Смерть

   "Его в могилу провожал
    насмешек шквал,
    Иные хохотали просто бешено,
    И только я, лишь я один
    рыдал.
    Я так мечтал узреть его
    повешенным."
    ( Хилэр Беллок )

   Ранняя весна была неприютной.
Ещё ощущался холод зимы. На пустынной набережной было ветренно и прохладно.
   Свинцовые волны лениво накатывались на прибрежные камни и разбивались в брызги, которые тут же подхватывал порывистый ветер и рассеивал в воздухе влажной пылью.
   Воздух был сырой, пропитанный запахом гниющих водорослей и тины, выброшенных на тёмные, скользкие валуны.
   Солнце бледное и безжизненное, пряталось за сплошной пеленой низких, серых туч, не давая тепла, лишь подсвечивая изнутри тусклым, молочным светом.
   По набережной, сгорбившись и засунув руки глубоко в карманы старого драпового пальто, шёл одинокий мужчина. Воротник был поднят, но это мало спасало от пронизывающего ветра, который выл в чугунных перилах и свистел в щелях полуразрушенной беседки.
   Он казался случайным, лишним элементом в этом суровом, безразличном пейзаже, как выброшенное морем щепка.
   Взгляд его, уставший и рассеянный, скользил по серой глади залива, по редким, черным от сырости деревьям на берегу, по пустым скамейкам. Мысли путались, тяжёлые и вязкие, как прибрежный ил.
   Весна... Где она, эта весна? Где тепло и свет?
   Только в календаре да в назойливом чириканье пары воробьев, отчаянно дравшихся за кусочек хлеба у мусорного бака.
   Здесь же, на набережной, всё ещё царил холодный, тоскливый переход, ни зима, ни весна, а какое-то тягостное межсезонье, высасывающее силы.
   Он остановился у перил и почувствовал как холодный металл мгновенно проникает сквозь тонкую ткань перчаток к онемевшим пальцам.
   Вгляделся вдаль, туда, где небо сливалось с водой в одно мутную, серую бесконечность. Оттуда, с просторов залива, дул самый сильный, самый злой ветер. Он нес не обновление, а лишь сырость и тоску, напоминая о бесконечности и о том, как мал и временен человек перед лицом этой холодной, равнодушной стихии.
   Мужчина вздрогнул, не столько от холода, сколько от гнетущего чувства одиночества, которое накатывало сильнее волн.
   Казалось, весь мир замер в этом сером, ветреном ожидании, а он застрял здесь, на краю, наблюдая, как тяжёлые волны методично, без надежды разбивают себя о камни.
   Он достал из кармана смятую пачку сигарет, пытаясь дрожащими руками прикурить, но ветер тут же гасил слабый огонёк зажигалки раз за разом. Мужчина поднял голову,
оторвав взгляд от мокрых плит.
Навстречу к нему, преодолевая напор ветра, шёл другой человек.
   Тот шёл почти боком, прижимая ладонью к голове не то шляпу, не то кепку. Полы его пальто трепыхались, как крылья раненой птицы. Несмотря на сутулость, вызванную порывами и складки усталости на лице, мелькнувшем из-под поднятого воротника, черты были знакомы до боли.
   - Адоний! - вырвался у подошедшего голос, охрипший от ветра и неожиданности.
   - Арсений! - воскликнул в ответ другой, стараясь перекрыть шум ветра и волн.
Арсений подошёл поближе, наконец отпустил руку с головного убора, позволив ветру бесноваться в его седеющих вихрях.
   - Чёрт возьми, как же здесь продувает! Как хорошо, что нашёл тебя здесь. Я думал, ты уехал насовсем.
Он хлопнул его по плечу. Адоний почувствовал как неожиданное тепло от этого прикосновения и знакомого голоса начинает бороться с внутренним холодом. Он попытался улыбнуться, но получилось лишь кривоватое движение губ.
   - И я рад, - пробормотал он искренне, хотя голос звучал глухо.
   - Сегодня умер,- сказал неожиданно Арсений.
   - Кто?
   - Он.
   - Ааа, наконец-то. Своей смертью?
   - Своей.
   - Да... Наверное мечтал жить вечно.
   - Вечно никто не живёт.
   - Ты прав. Но забывают это.
   - Нечего здесь замерзать, давай зайдём в ту беседку, где нет ветра, вернее, где его меньше. Хоть слова услышать можно будет.
   Они повернули и пошли к беседке, подставляя ветру спины.
На полу беседки валялись окурки, пустая бутылка, обрывки газет...
   Адоний достал из кармана скомканную газету и расстелил ее на скамейке.
   - Садись, - пригласил он и сам сел рядом, отпуская воротник пальто. Они закурили и клубы дыма повисли в сыром воздухе, медленно смешиваясь с серым светом, проникавшем сквозь дыры в кровле.
   - Своей смертью, точно?- переспросил Адоний прищурившись.
   - Своей.., да. Вроде бы, - глубоко затянув выпустил струйкой дым Арсений. - Говорят сердце. Внезапно.
   - Где?
   - В кабинете. За столом.
Арсений стряхнул пепел, движение было резким, лишним.
   - За столом? Один?
   - Говорят - один. Помощник обнаружил. Дверь была не заперта.
   - Не заперта?
Адоний протянул слова и в его голосе зазвучала настоящая тревога, смешанная с недоверием.
   - Странно. Он всегда запирался.
Боялся всех и никому не доверял.
Они докурили сигареты и придавили окурки ногами.
   - Хорошо, что он умер.
   - Тираны умирают в марте. На нём... На нём печать проклятия народа. Тяжёлая ноша для любого сердца, - тихо проговорил Адоний.
   - Да, мёртвые не отвечают на вопросы, - сказал Арсений.
   Они медленно шли вдоль набережной. В небольшом заведении, куда они зашли, к удивлению, было людно и шумно.
Атмосфера была весёлая. Явно случилось что-то, чему они искренне радовались.
   Друзья заняли столик у дальнего угла, заказали выпивку и закуску.
   - Ты думаешь они тоже в курсе?
   - Иначе их здесь не было бы.
   - Боялся всех говоришь. А почему он боялся?
   - Боялся всех. И не зря. Страх был его воздухом и тюрьмой. Но время... Время достаёт даже из крепости, Сеня.
   - Ты думаешь.., это оно? Финал? Занавес?
   - Финал? Нет. Это антракт. Всего лишь смена декораций в этой бесконечной, кровавой пьесе под названием "Власть".
   - А мы? Мы-то что будем делать?
   - Делать? Адоний горько усмехнулся. - Мы ничего не делали. Мы молчали и допустили это. Мы удобрение для власти. Мы жертвы своего страха, слабости и безволия. У нас вечная отмазка "а что я могу?" А пока есть стадо, готовое на заклание, всегда найдется и мясник. Всегда.
И нам теперь остаётся выживать, пытаться уцелеть. Вон молодежь. Теперь их время, им разобраться - как быть...
   Официант принёс графинчик водки и закуску. Адоний наполнил до краёв две стопки. Стекло звякнуло о стекло сухим звуком.
   - Ну, за это...