Хор

Он потянул за кольцо массивной, выцветшей от времени двери, и та с трудом поддалась. Входить в открывшийся проём он не спешил. Слышалось тихое пение и отдалённое звяканье кадила да тихое шарканье шагов. Так продолжалось некоторое время, после чего кадило стихло, и чуть гнусавый голос возгласил: «Господу помолимся». «Гооосподи, помиилуй», – отозвался хор. И ещё слова, уже не совсем разборчиво, и снова хор отвечает: «Гооосподии, помиилуй»…

Глеб вошёл в тёмное, еле-еле освещаемое несколькими свечами помещение. Старые деревянные полы. Старинные иконы в потёртых местами от прикосновений киотах. Помимо свечей храм освещался через небольшие световые оконца, высоко, почти под потолком. Но сейчас раннее утро, на дворе октябрь, рассвет едва забрезжил, и в храме стояла таинственная полутьма.

Храм был пуст, если не считать его, Глеба, а также священника и хора, совершавших утреннюю службу. При этом было странное ощущение, что вокруг полно народа. А когда Глеб ненадолго закрыл глаза, то даже ощутил, что рядом кто-то стоит: вот-вот коснётся плечом или обратится шёпотом с вопросом. Он открыл глаза и убедился, что рядом никого нет, но ощущение, что вокруг люди, не покидало. «Эффект мистического присутствия, – записал он в блокнот, – очевидно, последствие гипнотического воздействия литургии. Медленное пение, ритмические взмахи кадилом, полутьма – всё это призвано ввести человека в трансовое состояние».

Глеб учился на психолога и писал диплом о влиянии православия на развитие личности в России. Сам Глеб, конечно, во все эти сказки не верил, но религия – это явно очень сильный инструмент управления. Об этом он много читал научных статей, и ему было интересно нырнуть поглубже. Где-то там, на уровне человеческих отношений между священниками и обычными людьми, начинается сначала завлечение человека в культ, потом постепенная обработка сознания. Очевидно, гипноз на службах используется, чтобы убедить человека в мистической составляющей христианства. Человек не должен понимать, что его используют, ему должно казаться, что он приходит лично к божеству.

«Надо сходить на исповедь, – подумал Глеб, – скорее всего, именно во время исповеди жрецы закладывают в людей семена, которые потом прорастают, подобно грибам-паразитам».

Глеб недавно читал о виде грибов, которые паразитируют на муравьях в Африке. Ползал себе муравей, никого не трогал, а тут – бац, под ногами прямо лежит что-то вкусненькое, пахнет сногсшибательно, ну как мимо пробежать? Съедает муравьишка споры, а потом этот гриб загоняет беднягу на высокую ветку, заставляет вцепиться мёртвой хваткой челюстями (или что там у муравьёв?) в какую-нибудь почку и начинает медленно и мучительно прорастать прямо сквозь его тело.

Глеба передёрнуло. «Религия – опиум для народа», – вспомнился коммунистический лозунг. В справедливости этого лозунга он не сомневался, но исследовать предмет было очень интересно.

Тем временем служба закончилась. Шаркая старыми башмаками, чуть прихрамывая, вышел из алтаря пожилой батюшка и начал самостоятельно тушить свечи в подсвечниках. Утро уже чуть разошлось, и света, попадавшего в небольшие окошки, хватало, чтобы, не спотыкаясь, пройти от алтаря до выхода. Так он и сделал, почистив засаленной кисточкой подсвечник.

Приближаясь к Глебу, батюшка улыбнулся. Лицо у него было доброе и искренне радушное.
«Баа! Да у нас сегодня полон храм народа», – сказал он, подслеповато щурясь сквозь кустистые брови.
«Полна коробочка», – пошутил в ответ Глеб.
Обманываться добрым батюшкой он не хотел, понимал, что служители культа и должны быть именно такими, чтобы располагать к себе людей, но и не улыбнуться в ответ было сложно. А ещё стало почему-то немного стыдно за только что крутившиеся в голове сравнения с паразитами.

«Что же вы в такой глуши открыли приход?» – задал Глеб вопрос, который возник у него ещё при въезде в деревню.
Деревней, собственно, это место когда-то было, о том свидетельствовали с десяток полуразвалившихся избушек. Сейчас же его скорее можно было бы назвать пустыней. В таких местах хорошо снимать фильмы про приведений да ведьм.

