Отвергнутый любовник просится в комикс

      
               
                Отрывок из «Ночь темна»

Итак, пришла пора поставить еще одну дату в нашем перечислении.
1987-й – год присуждения Нобелевской премии Бродскому. Кстати и привести слова  одной из главных доброжелательниц Бродского - писательницы Ф.Вигдоровой, той, которая вела запись суда над поэтом в феврале 1964 года. «…Я никогда не забуду, - пишет она Э.Герштейн, - как он стоял в этом деревянном загоне под стражей. И, может быть, всё будет хорошо, и он выйдет на дорогу и станет большим поэтом. А скорее всего, никем он не успеет стать, его сломают. Поэту нужны нервы толстые, как канаты. Несокрушимое здоровье. А он болен. Ему не совладать с тем, что на него кинулось».

  Отпустим Ф.Вигдоровой грех неверия. Он так понятен. Он объясним. Вспомним лучше фразу Ахматовой: «Какую биографию делают нашему рыжему!». На фоне письма восклицание Ахматовой не коробит. Особенность ахматовского мышления заметила еще секретная Софья Казимировна в своем дневнике: «Ахматова живет биографически с учетом жеста и слОва на будущее». Задним числом  высказывание Ахматовой теряет часть негативного смысла. Оно  просится приложением к нобелевской речи Бродского, как и  строка Мандельштама: «Исполнилось твое желанье, пряха». Будем  считать награду торжеством во славу и одновременно в память поэзии Серебряного Века. В речи  находят себя  имена и самого Мандельштама и Ахматовой и Цветаевой. «Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае, они не поощряют меня к красноречию», - говорит Бродский. То, что они смутили Бродского, неудивительно. А вот смутили ли они Двадцатый Век, как предрекала Ахматова?.. Наверно.  Если рассматривать события  под углом заданности и четко выраженной системы координат, их рукотворного, а не божественного воспроизведения. И всё же скрытый смысл тех самых  строк до сих пор будоражит исследователей и провоцирует  множество разнообразных фантазий, близких то к выведению на чистую воду, то к почетному закапыванию. Ахматова же лишь наметила дорогу реальности. Ясно и вызывающе. Остается прочесть ее строки, отбросив амбиции. Преодолеть их лежащую на поверхности простоту – иллюзорную как у «шкатулки с тройным дном».  Бёрлин - Герой из Будущего, которое Ахматова не видела без своей поэзии,  сумел это сделать и раскодировать. Реальность не задержалась с ответом. Она не просто откликнулась, а еще и выявила, кто чего стОит и что чему подражает: Литература - Жизни или Жизнь – Литературе. На высоте оказалась  Литература. Еще реальность обнаружила причину события в старом, как мир, назидании, от самого Ювенала идущем: «Ищи женщину».

И все же в этой истории нобелиатства есть абсурдно-криминальный момент, который гонит мысль в пространство комикс-вселенной, а героя засвечивает как рэп-бузотера, попавшего в мир Карателя. Ведь внимание властей наш герой привлек вовсе не тунеядством, в котором его обвинили, а игрушечной попыткой угнать самолет. Четырехместный, недозаправленный даже для ближайшей посадки в Афганистане. Если точнее, то не попыткой,  а намерением угнать, тут же и отмененным. А детали сокрытые, недоговоренные  всегда несут больше смысла, чем те, которые на виду. Тот случай, когда в действительности было не так, как на самом деле. В итоге разыгрывается большая «подстава»,  которая для посвященных не имеет интриги, а  рэп-бузотеру дает возможность отбить свой кусок правды-мифа. Он потом скажет: «Дело было не в стишках».  Конечно, жить в ритме игры, лицедейства – тоже дар, который запускает силы абсурда и всё сопутствующее ему – доброе, злое, значительное, ничтожное, фантастическое. Зато эффект налицо: «Смотрите, шлемазлы, что в правде, что в дури человек сам себе текст». В результате рэп-бузотер превращается в Супера, а горе-обвинители – в хит-посмешище для понтовской отборной публики. Среди нее много интересных людей. Они-то и восстановят позднее сокрытое, заодно и свойства личности, презентовавшей себя вперед творчества на скандальном судебном процессе.  Вот Маша Слоним. женщине с печальными искренними глазами. В каком-то интервью она говорит: Бродский пройдет по трупам. Вот поэт Бобышев – друг юности из ленинградской четверки при Анне Ахматовой: «Почти официальный статус «гения», с которым он выехал на Запад, подтвердился в глазах большинства с получением Нобеля, и он этим пользовался, в том числе и против меня. Причем не оставляя следов».  Вот издатель Элендеа Проффер, славистска: «Бродский не мог бы хвастаться, что он какой-то герой-мученик. Когда он общался с западными людьми, которые многого не знали, или хотел достать бабу или быть эффектным, он способен был играть эту пьесу. Но всерьез он ее не играл. …Его сила в том, что он всё это терпел».  Известно также, что Бродский пробовал приспособить себя к закону. Но фиктивный брак на иностранке сорвался. Об этом пишет, кажется, переводчик, которого Бродский предупредил: если  это будет опубликовано, их отношения закончатся навсегда.  И так далее, и так далее. Но здесь не работает поговорка:  «Говори о себе только хорошее. Плохое скажут друзья». Свое хорошее Бродский отдал стихам, качество которых оценивается только исторически. Время уже настало и более-менее ясно, что читатели имеют дело с талантливым поэтом. Несколько  заумным и перекрученным,  полностью соответствующим антилогике:  успешный человек несет в себе что-то от убийцы.  «Бродский чинил препятствия В.Аксенову, С.Соколову, Алексею Цветкову. Но в моем случае у него была усиленная мотивация – Марина», - говорит тот же Бобышев, поэт и профессор американского университета, «человекотекст» по собственному определению, он же – любовный соперник, отбивший упомянутую Марину.

