Гори ясно

В день летнего солнцестояния женщина воскрешает сына с помощью запретного обряда. В деревне появляется сияющий незнакомец — Солон, обещающий вечную жизнь. Люди верят в чудо, и мертвецы восстают из могил. Но какова цена вечной жизни?


У могилы женщина исступлённо шептала молитву. Она не чувствовала ни онемевших ног, ни жжения в горле, ни потрескавшихся в кровь губ. Только когда из рощи потянуло дымком купальского костра, её голос сорвался в хриплый вой.
Закат. Последние минуты самого длинного дня. Дальше властвует Ночь.

По преданиям, только в этот миг, завершая полугодовой небесный круг и сходя с огненной колесницы, Солнце может на мгновение обернуться, бросить мимолётный взгляд в мир людей и услышать мольбу.
Мать молилась о невозможном: о воскрешении сына.

Когда-то, ещё девчонкой, она прислуживала ведьме. Тогда и узнала об обряде возврата из царства мёртвых.
Однажды, увидев, как девочка тайно переписывает слова из чёрной книги, ведьма схватила розги и жестоко отхлестала. Прогнала без жалованья и пригрозила проклятием: осмелится произнести хоть одно сакральное слово — сгниёт вся семья.
Но теперь Варвара не боялась проклятья и требовала вернуть сына.
Смысл древних слов был ей неведом. Она лишь чувствовала, что взывает к древнему идолу: к Вечному Огню Жизни.

Солнце коснулось горизонта. Сквозь берёзовую рощу пустило расплавленные стрелы и окрасило могильный холм закатным пламенем.
— Гори… гори ясно… — прохрипела женщина. Глаза не отрывались от шара света. Уже наполовину скрывшись за горизонтом, он вдруг выплыл и стал медленно, сквозь стволы деревьев, приближаться.
Шар замер над могилой. Вспыхнул и пролился вниз искристым светом.
Мгновение тишины. И земля вздрогнула. Из могилы взметнулись комья, вырвался золотой поток.

***
На берегу реки, за рощей, деревенский люд собрался у купальского костра.
На груде хвороста, поленьев и старого хлама возвышался шест с колесом от телеги. Старейшины в молчании добывали живой огонь. Вот вспыхнул пучок сухой травы, и красный язык побежал от факела к факелу. Пламя замкнуло круг.
Все замерли в ожидании заката. Когда солнечный диск коснулся горизонта, пылающие жезлы опустились в кострище.
Костёр взревел, вскинулся огненной змеёй. Кто-то длинной жердью подхватил зажжённое колесо, и оно закрутилось, расплескивая искры. Люди закружились в хороводе.
— Гори, гори ясно, чтоб не погасло…

Купальский огонь пылал, колесо крутилось, хоровод кружил. Смельчаки выходили из круга, примеряясь к прыжку, но пламя было ещё слишком велико.

Время шло. Все песни спеты, веселье на убыль, а пламя не стихает. Светло как в ясный день. Люди начали переглядываться, перешёптываться:
— Солнце не заходит… Вон, меж деревьев застряло. А ведь уже за полночь.
— Да нет же… гляди на колесо! Вот оно, Солнце!
В середине кострища, на длинном шесте, обдавая жаром и ослепительным светом, крутился искрящийся шар. Он разгонялся всё сильнее. Уже и подпрыгивать начал. Вот-вот сорвётся.
Вспышка. Народ отшатнулся.
Из костра выпрыгнул юноша.
Златокудрый, босоногий, в алой рубахе. Он взвился, подмигнул собравшимся и… начал отплясывать: в присядку, колесом, на руках. Девушек закружил, парней на спор вызвал.
Смех его заливистый, звонкий. Взгляд — янтарный, ласковый.
Стар и млад — все поддались и снова пошли в пляс.
— Эх, хорошо тут у вас… Пожалуй, останусь.
— Оставайся, добрый человек! — закричал хоровод. — А кто ты?
— Солон. Посланник Солнца.
— Оставайся! Оставайся!
— Пока я здесь, вас не тронут, ни старость, ни болезнь. Ни тьма, ни холод. Ни сама Смерть.
— Солон! Солон! Солон! — скандировал люд.
Солон взмахнул руками и на востоке разлился розово-золотой рассвет.