Однако храм действует. О нём рассказали жители из соседнего села. Это единственный храм на всю округу, там крестят детей и отпевают покойников, изредка венчаются, ну и на большие праздники, конечно, тоже бывает народ. Всё это Глеб знал от селян, но вот приехал и воочию убедился, что добраться можно только на машине, что в храме не проведено электричество, а постоянные прихожане, по всей видимости, – сам священник да хор. Интересно, кстати, откуда хор? Поют очень хорошо, слажено. Глеб бывал уже в нескольких храмах в Москве, но даже там не слышал такого красивого пения.

– Я не открывал, храм древний, XVIII века, чудом при советской власти выжил. А вот люди, как видишь, разъехались по городам. Живёт тут одна старушенька, но ходить ей трудно, так что сам захаживаю, помогаю, чем могу. Вот ты, сынок, молодой, давай-ка к ней зайдём, проведаем, может, чего починить надо.
– Батюшка… как к вам обращаться?
– Отец Тихон я, так и зови, или просто батюшкой.
– Отец Тихон, заедем, конечно, но вы всё-таки скажите – какой смысл тут вам службу служить, народу-то нет, – не унимался Глеб.
– Ну как нет? Вот ты пришёл, – улыбнулся отец Тихон.
– Да я-то – понятно, но я-то под конец пришёл, для кого служите?
– Святая Церковь, сынок, не только из людей состоит, тут и святые, и ангелы. Что ещё могу сказать? Мне уж скоро идти, собраться надо. Ты походи тут, посмотри, а потом к бабке Наде пойдём вместе.

Отец Тихон говорил спокойно, тихо, под стать своему имени, и смотрел на Глеба с интересом. Радушия от Глебовых вопросов в нём нисколько не убавилось. Глебу батюшка нравился всё больше, хотя он по-прежнему не понимал мотивации работы в этом «богом забытом» месте.
– Да, конечно, собирайтесь, потом дорогой поговорим.

Батюшка скрылся за дверью, а Глеб пошёл рассматривать иконы. Они не все были старинные, многие привезли явно недавно, чистенькие, в новых киотах. Но были и выгоревшие от древности, потемневшие и оттого имевшие особенную таинственность. Глеб вообще любил старые иконы, без всякой религиозной подоплёки, они просто ему нравились как прекрасные творения человеческих рук. Он дошёл до алтаря, рассматривая иконостас, приблизился к закутку, где, как он думал, располагался хор. И тут только сообразил, что никого, кроме отца Тихона, в храме не видел. «Может быть, за иконостасом есть ещё дверь», – подумал он, но сразу вспомнил, как священник сам вышел тушить свечи и чистить подсвечники.

«Ну ладно, допустим, это – его обязанность… Но ведь даже голосов никаких не было». Глеб точно помнил, как в тишине после литургии слышал только одинокие шаркающие шаги отца Тихона. Глеб заглянул за перегородку и увидел скамейку и высокий деревянный пюпитр. В утреннем свете, падавшем через окно, был отлично виден толстый слой пыли, покрывавший всё там находящееся. У Глеба спина покрылась холодным потом.

Сзади раздались знакомые шаркающие шаги. Глеб обернулся. Отец Тихон был уже в тёплой куртке поверх подрясника, через плечо у него висела видавшая виды сумка из толстой ткани.
– Батюшка, а хор-то где?!
Вопрос получился громче, чем хотелось бы. Глеб сконфузился, что чуть не поддался снова какому-то суеверию, и добавил:
– Через другой выход что ли ушли?
Отец Тихон снова посмотрел на него с интересом, улыбнулся и ответил:
– Да нет у меня никакого хора. Да и откуда ему взяться-то в этих местах? Была бабка Надя здорова, помогала мне, а теперь я один остался.
Он ещё подождал вопросов от Глеба, но тот так и замер с открытым ртом.
– Ну давай, сынок, пошли что ли? – спросил он наконец.
– Ага… пошли, – ответил Глеб и пошёл вслед за отцом Тихоном.
«Святая Церковь, сынок, не только из людей состоит: тут и святые, и ангелы…».