В мире абсурда и не такое бывает. Особенно после того, как "Джоконде" подрисовали усы, а Дюшан выставил писсуар в качестве экспоната.  Менее эксцентричных героев безукоризненной чести упекают во "Владимирку", более нетерпимых малороссов – в "Пермь-36", а чересчур сумбурных и самобытных  душат в Вологодской квартире при невыясненных обстоятельствах. И никакие Сартр или Арагон не чешутся, чтобы заступиться за осужденных. Вызволить на свободу. Никто спешным порядком не помещает их в психиатрические лечебницы, чтобы оправдать их "нестандартное" поведение. Никто не готовит им пьедестал для нобелевских речей. Некоторые, раздираемые тщеславием, наподобие Вячеслава Пьецуха, составляют речи без всякого повода и публикуют в своих изданиях, а потом погибают от водки. И никто не заносит их жесты в антологию имени махатмы Ахматовой. Никто не делает им биографии. Разве жены стараются. Но и они загибаются от алкоголя.И никто не заносит их жесты в антологию имени махатмы Ахматовой. Никто не делает им биографии. Не натаскивает прогрессивную  общественность на крик: «Тунеядец!».  Разве жены стараются довести до ума творческое наследие. Но и они сходят с дистанции. И тогда над выжженным полем  Судьбы пробиваются лучики света.  Это Правда или что-то близкое к ней - необъяснимое, ценное и красивое,  зафиксированное  на листах покинутых  архивов или давних полузабытых изданий, дает знать о себе. Правда  вступает в свои права и непонятным образом попадается на глаза какому-нибудь  въедливому субъекту.  Из  тех,  кто  по Марселю Прусту исповедует:  «даже в рекламе мыла можно найти полезную информацию».  Субъект  прочтет страничку-другую и вздрогнет. Этого оказывается достаточно.  Всё остальное берет в свои руки Случай. Он и завершит историю  под звуки фанфар и барабанный бой. Но всё это после, после,  после…  Выпуск  книг,  открытие мемориальных  досок, воздвижение памятников…  После  – это когда комикс на время переродится в неонуар и последний «проклятый поэт» пополнит своим именем печальный «Клуб 27». Не считаясь  ни с авторитетом мэтров, ни с престижностью премий, ни даже со своей творческой судьбой. Например, перекодирует  на себя ахматовский миф, посягнув на период,  до сей поры невостребованный самой его созидательницей.  Этот проклятый поэт возьмет псевдоним  «Горенко» - биографическую фамилию Ахматовой, но осмыслит  ее ударением на Е.  И, получив  «горение», а не «горе», как предпочитала Ахматова,  дымком протестного мистицизма просечет  королевствование  femme fatale и подорвет доверие  к  протекционистским  стратегиям литературного Олимпа. По-норвидовски «смолистой головешкой в поле» обожжет своей молодостью  поэзию 1990-х и как «огонь, одетый в дождь»,  подтвердит место Правды в  Судьбе и успехе писателя. Появление столь необычного персонажа в ахматовском мифе смахивает на демонстрацию собственной амбиции. Однако выбор невостребованного биографического  звена сильно напоминает дерзкий жест эстетического отторжения. Бросает тень на логику мифа, если вспомнить, что «Клуб 27» стоит на пути в вечность.    Да, статус  незаконной enfant terrible, этой кометы, вырвавшейся из  пространства  комикс-вселенной, потребовал полного погружения в чужую биографию.  Чтобы прочувствовать  ее как свою. И, переиграв под собственный выход за пределы сознания, оставить после себя «Королевскую шкуру шмеля» - поэзию. вызволенную «из провинций души». Не без влияния наркотиков, увы, которые, если и способствуют продвижению по длинной дистанции, то на коротком отрезке жизни.  Здесь это сказано для того, чтобы выразить свое огромное  «Жаль!»  Что ж, ведь и Ахматова на уровне отторгающего родства явила себя античной Дидоной, оставив несостоявшемуся Энею  надпись на своей изданной книге  - об отвержении поцелуя.
А в книге – строки:
          За плечом, где горит семисвечник,
          И где тень иудейской стены,
          Изнывает неведомый грешник
          Под сознаньем предвечной вины.