***
Люди, уставшие, охмелённые счастьем, возвращались в деревню.
У кладбищенской ограды им повстречалась Варвара. Она шла с безумной улыбкой, крепко держа за плечи слегка шатающегося паренька.
— Вот… — шептала она. — Семён. Сыночек мой… вернулся…
Семён отводил взгляд, прикрывал гниющую плоть клочьями рубахи, стряхивал с тела личинок и бормотал:
— Здравствуйте… здравия желаю… будьте…
Пожелания здоровья из уст мертвеца звучали… странно.
Но люди, опьянённые надеждой на вечную жизнь, приняли это как начало великого чуда.
Многие бросились к могилам встречать своих.

А земля на кладбище шевелилась. Надгробья ходили ходуном. Всюду тянулись руки. Раздавались стоны, хрипы, скрежет.
Мертвецы поднимались.

***
С новым рассветом в деревне началась другая жизнь.
Сначала селяне суетились с мертвецами.
Одни — сразу в дом и за стол, другие — и на порог не пустили. Сами же мёртвые не особо радовались своей новой ипостаси: тихие, боязливые, к живым равнодушные. Куда укажешь — там и будут.
Впрочем, опознать по оставшимся приметам можно было лишь умерших за последний год. А вот с голыми скелетами хлопот было куда больше. Повылезла их целая тьма. Те, что с плотью, хоть слово молвят, а эти только зубами клацают. Ни имён, ни примет. А приставучие — хуже попрошаек в базарный день. Бродят по деревне, непризнанные, в стайки сбиваются. На перекрёстках, у опушки горкой лежат, косточки на солнышке греют. А живой мимо — они вслед бренчат, стучат, будто собаки облаивают. Что хотят — не поймёшь.

Тяжелее всех пришлось матерям с мёртвыми младенцами. Те ноют, не спят, не едят, живых пугаются. Только рядом с мертвецом утихают. Помаялись мамаши, да и отдали бездомным скелетам. На окраине кучка костей, а вокруг — тельца, гнилью тронутые. Такой вот детский сад.

А счастливая Варвара глаз с Семёна не сводит: моет, наряжает, пылинки сдувает.

Ведьма приходила — та самая, у которой Варвара обряд подглядела. Мать испугалась, сына заслонила, но та тиха была:
— Варварушка, ну и делов ты натворила — теперь исправляй. Место знаешь, слова знаешь. Наоборот читай. Срок — на Радогощь. Имя...
— Нет! — Варвара уши заткнула. — Сыночка не отдам. Навеки вместе.
Ведьма отдёрнула Варварины руки, аж кости хрустнули, руки плетью повисли. Наклонилась к самому уху, имя прошипела — и нет её. Из уха кровь, в голове звон.

А перемен хватало.
Солнце на небе спиралью ходит: с востока на запад, с запада на восток — словно яблочко по блюдечку катается. С каждым днём выше, быстрее и жарче.
Природа меры в росте не знает. Плод сорвёшь — тут же два. И диковинные пошли: на грядке тыквы с ананасами толкаются. Вокруг всё зреет, наливается, нектаром сочится.

А Солон требует веселья, плясок и смеха. Замолчишь — огненная стрела под ноги. Люди подпрыгивают, от пала уворачиваются, а божку — забава. Ни покоя, ни тени не терпит. Уснёшь — во сне плясать заставит. На ухо шепчет: «Хвали меня. Глаз не отводи. Гаснуть не дай».
Пробовали роптать — да куда уж.

