Иерусалим на вкус бенефис на махане-иегуда

  Куда повести гостя, чтобы он не просто увидел, а вдохнул Иерусалим, пропитался его древним и суетным «климатом»? Конечно же, на рынок — Махане-Иегуда. Стену Плача и записки для священных щелей отложим на десерт: к Богу стоит обращаться на сытую душу, чтобы в порыве благочестия не перепутать спасение человечества с просьбой о лишнем килограмме спелой черешни.
Рынок «Махане-Иегуда» — это иерусалимская аттракция. Здесь не только покупают продукты и всевозможную домашнюю утварь, в основном изготовленную в подвалах арабских территорий и привезённую из Китая... Рынок — это возможность отведать кухни народов мира по цене значительно ниже, чем в городских ресторанах.
Огромное количество мелких «забегаловок» впечатляет своим разнообразием. Популярностью пользуются известные «базарные бренды», типа: «Азура», «Мами», «Грузинская хачапурня». Здесь же расположены известные во всём мире рестораны, получившие мишлен, — от ресторатора Асафа Гранита: «Махней Егуда» и «Шипудия».
В маленьких ресторанчиках можно запросто встретить знакомых, членов Кнессета, известных спортсменов, актёров — с аппетитом уплетающих хумус с питой и солёными огурцами, рис с фасолью и жареным луком, знаменитые азуровские котлеты, горячие из печи хачапури; отведать вкуснейшие грузинские колбаски — купаты.
Запить всю эту вкуснятину предложат натуральным свежевыжатым соком — граната, апельсина, моркови.
Возле лавки с соками моему гостю предложили стакан ярко-зелёной жижи — сок ростков пшеницы. Ужасный, противный на вкус напиток, чья популярность среди гурманов остаётся для меня величайшей загадкой Востока. Не всё полезное имеет вкус райских кущ: иногда путь к долголетию лежит через болото.
— Пей, — шепчет продавец с лицом пророка, — это вымоет из твоего тела всю пыль аэропорта и грехи всей твоей жизни. Промывает всё нутро и продлевает жизнь. Доказано.
Гость делает глоток. Его лицо приобретает выражение человека, пережившего самую страшную трагедию здесь и сейчас.
— Ну как? — спрашиваю я.
— Ощущение, — хрипит он, — будто я только что выпил мочу осла. Но, кажется, у меня начали открываться чакры...
В этот момент тишину прорезает крик пожилого иранца:
— Ицик, дай мне тряпку! — орёт он соседу через три прилавка. — Я должен немедленно вытереть свои яйца!
Проходящие мимо впадают в ступор. Ицик, не глядя, швыряет ветошь:
— Вытирай быстрее, Абрам, не перестарайся...
В Иерусалиме даже гигиена продуктов звучит как двусмысленный анекдот.
Возле рыбных рядов нас встречает курдский еврей, чей голос мог бы заглушить иерихонские трубы. Он выкладывает дораду на лёд с такой нежностью, будто это не рыба, а драгоценности из копей царя Соломона.
— Бой, яфейфия! — гремит он, завидев нас. — Ивети даг ахи тари ше еш ба-олам!
— Тода, аваль ани ло ба-книёт а-йом, — пытаюсь я отбиться от этой чешуйчатой страсти. — Ивети ореах ми-Русия...
Продавец картинно роняет руки, будто я только что призналась в ереси:
— Тави ото хена! — Он хватает рыбину за хвост, и она сияет в его руках, как серебряный скипетр. — Смотри, дорогой, ты в своей тундре такую рыбу не видел. Она не просто свежая — она только что плавала в Средиземном море. Она святая! Посмотри ей в глаза — в них больше правды, чем во всех предвыборных обещаниях!
Я откровенно устала переводить театрализованное представление наших «артистов рыночного театра». Но, кажется, моего гостя содержание нисколько не волновало. Он искусно демонстрировал талант гастрономического кашалота. Он не шёл — он фильтровал пространство.
Желудок — эта удивительная растягивающаяся мышца, подумала я. И в данном случае он превратился в чёрную дыру. Пока мы дрейфовали сквозь ряды, в его бездонную пасть ушли: три вида оливок, ломтики пастромы, горсть миндаля и столько сухофруктов, что из них можно было бы сварить компот для небольшого батальона.
Пятница на рынке — предшаббатний день недели — это настоящая плотность материи. Здесь заднице израильского гражданина решительно негде поместиться, поэтому мы пробиваемся бочком, работая локтями в стиле «синхронное плавание в густом хумусе».
У прилавка с орехами продавец, наблюдая за стихией потребления своей продукции, философски заметил:
— Слушай, мадам, я к вам обращаюсь! Передай своему другу: сегодня он обедать не будет. Пусть это пойдёт ему на здоровье, но скажите его совести, что я — лавочник, а не филиал Красного Креста, обслуживающий туристов.
Гортанно, с улюлюканьем, предлагают свой товар арабы. Их тут немало — и в подсобке, и в качестве продавцов.
— Геверет, у тебя пустая сумка. У меня самые дешёвые фрукты и овощи. Могу поднести...
...Приглашать моего гостя к обеду не имело ровным счётом никакого смысла. Решено было везти его в гостиницу, пока он не начал присматриваться к декоративным фикусам в кадках. Но иерусалимский рынок не отпускает добычу так просто.
На выходе мы наткнулись на знаменитую сырную лавку. Мой гость, чей аппетит, очевидно, подстегнул тот самый «чудодейственный» сок из травы, замер перед прилавком, как заворожённый.
Если вы думаете, что после килограмма орехов и колбасы он остановился — вы плохо знаете человеческую природу.
Там, среди сотен голов сыра, перепробовав всё, что ему предложили, он выбрал Banon — французский деликатес, завёрнутый в каштановые листья, который пахнет так, будто его выдерживали в подземельях инквизиции.
В придачу к сыру добродушный пекарь из соседнего ряда, видимо, поражённый масштабами этого «пищевого пылесоса», вручил ему свежую, ещё дышащую жаром печи халу.
— Шобы вам всё было на здоровье! — напутствовал продавец, а я поймала себя на том, что уже начинаю мыслить этими рыночными тостами.
С этим пахучим трофеем под мышкой и халой, сияющей в лучах заходящего солнца, как слиток золота, мы, наконец, покинули чрево Махане-Иегуда и поймали такси.
Гость, не смутившись, оторвал кусок подаренной пекарем халы — тёплой, как само солнце, — и густо намазал на неё этот пахучий «шедевр».
— Это деликатес! — прошамкал он. — Хотите кусочек?
В салоне воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Таксист, суровый мужчина с профилем библейского пророка, не поворачивая головы, лишь слегка повёл ноздрями, как гончая на опасном следу.
— Слушайте, уважаемые, — сказал он ледяным тоном, — я всё понимаю: Вечный город, святая атмосфера... Но скажите честно: вы с утра ели только фасоль или решили устроить в моей машине газовую атаку? Если вы не уберёте ваш деликатес, я высажу вас прямо здесь. Мне тяжело дышать.
Наш рынок уникален. Он может накормить до отвала, оглушить криками, шокировать и тут же влюбить в себя навсегда. Это Иерусалим — город надежд, молитв и неистребимого аромата восточных приправ, где никто и никогда не остаётся голодным.
Ведь Махане-Иегуда — это не про еду. Это про то, что в Вечном городе никто не может быть одинок, если у него в руках есть тёплая лепёшка. Иерусалим может не дать вам ответов на вечные вопросы, но он точно не отпустит вас с пустым желудком.

Н.Л. ©