взять кого-то из ваших?
-У меня после последних нескольких суток весь лазарет - сплошная палата тяжёлых. Даже не знаю, кого вам предложить. Они все нуждаются в присутствии рядом докторов и сестёр, иначе рискуем не довезти.
-А поручик Виноградов? Нога, правда, но это ж не смертельно.
Доктор не успел произнести вслух промелькнувшую у него странную мысль, потому что в дверь постучали.
-Войдите! – Сам удивился, как вырвался голос из табачного дыма.
Вошла Вера.
-Что случилось, княжна? Час ночи.
Она даже не присела.
-Поручик Виноградов застрелился. Ваше Превосходительство… доктор… У него был браунинг, мы оставили ему. По состоянию всё хорошо было, я с десяти до одиннадцати наблюдала его в палате, он заснул, я вернулась на пост и четверть часа назад из палаты услышала выстрел. – Дисциплина помогла ей внятно доложить, но Шиллинг с Бессоновым пристально смотрели ей в лицо и видели на нём смерть.
-Сестра, простите, я не понимаю! Он что-нибудь выражал вам? Может быть…
-Только перед сном уверял меня, что попадёт в ад … Он застрелился.
Шиллинг встал и взял фуражку.
-Вот вам и взяли!... – Он хотел бы сказать, что ещё одна такая соломинка, и его спина не вынесет и сломается, и Бессонов понял, и хотел уже выпалить свою странную мысль, пока Главноначальствующий не ушёл, но Вера в упор смотрела на генерала, как будто не понимая, -ярость теснила субординацию.
-Что, кого, Ваше Превосходительство?
-Я предлагал доктору Бессонову взять на наш корабль поручика.
-А ротмистр Шах – Аббасов?
-Ведь он умирает.
Что это, ещё одна смерть?
-Ваше Превосходительство! Вы что ж, сможете допустить, чтобы его сожгли?
-Тише, сестра! Тише! А то заподозрю вас…
-В чём? – Неуютно ему было под её отяжелевшим неприязненным взглядом. Да за что?
-В недостатке почтительности.
Лучше бы он не пытался смягчить шуткой её ярость.
-Ротмистр Шах – Аббасов своей волей выбрал то место, где его изранили так, что от речи горлом кровь шла – ранен, прикрывая раненых! Я стреляла за него, я – сестра милосердия! Вы кому – то обещали?
-Что за дерзости, княжна!
Бессонов встал между ними. Он видел, что теперь Шиллинг точно не откажет, но требуется справедливый мир. Генерал не знал про пулемёт, как и княжна не знала, что он хотел помочь, а не сундучил место на корабле.
-Вера, не бойтесь. Речь о помощи, а не о подлости.
-Доктор!
-Его Превосходительство хотел взять на своё судно кого-нибудь из наших, например, поручика, как могущего без нас выдержать дорогу. Ротмистру же требуется сопровождающий. Ваше Превосходительство, вы смогли бы взять с вашими князя с сопровождающей сестрой Верой?
-Конечно. – Обиженный взгляд на край апостольника.
-Ваше Превосходительство, простите! Вы никогда не видели, как защищают волчат?
Генерал не ответил- Вера присела перед ним. Стыдно как…
Генерал коротко, с силой пожал руку доктору ,поцеловал ей руку и вышел- в приоткрытое курившими окно влетел звук мотора.
Мир. И ни слова больше.
-Вера, пойдёмте в лазарет.

***
Доктор Бессонов собирался с ранеными.
Тщательно обернул тетради, выбрал из стола весь табак, сложил документы и карточки жены, – земского, в прошлом, врача - передёрнул затвор браунинга, проверил патроны:
-Хватит.
Остальное,- записки, блокноты, клочки бумаги - полетело в печку.
-Олечка, поезжайте с нами. Прошу!
Она мотнула головой и подошла к окну. Сказала почти весело:
-Искалечили нашу Одессу! Мёртвый город, как у Д’Аннунцио. А за меня не тревожьтесь. Я застрелюсь, если придётся. Пока буду перевязывать в городе.
Ценой жизни уступает место? Как Виноградов Шах – Аббасову? Что они думают???? Ни того, ни другого не бросили бы здесь, её не уговорить отсюда уйти. Поручик решил, что незачем жить,- и она? Но, всмотревшись в её глаза под выбившимися из косынки вьющимися волосами, Бессонов понял: это прикрытие отхода. Война, а не самоубийство.
-Понимаю, вы погибнете. Не могу отдать вам честь, но я бы сделал вас генералом. – И поклонился - светящиеся глаза были сочувственны.
Олечка поклонилась в ответ - и быстро вышла.
Веру Бессонов догнал уже на улице. Вместе с отцом Пахомием.
Фронтовой священник широким крестом благословил князя, несомого на носилках двумя младшими офицерами из штаба, княжну и доктора – и, широко шагая, пошёл за госпитальными. Успев увидеть, как не целует, но жмёт руку княжны доктор.
Огонь по пятам!
Корабль темнел среди воды со льдом, чёткий и неизбежный, как судьба.
Кажется, только здесь ещё дышала Одесса. Задыхалась, билась и умирала от ужаса удушья.
Пока пробивались к своему кораблю, Вера заметила госпитальных во главе с Бессоновым. Тот умудрился найти, к кому перегружаться. Дай Бог ему вывести всех! Она поднялась по сходням за князем – после мучительной толчеи на молу даже ей, не думающей ни о чём, кроме Шах – Аббасова и стрельбы, ворвавшейся в город, на штабном судне показалось свободно, если не пусто. Офицеры снимали перед ними фуражки.
В каюте – замерла: вот же сейчас её война! И смены с этого поста ей не придёт – дай Бог. Она опустилась на колени возле Шах – Аббасова и не поверила себе: князь молился.
Потому что Анастасьев умер в эту ночь. Умер на руках у Веры.
Этот ужас не достался ему, но Вере делалось холодно при мысли, что юнкер видит его.
Она молилась и не плакала,- и надрывался ветер:
«Остави им…не ведят бо, что творят…»
Корабль оторвался и поплыл, полоса серой от льда воды расширилась, топя в себе крики, выстрелы, гарь и нагоняющую смерть.
Шиллинг стоял среди офицеров на палубе, без фуражки – и, кажется, искал взглядом умирающую оставленную Одессу.
Ветер бил его по лицу.
И плывущие с ним не могли смотреть на него.

Город был взят.

27.2.2005-284.-3.5.2007 -10.6.2025 гг.


Козлопение, иначе песнь козла ( жертвенного)- трагос по-древнегречески, отсюда слово "трагедия".
Ате- греческая богиня безумия.
Несётся благовест...- стихи К. Р.