Мельник заупрямился. Идол стал искры вокруг метать, а тот — ни с места, набычился. Тогда Солон и пустил пламя прямо в него. Человек в огне корчится, по земле катается, вопит истошно — а умереть-то не может. Натешился божок, пальцем — щёлк — огонь стих. Мужик на колени рухнул, а Солон-то продолжения ждёт. Поднялся мельник, в ладоши — хлоп, одну ножку с подвывертом вскинул — раз, потом другую — два. И в присяд, и по кругу: «Гори, гори ясно...»

Измождённые люди как мертвецы стали. Разве что улыбка врезанная, да взгляд безумный.
Солнце уже в зените стоит. Всюду приторная вонь, месиво перезрелых плодов и вязкие лужи гнилого сока.

И вздумал Солон, чтобы ещё и мертвецы оды в его честь распевали. А те только в огне стонут и в прах рассыпаются.

Среди них выделялся кузнец с живой дочуркой Сонечкой. Умер накануне воскрешения, так что тлен его не тронул, и чувства человеческие остались. Девочка к тятеньке ластится, а он по головке гладит и нежности бубнит.
Увидел их Солон, огонь в мертвеца пустил, а Сонечка вперёд вышла, в пляс пустилась: отца выгораживает. Вот и платьице уже в подпалинах. Тут кузнец дочь в охапку, и на Солона с рыком. Даже пламя погасло. Божок онемел от изумленья, а кузнец бежать, с дочуркой на руках. Всю деревню обыскали — нет их.

Идол вконец взбесился. Давай жечь всех подряд. И до Семёна добрался. Варвара увидела сына и за ним в костёр. Да Солон сгореть ей не дал. Рассыпался сын на глазах у беспомощной матери.
...Место знаешь, слова знаешь. Наоборот всё. Срок — в Радогощь...

Удалось выбраться незамеченной. Ползком да украдкой, до изрытого кладбища. Там, в лесу за оградой ведьмина могила. Стройные берёзы золотистые косицы до земли спустили, покоем и прохладой дышат.
У могилки кузнец, на коленях Сонечка.
— Тётушка Варвара... А мы тут хоронимся. Нас ведунья укрыла, сказала тебя дожидаться, а ещё что ты можешь как раньше сделать.
— Когда Радогощь? — лишь выдавила женщина.
— Так сегодня уже.

Варвара опустилась на колени, вырвала клок волос, к надгробью возложила, горсть зерна высыпала, себя щепотью земли покрыла и затянула:
Тухни. Гасни. Тьмой погасни.
Не звучи, не будь, не бейся.
Грядь, Моран, и мглой развейся.

Посреди неба на расплавленный солнечный диск чёрной дырой наползла луна. За лунной кромкой забились языки пламени и метеоритами полились на землю. Всюду вспыхнули кострища. Только женщину с ребёнком и мертвеца обходил огненный дождь — над ними зонтом висела луна.
— Грядь, Моран! Мглой пролейся! — кричали они.
Наконец стихло. Земля дымилась в сизом лунном свете.

***
Первой очнулась Сонечка. Растолкала Варвару.
Стояло зябкое осеннее утро. Вместо кладбища выжженное поле, слегка тронутое белёсой изморозью. Над полосой плотного тумана торчали чёрные печные трубы — всё, что осталось от деревни.
Варвара потянула дрожащую от холода девочку.
— Пойдём. Я знаю где укрыться.
Дом ведьмы был рядом. Давно пустой, но будто хозяйка только вышла. Печь тёплая, в избе хлебом пахнет. Сонечка даже в миску заглянула — не остались ли блинчики. И точно — есть угощенье.

Вскоре их нашли люди из соседних деревень, спешившие на помощь погорельцам. Зарево пожара на много вёрст пылало.
Но о том, что в деревню солнечный идол спускался и мертвецы бродили, ни Варвара, ни Соня не сказали ни слова.